Рубины на запястье

      Устал. Он устал.       Устал подниматься по утрам, вылезать из холодной, несмотря ни на что, постели.       Устал пытаться вслушиваться в речь других людей. Делать вид, что его хоть что-то волнует.       Устал натягивать привычную полуулыбку, когда уголки тонких сухих губ приподнимаются лишь на пару миллиметров, словно он мыслями умчался в другое место, оставив здесь только свою оболочку. Хах. Он и правда не обращает внимание на происходящее вокруг. Ходит рассеянный, что на него так не похоже, так что кажется, будто остальные стали что-то подозревать. Но он не беспокоится.        Им не наплевать, нет. Они всё же самые близкие его люди. Однако человек устроен так, что предпочитает не замечать, игнорировать неприятные для себя вещи, даже если всё происходит у него под носом. Проще не обращать внимание, может рассосётся само.        Он не против. Это не их вина.        Поэтому сейчас он смотрит на Сатору, показывающего очередной фокус со своей техникой. Да, он и впрямь многого добился. Преуспел. Стал сильнее. Забавно, он ведь и так сильнейший.       И если Годжо словно вырос ещё больше, то Гето… Гето кажется, словно он с каждым днём уменьшается. Он пытается казаться менее заметными, спрятаться, сжаться. Хочется свернуться в комочек, накрывшись одеялом с головой. Но он знает, что не поможет. От кошмаров не спрятаться так просто. Особенно если они внутри тебя.        — Эй, Сугуру, ты чего встал как вкопанный? — голос Сёко точно прорывается сквозь толщу воды, вырывая из мыслей, тянущих вниз. Приходится выкопаться из илистого дна, взять контроль над телом. Повернуть голову.        — А, так он так уже давно подвисает, — встревает Сатору, лениво бросая баскетбольный мяч в стену.        «Четыре месяца, три недели и два дня, если быть точным», — эхом проносится в мыслях. Странно. Он ведь не считал дни, не ставил крестики в календаре. Так откуда.?        — Слушай, Гето, ты хреново выглядишь, если честно. Почти не ешь, не двигаешься, не гуляешь, не выходишь из комнаты. Да я скоро голос твой забуду! В мешках под глазами пол холодильника поместится. Ты хоть спишь, а? — тихий, вкрадчивый голос Иэири сквозил беспокойством.        Сон. Да, спать ему и хотелось практически всё время. Глаза слипались, казалось, будто он отключится прямо на скамейке или, что ещё хуже, прямо на миссии. Однако вместе с тем его мучила бессонница. Парадокс, верно? Целыми днями ходишь в состоянии переваренного спагетти, а когда голова покоится на подушке, сколько часов ни лежи с прикрытыми веками, всё равно не поможет. Придётся вновь вставать по будильнику и плестись куда-то, имитировать жизнь. Влачить своё бессмысленное существование. Но он не особо и протестовал. Лучше уж так, чем видеть сны.        Раз в пару дней он всё-таки мог подремать, биологическая потребность как-никак. Однако было это ещё более мучительно, нежели метаться по кровати всю ночь, будучи не в состоянии забыться сном хоть на пару часов. Ведь перед глазами всегда вставала одна и та же картина.       Всё залито неестественно ярким белым светом. Стены, пол, потолок. Простыня. Из-под куска ткани выглядывают тонкие ножки. Висят. Безвольно мотаются. Стукаются при каждом шаге каблуки коричневых кожаных туфелек.       Тук-тук, тук-тук, тук-тук.       И больше ничего. Словно выключили все остальные звуки. Аплодисменты, шаги, скрип двери. Всё. Белый шум. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. И ничего кроме.       Только Сатору.       Он помнил его глаза раньше. Две голубые бесконечности. Сияющие, полные жизни. Смеющиеся. Переливающиеся на солнце. Темнеющие в гневе. Светящиеся тёплой голубизной в минуты радости.        Пустые теперь. Словно ничего не осталось больше. Чужие, не принадлежащие больше Сатору. Как у неживой куклы. Как наклейка искусственные.       Тогда Годжо предложил убить их. Всех мерзких обезьян. Он отказался, отговорил. Зачем?       Сугуру распахивает глаза. Ночь. Тишина.       Он устал, так устал.       Он не может, не может, не может. Справиться. Улыбаться. Забыть. Жить.       Умереть.       Он не может причинить своему Сатору ещё больше боли. Особенно сейчас, когда тот счастлив. Он не заслуживает такого.       Остаётся лишь оставаться рядом и выдавливать из себя жалкое подобие улыбки. Хотя внутри от этой каждодневной лжи всё отваливается, словно штукатурка со стен в старом полуразрушенном доме. Он должен стараться ради Сатору.       Но у него нет сил.        Он устал.        Он не может больше терпеть. Не чувствовать ничего.       Глаза распахиваются шире. Сугуру непроизвольно проходится языком по обветренным губам.        Есть только один способ почувствовать хоть что-то. Хоть на пару минут почувствовать себя живым. Человеком, а не манекеном.        Бить стеклянную тарелку он не будет. Слишком громко и муторно.       Идти за ножом на кухню рискованно. Могут услышать, да и он, вероятнее всего, забудет отнести его обратно. Кухонный нож в комнате при обнаружении непременно вызовет вопросы. А они ему ни к чему.       Сугуру бросается к столу. Адреналин в крови, тяжёлое дыхание. Руки дрожат в нетерпении, когда он роется в письменном столе. Уже не заботится о тишине. Плевать, если услышат. Неважно.       Наконец он находит в самом дальнем углу свой старый канцелярский нож. Жёлтый пластиковый корпус, слегка поцарапанный, приветливо поблёскивает в лунном свете.       «Лезвие слегка затупилось», — с неудовольствием отмечает он. И в чём-то испачкано. Глина, кажется.       Он роется в сумке в поисках антисептика. В темноте ничего не видно, так что времени тратится немало. Заветный тюбик обнаружен.       Сугуру садится на более-менее освещенный подоконник. Промакивает салфетку в спирте и начинает аккуратно тереть ею тонкое лезвие. Занятие расслабляющее, медитативное. Особенно если знаешь, что произойдет дальше.       Однако с каждым мгновением полоска металла темнеет всё больше, в некоторых местах покрывается чёрными пятнами. Чёрт. Видимо не стоило использовать спирт. Что ж, внешний вид значения не имеет.        Всё готово. Но есть один нюанс. Он не знает… куда.       После недолгих размышлений, вариант с внутренней поверхностью бедра он отмёл. Кожа там тонкая и нежная, так что туда он полезет когда потренируется. Наберётся опыта, так сказать. Потом. Непременно.        Предплечье. Да, идеально. Остановимся на этом варианте. К тому же, если кто-то заметит царапины, можно соврать про какого-нибудь несчастного бездомного котика, которому он пытался помочь выбраться из канавы. Ха, даже думать о таком противно.       Лениво проводит салфеткой по коже. Прислоняет нож.        Странное ощущение. Нет, боли он не боится. Она привычна, обыденна. Такова участь шамана. Однако никогда ещё он не доставлял её себе добровольно. Теперь всё будет по-другому. Это заставляет кровь бурлить в жилах, возбуждает. Он испытывает… азарт?       Первые царапинки неглубокие, на пробу. Не ранят, кончик оставляет лишь тонкую белую полосу. Дальше увереннее.        Глубже. Сильнее.

***

       По запястью, словно рубин, скатывается капля крови. Блестит в лунном свете, переливается красиво. Пульсирующая, острая боль. Облегчение. Недолгое, но ему многого и не надо.        Он оглядывает результат своей работы.       — Да уж, котёнок попался буйный, — хрипло смеётся он. Голос словно не его — лишенный эмоций, тихий, чересчур спокойный. Механический.       Стучит пальцами по подоконнику.       Тук-тук, тук-тук, тук-тук.