possession and exorcism.

Очередной свист хлыста над ухом. Очередной отзвук эхо от каменных сводов. Юджи не плачет. Юджи — заслужил. Мальчишка едва ли позволяет себе плакать, когда нестерпимо острое ощущение своей глубинной греховности поднимает его среди ночи, толкает в спину, подгоняет покаяться перед Богом. И смешная ведь ситуация — в своём грехе, который вреда не приносил никому в деревне, Юджи пытается исповедаться кратно больше, чем местные грабители или насильники. Еще один взмах. Во рту застыл рвотный позыв от боли, но Юджи не даёт себе дать слабину. Терпеть. Надо терпеть. Задушить демона в себе, не дать ему просто выйти наружу. Никто не должен знать. Никто и не знает все те долгие годы, что Юджи скрывается от самого себя.

***

— Славный мальчик, — впервые он слышит такое обращение к себе, когда ему едва-едва исполнилось четыре, впрочем, точный возраст сироты, как и его дата рождения — вещь туманная. Из беспризорников мало, кто знает свой возраст наверняка. — Я заберу его. Юджи не помнит друзей, не помнит их лиц или игр. Помнит только крики других сирот, когда какой-то — тогда еще незнакомый — мужчина уводит его из местной богадельни. Он никогда не делал ему ничего плохого. Учил читать, писать, помогать по храму, и на примере этого человека — позже он стал называть его тятькой — Итадори ещё тогда понял, что помогать людям ему нравится. И еще больше ему нравилось видеть лица людей, которые выходили из храма после проповеди. Приходить ему на них еще не разрешалось — слишком много нужно было учить и читать — но Юджи нарушал порядок, прятался в кустах местных садов и наблюдал. Воодушевленные лица, счастливые лица, просвещённые. — Когда я уйду на покой, этим заниматься будешь ты, — Итадори замирает, обнаруженный в своём маленьком укрытии, и поворачивает голову, смотря пристыженно на тятьку снизу. Тот лишь гладит его по голове, — но до того времени ты должен научиться. И Юджи учился. Ночами сидел за книгами, писал, заучивал проповеди, готовясь к своему предназначению, которое он любил — помогать людям на их пути. Он был благодарен Богу за то, что Он открыл ему этот путь служения и дал по нему пойти, начертал ему дорогу, позволил её осилить. Никто не знает, где Итадори оказался бы, не забери его тятька оттуда. Тятька умер, когда Юджи исполнилось двенадцать. Плакал он долго. Не отходил от гроба все дни, пока местные не перестали приходить в храм, чтобы попрощаться с настоятелем церкви. Задавался вопросом: что с ним будет теперь? Но, к его удивлению, не изменилось почти ничего. Храм продолжал посещаться каждый день, проповеди продолжали читаться, а хор продолжал исполнять свои прекрасные песнопения. В один день Юджи дорос — его назначили чтецом, установили время чтения молитв, и это был самый счастливый день в его жизни. День, когда он взошел на кафедру, открыл Писание и открыл рот. В текст он почти не смотрел. Помнил всё, знал всё, смотрел в глаза каждому присутствующему, а к концу проповеди ощущал себя выжатым, но — довольным. В глазах чужих видел многое: интерес, жажду исповедаться, сострадание, даже гнев, который, однако, часто к концу менялся на благоговение. Ему было трудно. Горло болело, а ноги тряслись от волнения и страха ошибиться, не справиться с самым важным для самого себя делом. Однако, его хвалили, и Юджи был счастлив, пока не оставался наедине с самим собой в своей келье, отдаваемый на съедение порочным страстям. Как же так — он ведь праведный, искренний, любит Бога и своё дело, никогда не зарился на чужое и ни о каких грехах не мыслил, только… Только вот с самого момента, как Юджи себя помнил, он знал, что с ним что-то не так. Знал, когда по первой и молодой дурости вместе с послушниками сбежал из Храма гулять по городу, что хорошим это не кончится. Юджи узнал себя во грехе — не сам, увидел. Что-то нечеловеческое внутри связало его горло, заставило сердце и внутренности задрожать от трепета, когда — будь проклят тот день! — они ступили на территорию, полную греха. — Содом, — сказал он тогда друзьям, тушуясь и прикрывая лицо тканью, но смотреть продолжил. Ужас сковывал его душу и много ночей спустя: правда была в том, что лицезреть этот содом было ему приятнее, чем первый невинный поцелуй в щеку с девушкой. И это — отвратительно. Итадори отвратителен. Грех. Юджи избавляет от греха, наставляет на верный путь, а самого себя отдал на пожирание самому страшному: порочной похоти, к которой склоняются лишь самые падшие из мужчин. Изо дня в день в поисках какого-то успокоения, в поисках избавления, он спускался из монастыря в храм, где молился, просил прощения, каялся. Этого было мало. Этого было чертовски мало. В восемнадцать он с ужасом уставился на плеть. — Иногда, с некоторыми грешниками это делать необходимо… — со скорбью в лице сказал ему новый настоятель, — только через настоящую боль мы можем изгнать дьявола. Итадори серьёзно кивнул. И вернулся за ней ночью, решая испробовать на себе. Боль была такой, что он свалился на колени, ткнулся лицом в каменный пол и прокусил губу до крови, лишь бы не закричать, лишь бы не издать ни звука, ни привлечь кого-то… И замахнулся снова, да так, что ноги свела судорога — уничтожающая и яркая. Юджи тогда прочувствовал своего демона: огромного, по всему телу разошелся, гад. И решил изгнать его, во что бы то ни стало, даже когда крепкая спина стала похожа на исполосованную кожаную выделку. Он заслужил. Он грешен.

***

В шесть часов вечера его ожидала новая проповедь. Уже привычная ему рутина, по-прежнему любимая, не прекращалась никогда, но Юджи был рад. Дети, которых он помнил совсем крохами, приходили теперь вместе с родителями сами, улыбались ему, слушали, запоминали каждое слово и молились вместе с ним, а их родители смотрели на чтеца с ответной гордостью: — Мы помним Вас еще совсем ребенком, когда вы только-только начинали петь в хоре. Итадори им кивал, улыбался совершенно искренне. Он всё ещё был счастлив, выбрав этот путь. Двери храма закрылись, и Итадори открыл Писание, начиная читать уже отпечатавшиеся на подкорке мозга строки под тихое пение певчих. Слова лились из него чистой, светлой рекой, похожей на горный ручей — ледяной, одичавший, но не загрязненный человеком. Миряне любили его слушать; его слова успокаивали их сердца и метания. Юджи поднимает голову от текста, выдыхает, прежде чем продолжить с расслабленной улыбкой, но не может сказать и слова. Что-то смотрит в него. Там, наверху, словно видит его душу так, как будто её разложили на ладони, подобно книге. Читают. Между колонн второго этажа, куда вход разрешен только служителям, на него смотрят два красных горящих глаза. Итадори сглатывает, смотрит туда снова и видит пустоту. «Прости меня, Господи» — думает он про себя и продолжает читать. Ночь он не спит, мается, боится. Показалось? Он никогда не бредил, даже сны ему не снились. Неужели все его просьбы и молитвы не услышаны? Неужели эти шрамы на спине — малое наказание за его страшный грех? Мало. Конечно, мало. Бессонной ночью он опять спускается вниз, к кафедре, и читает там для себя всю ночь, обновляя старые и свежие, почти затянувшиеся шрамы, новыми. На следующий день его кошмар не успокаивается — во время чтения вечерней проповеди он снова видит их, но уже ближе. Будто кто-то стоит среди скамеек, смотрит ему внутрь, пытаясь вытащить и сожрать сердце на глазах самого Юджи, но миряне его будто не видят. В этот раз он не сбивается. Настойчиво читает дальше, пока морок не уходит. И спит спокойно. Впервые ему снятся сны, содержание которых он упомнить не может, но просыпается он, почему-то, с улыбкой на глазах.

***

Через неделю он молится с прихожанами, выслушивает их просьбы, отпускает всех домой и уже хочет уйти в келью, заняться переписыванием старых пергаментов на свежую, хорошую бумагу. Но уйти не может. Странный скрежет заставляет его обернуться в холодном поту, и уставиться в пустой, темный неф. — Кто здесь? — дрожащий голос отражается от холодных каменных сводов эхом. Вокруг одной из колонн обвивается рука, зловеще украшенная длинными когтями, и ведет по ней с нажимом до каменной крошки, вызывая вновь страшный скрежет. — Покажись! — Юджи кажется, что его голос стал смелее с прошлого раза. Евангелие в руках заметно тяжелеет. — Ты уже видел меня, — появившееся из-за колонны лицо с горящими глазами и широкой улыбкой Итадори и правда узнает — это он. Оно. Чем бы оно не представилось, хорошего от него ждать не стоит, — Прекрасная молитва, Итадори Юджи. Чтец видит, как существо медленно выходит из тени под слабый лунный свет, пробирающийся через витражи. Он видит шаги, но не слышит их. Когда создание приближается, он может наблюдать и странные ломанные узоры на его лице — это существо точно не останется не замеченным в толпе, однако слышит он о таком впервые. — Как ты ходишь по святой земле?.. — непонимающе уточняет он, спиной всё больше опираясь о кафедру. Существо улыбается снова. — Святость земли питают не твои проповеди, чтец. А вера людей, что ходит в этот храм. — Демон! — Юджи выплевывает это так, словно очевидный факт способен кого-то оскорбить. Незнакомец на секунду замирает с удивленным лицом, а затем тянет улыбку снова, обнажая острые — все до единого, заточенные — зубы, и кладет ладонь на грудь. — Слава идет впереди нас, — демон испаряется прямо перед глазами и возникает на перекладине почти что под крышей храма. Одна из его ног согнута, вторая свободно свисает вниз. Вид у него глубоко заинтересованный. Он веселится. Юджи, в глубине своей души будучи безобидным, обомлел. Что ему делать? Он никогда никого не изгонял, более того — не верил в существование подобных… созданий. Но и опасности прямой от него не чувствовал. Конечно, было страшно — но страх тот лишь от встречи с неизведанным, потусторонним: эти красные глаза, в которых полыхали отблески адского костра, с когтями — даже на вид — острее любого кинжала, напугали бы даже архидьякона. — Зачем ты пришёл сюда? — наконец, спрашивает он и выдыхает, пытаясь прийти в себя. Спокойно, Юджи, спокойно. Верь в себя — только вера способна отпугивать этих тварей, совращающих людей на грех и блуд. Он обходит кафедру, стараясь не сводить взгляда с перекладины, и кладет книгу обратно. Наверняка, что-то необходимое он в ней найдет, нужно только время… — Послушать тебя, — демон продолжает качать ногой в воздухе, — И почему это ты обращаешься ко мне на «ты», а? Мальчишка вроде тебя должен знать, что демоны живут много дольше обычных людей. Прояви капельку уважения. Итадори нервно смеется. — Уважение? К демону? Ты уничтожаешь и пожираешь людской род! — вместо черта на перекладине черный дым, и Юджи пугается, когда тот оказывается прямо перед ним из ниоткуда, упираясь когтистыми ладонями в священное писание. — Не видел тебя злящимся в твоих проповедях, — демон тихо, низко рокочет. Глаза его блестят кроваво-красным из-под полуприкрытых век, а зубы сверкают белым, острым — точно выгрызет шею одним укусом, — покажи мне ещё подобного, чтец. Точно — не человек. Люди такими быть не могут. — Покажу, — решительно отвечает Юджи, отстраняясь от чужого лица, — как только найду необходимую молитву, чтобы изгнать тебя из этого места. — Ой, да ладно тебе, — то, с каким счастливым лицом демон закрывает священное писание, отдается в голове Итадори непониманием и чувством, будто его обманывали всю жизнь. Как он может трогать святые реликвии и не сгорать в ту же секунду?.. — я, между прочим, к тебе не просто так зашел, а по делу. Можешь называть меня Сукуной, а то неловко как-то — я ведь о тебе знаю всё. И садится самодовольно на кафедру, закинув ногу на ногу. В смысле — всё?.. Даже мысли?.. — Даже мысли, — демон, назвавшийся Сукуной, снова довольно и хищно скалит зубы. Так вот, зачем он приходил. И откуда это чувство — будто в голове и душе всё переворачивается вверх дном… — У меня не может быть дела с таким, как ты, — Юджи отрезает резко, грубо, защищая до конца свою веру, — убирайся, пока я не позвал… — Кого, помощь? — демон заливается громким смехом, и Итадори становится еще тревожнее — если услышат и придут, беды не избежать, — не смеши меня своими сопляками на передержке. Из всех, кто находится при вашем храме, ты тот, кого мне следует опасаться больше всего. Но даже так… Навряд ли у тебя хватит сил против того, кто ходит по земле уже тысячу лет. — Не смей оскорблять священнослужителей, — терпение у Юджи на исходе, и он готов начать действовать да хотя бы с первым попавшемся под руку крестом — подействует это на тысячелетнюю тварь или нет, его это волнует мало. Неужели демон имел в виду то, что его вера сильнее всех, кто здесь живет?.. Ложь. Очевидная ложь. Дьявол уже принялся влезать к нему в душу своими нечестивыми комплиментами, стараясь расположить к себе. Юджи не настолько глуп… Это очередная проверка, и он её пройдет. — Не с того мы диалог начали, — Сукуна скучающе вздыхает и перебирается через кафедру быстрым перебрасыванием ног. Уже одно это действо смахивало бы на недельное отмаливание грехов, — я не собираюсь никого убивать. Ну, пока. Я бы даже сказал, что хочу предложить тебе сотрудничество, сопляк. Юджи, собирающийся уходить в келью, выгибает бровь в возмущении. Там средств защиты у него будет всяко больше. — Ты уповаешь, будто бы твоё намерение никого не убивать должно расположить меня к тебе? Сукуна закатывает глаза, обдумывая чужой вопрос, и отвечает с усмешкой: — Ну, да? — Изыди, — Итадори фыркает и, забрав книгу с собой, собирается уже уходить, но демон снова появляется перед ним из дыма, преграждая путь. Юджи начинает раздражаться. — Ты даже не выслушал меня, — когтистый палец больно тыкает в грудь, — я ведь и тебе хочу предложить помощь… Юджи душит в себе какой-то ребяческий порыв ударить демона в лицо, но любопытство берет над ним верх. За простой разговор он еще сможет отмолиться и очиститься перед Богом. — Мне не нужна помощь от подобного тебе. Любой сговор с той стороной — уже смертельный грех. Лицо у Сукуны скучающее. Он убирает коготь, даёт Юджи пройти мимо, лишь вслед бросает тихое: — Ну, если ты и правда хочешь, чтобы твой грех навечно оставался при тебе, жрал совесть изнутри и ковырял веру… Твоё дело, конечно, — и неопределенно ведет рукой, пряча хитрую улыбку, прежде чем ложится на скамью, — если ты не против, я здесь прилягу. На улице довольно сыро. Итадори замирает. Откуда он… Глупый вопрос. На проповедях он всего его изучил, прочитал от корки до корки. Знает и про тайны, и про то, за что стыдно, и о том, что знает только Юджи. Нечестно. Он не должен знать об этом. Но кто, если не демон, лучше всего знает о грехах? Ложь. Очередная уловка. Так даже самых праведных заманивают в сети дьявола. Вот он, лежит довольный на святой земле, и ухом не ведет, только присвистывает тихо. — Что… — голос его по первой слишком тих. Юджи прокашливается, но Сукуна и без этого прекращает издавать любые звуки и даже двигаться. Попался, — что ты хочешь взамен? О, он пожалеет об этом. Он очень сильно пожалеет. — Рад, что ты спросил, — демон медленно садится на скамье, чтобы после подняться на ноги, и подзывает к себе пальцем. — Я не буду никого убивать, обманывать или красть, — предупреждает его чтец, с опаской подходя. — Нужно мне это от тебя… — Сукуна придирчиво оглядывает чтеца с тихим цыканием и вновь улыбается, опасно зажимая его возле кафедры, — Я о другом. Видишь ли, в наше время уже не найти действительно верующих… --…так? — Юджи невнятно уточняет, вжимаясь неосознанно в поверхность. — А я своего рода охотник за такими праведниками. Но ведь и тебя праведником назвать нельзя, — острые зубы, как у какого-то зверя, снова пугают, показываясь во весь ряд. Сукуна шепчет, наклоняясь ближе, — с твоими-то мечтами о мужском теле… — Замолчи! — Итадори дергается вверх, почти что отшатывается в сторону и краснеет, смотрит в упор. Демон ликует, радуясь своей маленькой победе. Только сейчас чтец заметил, но под его горящими глазами открыта еще одна пара — таких же красных, таких же завораживающих — и они смотрят прямо в его неотрывно, выжидающе. Так ведет себя хищник, нанеся смертельную рану. Стоит в стороне и ждет, когда жертва сдастся на милость смерти. — Ты врешь! — врет самому себе Юджи, пытаясь отогнать жуткую правду о том, что демон и правда увидел всё. Краснеет, задыхается от гнева на самого себя, но принимать не хочет. Гордость не показывала свой нос, пока Итадори думал об этом в себе. Но теперь, когда его уличает в грехе другой… И кто? Демон? — Разве?.. — Сукуна снова обходит колонну, снова царапает когтями камень, оставляя незаживающие следы, — вот уж не думал, что мои отточенные таланты впервые дадут сбой на таком сопляке, как ты. Он останавливается прямо по центру нефа, напротив кафедры, и убирает руки в карманы собственных брюк. — Но более я торговаться не намерен, — лицо озорливого до этого демона становится в миг серьезным, а по спине Юджи пробегают мурашки. Маска. Обманчивая, манящая, такая человечная, что Итадори и правда подумал, что сможет с ним тягаться. Что сможет победить, — твой ответ, чтец. Я жду. Время моё стоит дорого. Странное ощущение тянет живот вниз. Юджи не может согласиться — просто не смеет, хотя бы по той причине, что стоит сейчас на том месте, откуда несет людям веру и надежду. Юджи не может согласиться, потому что боится; потому помыслить не может о том, что случится с его душой после. Он даже не знает, выживет ли. Демон своих требований полностью не озвучил, и соглашаться на подобное — дикая глупость. Но, возможно, в обмен на какую-то часть души он смог бы смыть с себя тот грех, от которого пытался отмыться всю сознательную жизнь. — Я отказываюсь, — стены храма словно насмехаются над его отказом, даже не отдавая голос эхом, — Уходи и никогда сюда не возвращайся. Сукуна ему не верит — это видно. Насмешливый взгляд, который читает согласие в глазах, уступает слуху. Отказывается — так тому и быть. — Дело твоё, Итадори Юджи, — и, безо всякого дыма, он просто разворачивается и уходит. Чтец еще долго смотрит на приоткрытую дверь, ждет заползающих оттуда теней, что сожрут его вместе со всеми его мыслями. Падает на пятую точку, покрывается потом и плачет до самого рассвета. Он дал демону ступить на эту землю и отпустил его просто так восвояси. Дал себя коснуться. Что же он за праведник после этого?..

***

Вида после этого случая он не подаёт. Продолжает читать с кафедры, слушать людей, держит обманчивую улыбку и ждет чего-то, чего сам не знает. Всё пошло наперекосяк. Юджи стал запоминать свои сны, что каждую ночь терзают его тело так, что просыпается он в поту, горячем и полном похоти. В этих снах он получал то, о чем так долго и страстно мечтал. В этих снах ему бы никто и никогда не доверил нести в люди слово Божье. В этих снах ему было так хорошо, что просыпался он с чувством полного удовлетворения, снова и снова находя на животе подсохшее семя. Днем и ночью он стоял на коленях в молельной комнате, умоляя Господа простить его и отпустить, дать ему знак. Он не справился даже под гнетом плети. Он не прошел проверку, споткнулся на самом важном и, что било больнее всего — внутри он согласился с этим демоном: Это правда было тем, чего он так хотел. Самое сокровенное и желанное, отдающее грехом от и до. «Но ведь и тебя праведником назвать нельзя…» — снова и снова крутятся в голове чужие слова. Сначала Итадори их отрицал, выгонял из головы, но как назойливые мухи они возвращались снова, кружили вокруг, доводили до следующей стадии — торгов — и в этих торгах Юджи так же с треском проиграл. Всё меньше людей приходят к нему. Всё меньше прихожан хотят получить помощь именно от него, потому что свет в глазах Юджи, по их же словам, иссяк. Некоторые сами спрашивали: нужна ли ему помощь. Только помочь никто не мог. — Хватит… — Итадори опускается на колени перед кафедрой и крестом, хватает себя за волосы, изводясь на рыдания и на жалость к самому себе, — зачем ты посылаешь мне такие испытания? Что я сделал? В тишине ответом ему служило только эхо собственных криков. — Я не могу так больше. Не могу спать — я запретил себе, чтобы не уподобляться греху больше; не могу есть, потому что аппетит пропал от самоотвращения. Ты хочешь, чтобы я убил себя? Скажи! Лицо Христа ответа не дает никакого. — Я потерян… — Юджи смотрит между собственных колен в каменный пол, — сошел с пути. Не знаю, чего хотеть, что отрицать. Я не могу быть тем, кем я не являюсь — это притворство, лицемерие. Я не могу быть праведником и говорить людям быть собой, быть счастливыми, когда я сам потерял это счастье много лет назад… «Я иссяк» — хочет сказать хотя бы шепотом, но боится. — Я больше не хочу притворяться, — только эти слова проговариваются легко, словно Юджи снимает с себя слишком тяжелый крест, — Я…согласен на сделку. Тишина давит на барабанные перепонки. Нет ни смеха, небеса не разверзлись громом и молнией. Итадори не слышит шагов, не слышит даже чьего-то дыхание. Нет даже скрежета чужих когтей. Он боится обернуться, но оборачивается — встречается с пустотой. «Уходи и никогда сюда не возвращайся» Так он ему сказал. Как вызывают демонов? Юджи не знал, никогда не интересовался. Позвать по имени? Крикнуть? Принести кровь в жертву? — С… — имя произнести страшнее, чем всю ту речь, что он выдал перед Богом. Итадори жмурится от, очевидно, волнения, — Сукуна. Ты же слышишь меня. Снова тишина. И вокруг так же — никого. Юджи бьется лбом о каменную ступень, пытаясь изо всех сил удержать рыдания. От него отвернулся даже чертов демон! Кто он после этого, отвергаемый и Богом, и Дьяволом?! — Признаться, я за тобой наблюдаю с того момента, как ты выдал всю свою животрепещущую тираду. Чтец не верит своим ушам. Слезы засыхают, щекочут замеревшие щеки, когда он медленно поднимает окаменевшее лицо от пола. Сукуна сидит на кафедре, закинув ногу на ногу, и пытается что-то выгрызть из-под собственного когтя. — Ты… — Я всё слышал, — демон слезает с кафедры и опускается на корточки перед Итадори. Если бы у самодовольства было лицо, то это точно было бы оно, — и я вовсе не обязан был приходить, сопляк. Юджи кивает, понимает: каждое его слово теперь на вес золота. Один шанс, который может всё перевернуть. — Если ты слышал, то… — «чего ты от меня хочешь?», хочет спросить Итадори, ведь он уже озвучил главное. Он согласен на сделку. — Повтори это. Мне в глаза, — это не необходимый пункт, но чтец чувствует, что демон очень, очень любит потешить своё самолюбие. Вдох. Выдох. — Я согласен на сделку… с тобой, Сукуна. Секундное молчание — даже эхо замерло — и Юджи снова видит эти зубы. Острые, длинные, готовые вонзиться ему в шею прямо сейчас и выгрызть через неё сердце. Он громко сглатывает, ожидая чужой ответ: готовится и к согласию, и к отказу, которое продиктовано лишь желанием посмеяться над ним. — Отлично, — Сукуна тянет слово тихо, опасно, почти что рыча, и у Итадори снова прокатываются мурашки. — И…что теперь? — Неси свою книгу.

***

Библия с тихим гулом ложится на кафедру, будто бы смахивает с той столетний слой пыли, которой там никогда не было. Сукуна с еле заметной улыбкой косится на него, проводит пальцами по корешку с прищуром и открывает её, листает, будто знает наизусть, и останавливается на одной из молитв: — Читай. Так, как читаешь свои проповеди. Чтец встает за кафедру, пробегается глазами по первым строкам, всё еще не совсем понимая, что происходит: — Vade retro, Satana… — и снова бросает взгляд на Сукуну. Он хочет, чтобы его изгнали?.. — я не понимаю. — Читай, — демон повторяет снова, встает позади священнослужителя и чего-то ждет. Итадори сглатывает снова, моргает и хмурится, но начинает молиться: — Светит мне пусть Крест Святой… — чтец останавливается, когда ощущает ладони и острое покалывание когтей на своей талии, но не даёт демону снова повторить своё громкое «читай», лишь тихо выдыхает. Он монах. Никто никогда не трогал его так. Такая реакция вполне понятна, — Древний змий да сгинет злой. Сукуна одобрительно мычит — не трудно догадаться, что он, как и всегда, довольно улыбается, пока ведет ладонями ниже, по бедрам, сжимает те, прихватывая когтями рясу. Юджи краснеет, по ощущениям, до шеи, когда до него доходит, что демон задирает её вверх, обнажая его ноги. — Сатана пускай отыдет… — глаза чтеца почти слезятся, когда перед глазами он видит текст, что видел так много раз; книгу, что держал и на которой молился изо дня в день, пока его жадно и безобразно лапали. Тень чужой головы пропала, и Юджи испугался, пока не понял через секунду — демон опустился. Опустился, чтобы оставить яркий след от зубов на ягодице. Грязно, грязно, грязно, неправильно, чертовски неправильно! Нужно отказаться, нужно изгнать его — этим же, черт его бы побрал, Юджи сейчас и занимается! Так почему оно не работает… Мысли плавно утекают из головы, а ноги начинают дрожать, когда там, в месте, где Итадори никто и никогда не трогал, ощущается горячее дыхание и такой же горячий язык. — Я не слышу, — голос приглушенный, но такой же властный. Он смеется?! Хочет, чтобы Юджи читал, пока… — Я не могу, — в слезах признается скорее себе чтец, понимая, что больше наслаждается происходящим, чем пытается отогнать, — не могу это читать. Движение позади останавливается, будто бы намекая Итадори готовиться к скорой мучительной смерти. Сукуна позади поднимается, прижимается к его спине, давит, заставляя руками упереться в кафедру, и шепчет на ухо так, что Юджи понимает вмиг настоящее значение слова искуситель. — Читай… — мягкий, нежный поцелуй оставлен на его виске. Язык слизывает слезу, — или мне тебе помочь? Хочешь, чтобы Я прочитал текст Священного писания? Какая глупость, богохульство. — Нет-нет, — Юджи почти задыхается, когда чувствует уже чужие пальцы сзади. Память об острых когтях всё еще свежа — им был не страшен даже камень — но сейчас они были до странного неощутимы, — я сам… Сам смогу— Когда первый палец по слюне входит внутрь, Итадори замирает с раскрытым ртом. Он никогда не проделывал с собой такое. Всё, о чем он желал, о чем боялся помыслить, сейчас происходило с ним. Жар от чужих губ, касавшихся кожи шеи, опускался ниже, по всему телу, замирал в животе и плавил его так, как не плавили даже самые горячие сны. — Продолжай, — снова приказывает Сукуна, второй рукой обхватывая чужое лицо. Он пихает ему в рот пальцы, играется с языком — что так долго и много читал молитвы, отпускал другим грехи — и Юджи не может удержаться, стонет, закатывая глаза и теряя все мысли из собственной головы. Текст плывет перед глазами, но он ему уже не нужен: молитву Итадори помнит наизусть. — Суета в меня — не внидет… — старается произнести он как можно внятнее, удерживаясь от того, чтобы сжать чужие пальцы губами и не думать о том, как хорошо и — уже — полно ощущается в нём только один палец. Демон прекращает вылизывать и кусать его шею, отстраняется, давая возможность вдохнуть, и Юджи коротко жалеет об этом, пока не понимает, что Сукуна возвращается в прерванному действию. Снова опускается, чтобы продолжить его вылизывать, не вынимая пальца. Язык обводит кольцо мышц, смачивает то слюной, пытается протолкнуться рядом — сделать всё, чтобы святоша расслабился и принял его. — Злом меня да не искусит, — Итадори переходит на громкий шепот, склоняясь и упираясь локтями в кафедру, расставляя ноги шире; и тогда демон палец убирает, всё своё внимание концентрируя на языке. Юджи стонет в голос, вздрагивает от частых и быстрых движений, оттого, насколько ощущается всё это сейчас. Мокрым и непотребным, грязным, недостойным праведного человека. Но как же ему было хорошо. С каждой секундой его толкало вперед, к какому-то неизвестному обрыву, куда хотелось сорваться. С каждой секундой язык двигался всё быстрее; губы то отстранялись, то прижимались, вылизывая его так хорошо и тщательно, что Юджи начинал задыхаться, дергаться. Он мечтал прикоснуться к члену, что сейчас стоял колом, мечтал познать этот грех, окунуться в него всем телом и продать свою душу, лишь бы эта пытка закончилась. — Я сейчас-- — вне молитвы Итадори скулит, сжимает пальцами собственные волосы и отпускает, не в силах понять, куда ему деть свои чертовы руки, куда деть всего себя, потому что хотелось кричать и метаться по всей кафедре. Еще немного, еще чуть-чуть, пара секунд и… Пытка прекращается, когда Сукуна отстраняется от него снова, резко поднимается вперед и хватает чтеца под челюсть, прижимаясь к чужой спине грудью и поворачивая лицом к себе. Его палец — уже два — снова внутри, двигаются быстро, давят куда-то туда, отчего Юджи дергает ногой, пытается раскрыться больше, получить больше. — Читай! — демон рычит ему в раскрытый рот, ловит его дыхание собственным и не прекращает двигаться, только вот у Итадори все мысли потеряны где-то далеко. Последняя строчка, последняя строчка… Лишь бы он не останавливался, лишь бы не прекра— — Чашу яда сам да вкусит, — скулеж из его губ распознал бы только знающий строки, но Сукуна ведь и так всё понял. Он пользуется открытостью чужого рта, целует его глубоко и полно, толкая язык куда-то к самой глотке, пока пальцы разводят внутри ножницами. Юджи закатывает глаза, ощущая на себе почти что всё давление и вес его тела, стонет, отдавая рот на съедение и кончает с этими последними строками, чувствуя, как вся святость из него выходит вместе с семенем. Голова будто бы дымится. Его мутит, но чувство чужого возбуждения ударяет куда-то поддых: Итадори чувствует тяжесть на своей пояснице, горячую и нетронутую. Сложно сейчас бороться с самим собой, но эта тяжесть была желанной. — Умница, — Сукуна комментирует окончание молитвы с довольной улыбкой, слизывает слезу с чужой щеки, не вынимая пальцев, — Вот это я понимаю, святоша… Ты правда знаешь все молитвы наизусть? — З-замолчи… — жар смущения снова обжигает щеки, но Юджи не может врать самому себе: никакой он теперь не святоша. Падший человек. — И не собираюсь, — демон подтрунивает над ним снова, играясь на совести, — но наш договор не завершен. Я своего удовольствия не получил. Итадори догадывался — конечно, он же не конченый идиот. Сукуна говорил тогда, в их первую встречу, что он охотится за такими святошами. — Так, значит… — чтец сглатывает, — ты сожрешь меня? На лице демона, впервые, непонимание, которое тут же сменяется смехом — громким и зловещим. — Что за бредни? Нет, конечно, — свободная когтистая ладонь впивается в чужие волосы и давит, заставляя лицом ткнуться в самый угол кафедры, — я собираюсь тебя хорошенько оттрахать. Ну и потом, может, сожрать, если ты мне не угодишь. Страх бьется внутри него, страх становится громче, точно колокольный звон. Страх, с которым Итадори встречался задолго до их встречи — когда он становился рабом своей греховной жажды, то чаще всего представлял себя принимающим грех, но никогда не думал, что это осуществится. Он ведь не женщина, и для подобного непригоден. — Вот уж, непригоден… — Сукуна усмехается, растягивая его пальцами и дальше. После оргазма дело пошло заметно быстрее, — а эта дырка тебе для чего, сопляк? — Не лезь ко мне в голову! — Юджи повышает голос, но это выглядит жалко в его положении. Демон его игнорирует, нависает сверху, вновь припадая острыми зубами к шее, присасывается к коже губами, и святоша просто не может игнорировать тот факт, что от этих прикосновений по телу бьёт током, мурашками, всем сразу, — Пожалуйста… «Пожалуйста» значило «не лезь ко мне в голову», Юджи считал это преступно нечестным. Не сейчас, пока он и так в полном смысле этих слов раскрыт перед Сукуной полностью. Но для демона это было призывом. «Пожалуйста». Ему еще никто таких слов не говорил — только как мольба перед смертью. — Что ты сказал? — Сукуна замирает, шепчет в его ухо, даже прекращает двигать пальцами, и от осознания того, что какое-то такое маленькое и простое слово, как «пожалуйста», может партнера завести, Юджи обомлел. Сглатывает. Собирается с мыслями. Произносит тихо и совсем сипло: — Пожалуйста… — Сопляк… — Сукуна низко рычит, обнажая наточенные зубы. Итадори поворачивает голову и видит только то, как четыре ярко горящих глаза в тени храма смотрят на него так, будто готовы разодрать его в клочья. Сейчас становится действительно страшно за свою жизнь. Больше пальцы его дырку не трогают, но Юджи чувствует что-то иное — горячее и влажное, что пытается протиснуться внутрь, и от этого больно. — Ты же не собираешься… — наивный вопрос, Итадори закрывает рот, получив полный ярости взгляд в ответ. Собирается. О, еще как собирается. — Черт бы тебя, — на чистой слюне и энтузиазме войти просто не получается. Не желай Сукуна бы получить простое, механическое удовольствий — он бы не задумывался о такой простой вещи, как смазка. Словно насмехаясь над всей ситуацией, на краю кафедры стоит сосуд. Юджи по запаху, после звука открытия, понимает — миро, — Так-то лучше… Демон масла не жалеет совсем, оно ему ни к чему. Это даже иронично, что грехопадение Итадори сопровождается храмовым алтарем, Библией и священным маслом. «Лучше так» — думает Юджи, пока чужие пальцы продолжают толкаться в него вместе с жидкостью, потому что после, не желая больше терпеть, Сукуна толкается в него резко, на всю длину, явно с намерением разорвать его на части. Юджи кричит так, что эхо звенит в ушах еще долго. Для Сукуны это — песня, которой он наслаждается с закрытыми глазами всё то время, пока святоша трясется и привыкает к его размеру. Привыкнуть совсем не получается вообще. Это Итадори понимает с первыми движениями — размашистыми, медленными, но с таким давлением, что кафедра под ним начинает шататься и скрипеть. Демону на это, закономерно, плевать. Как и на сохранность чужого тела, когда он хватается за плечи, чтобы удержать на месте, и начинает двигаться всё быстрее и быстрее, грозясь разбудить криками чтеца всю округу. — Хватит… Хватит, пожалуй- — договаривать Юджи не дают. Затыкают рот двумя пальцами, и какими-то остатками сознания Итадори ловит себя на мысли, что ощущает уже две руки на своих плечах. Откуда ещё одна?.. Откуда ещё одна, что держит его за бедра?.. — Заткнись, — голос Сукуны ниже, тише, опаснее, и от одного его голоса у сопляка голова идет кругом. Он бьет изнутри головы, задерживается там, повторяется, крутится, крутится, крутится, точно греховный, манящий. Сексуальный. Это слово. Да, сейчас Итадори понимает, что столкнулся с самым, пожалуй, сексуальным демоном, который выебывал из него остатки души на самом святом месте в его жизни. Даже когда уловил железистый запах крови, которому предшествовали короткие вспышки боли, Юджи было уже плевать. Он так давно хотел этого, так грёзил чем-то подобным, что боль отступает перед осуществлением желаемого — Сукуна был так глубоко, так быстро и горячо, что следовало бы уже признаться хотя бы перед самим собой: Плети повторялись, потому что из боли покаяния Юджи получал удовольствие. Боль сейчас — то самое желание, которое он пытался получить все эти годы. Чертов мазохист. — Пож-жа— Окончание слова забирают чужие губы, прижимающиеся для поцелуя. Сейчас, в этот миг Юджи познаёт ветхозаветную мудрость и понимает, что ощущал Соломон, когда писал про нард и шафран. Будь смелее — узнаешь мирру и алой. Очевидно, Сукуна всё это время читал его мысли. Очевидно, губы ему грызет он не просто так — со вкусом его крови демон довольно мычит, почти стонет, а Юджи дрожит от этой точечной, ноющей боли, и вкус собственной крови кажется для него странным, но если она нравится Сукуне — он согласен на всё. Он снова плачет, пачкает своими слезами Священное писание, и просит, просит, умоляет не останавливаться, вызывая всё больший довольный оскал у своего партнера. Унижаться дальше просто некуда. Юджи был на дне. И это дно диктовало ему очередной оргазм, который сжал чужой член внутри с такой силой, что Сукуна чуть не сломал ему плечо. Итадори простил и это. Простил и отпустил. *** Рассвет будит его ярким светом в глаза, которые открывать не хотелось совсем. Всё тело изнывало от дикой болью, сил не находилось совсем. И всё же, он открывает их, сразу же вспоминая всё и сожалея о том, что смог проснуться. Проснулся он, конечно, на холодном полу, прислонившись к стене. Кафедра, к его ужасу, была свалена, а Библия лежала распахнутая рядом. Встать не получалось — когда Итадори уперся руками в пол, обнаружил, что все его запястья и локти были в синяках. Что он натворил. Это конец всей его жизни. Ему нужно уйти отсюда и никогда больше не возвращаться. Никогда. Наверняка, все уже знают о том, что произошло. Он поднимается, превозмогая боль в конечностях, и на негнущихся ногах подходит к Библии, чтобы поднять ту, но замирает. Книга открыта на странице с молитвой: «Призыв демона на суд», а на следующей строчке красным вымазано: «Вызови меня, если заскучаешь. С.»