Запрос на искренность

      — Здесь больше, чем нужно, — говорит молодой парень, пересчитывая смятые купюры.             — А? — откликается незнакомец, выходя из незакрывающейся ванной, где, по-видимому, не раз покушались на чью-то жизнь. Так как на кафеле все еще осталось засохшее, никем не смытое, пятно «краски». — Ну, ты такой чувствительный и нежный, что я подумал немного наградить тебя за старание, милый, — ухмыляется мужчина, смотря в широко открытые, будто невинные глаза. Так как невинность у этого парня может быть лишь во взгляде.       — Пошел на хуй со своими подачками, — швыряя грязные деньги в лицо, выкрикивает Чонгук. — Я, блять, сказал тебе не лезть к моему лицу, но ты нихуя не послушал. А теперь считаешь, что можешь откупиться своей вонючей двадцаткой? — распаляется Гук. — еще, наверное, думал сейчас пригласить меня на следующий раз? Научись уваж…       Но договорить Чону не дают. Мужчина подскакивает к парню, хватает его за шею и припечатывает к стене.       — Слушай сюда, маленькая шлюха, ты не имеешь никакого права орать, распоряжаться или упрекать меня в чем-то. Тебе повезло, что я хороший человек и вообще оставил тебе денег. Как ты, грязное отродье, посмел открыть свой поганый рот, не для того, чтобы взять в него мой член, — выплевывает урод прямо в лицо.       Чонгук смотрит в озлобленные покрасневшие глаза, переводит взгляд на руки мужчины и со всей силы пинает того между ног. Урод отшатывается, хватается за больное место и падает на колени перед Гуком.       — Уебки не должны называть себя хорошими людьми, — кидает Чон и выбегает из прокуренной комнаты дешевого мотеля. Он не смотрит на стонущего за его спиной очередного клиента. Он слишком часто делал похожие вещи, чтобы испытывать чувство вины. Теперь нужно побыстрее смыться отсюда, чтобы не нарваться на гнев обиженки.       Гук осматривает темную улицу на предмет опасности и спускается по старой загнивающей лестнице мотеля вниз, понимая, что бар, где он в последнее время цеплял парней, для него теперь закрыт. Хотя в их районе таких мест уйма. Еще найдет себе что-нибудь получше и подальше.       Хоть на улице и первые теплые деньки лета, но все равно с севера приходят холодные порывы. Поэтому Чонгук кутается в старую поношенную кожанку, украденную на одной из многочисленных гаражных распродаж. Ветер обдувает кудрявые волосы молодого парня. Ветер уносит все проблемы. Ощущение ветра на лице помогает на секунду забыться. Ветер обещает перемены.       Когда Чон был совсем маленьким, то любил наблюдать за тем, как ветер ворошит листья или несет кораблик в ручье. Теперь, когда Гук стал взрослым, то любит, когда ветер забирается под куртку, создавая неприятные покалывающие ощущения в теле. В такие моменты Чонгук чувствует себя хоть немного живым, он чувствует связь с природой. Он хоть что-то чувствует.       Жаль, что ветер не может забрать мысли… Чон бы все отдал за то, чтобы его голова стала пустой. Мысли о собственной никчемности посещают его постоянно: когда пытается заснуть; когда идет на работу; когда знакомится с очередным клиентом; когда толстый мужик опять трахает его сзади, чтобы не видеть парня под собой и не вспоминать о том, что он все же любит долбиться с мальчиками в зад. Почему ветер так жесток к нему?       Чон Чонгук, двадцать два года, не женат, детей нет. Гук может описать себя лишь этими сухими фактами, остальные страницы его биографии приносят лишь боль и отвращение. Слишком много он пережил, слишком много хранил в себе. Ему не хотелось, чтобы кто-то незнакомый просто так узнавал информацию о нем и не чувствовал всего того, что чувствовал Чонгук.       Поэтому все его прошлое было покрыто мраком, как для окружающих, так и для него самого.       — Гук, подожди, — парня вырывает из собственных мыслей голос мальчика.       — Хван? Что ты здесь делаешь? — обеспокоенно глядя по сторонам, говорит Чон.       — Карен попросила найти тебя! Я уже хотел стучаться во все номера, но услышал, как кто-то спускается по лестнице. Я так рад, что с тобой все хорошо, — всхлипывает Хван.       Хван попал в бордель совсем ребенком, как приложение к матери-наркоманке, поэтому жил вместе со всеми с раннего детства. Хоть горе родительница и умерла еще несколько лет назад от очередного передоза где-то в подворотне, но мальчик все же остался на попечении проституток в публичном доме, видимо, слишком сильно местные девочки к нему прикипели.       — Ты только успокойся. Что такое? Что ей от меня нужно? — смотря на постоянно мокрые от слез глаза, спрашивает Гук.       Может, кто-то посочувствовал бы парню в его тяжелой жизни, успокоил бы, приголубил. Но этот кто-то точно не Чонгук. Он никогда не жалел Хвана, считая, что такие жизненные испытания мальчишку только закалили. Он еще умеет улыбаться и радоваться, психика не раскрошена на частицы, а тело не напоминает поломанную игрушку. Мальчик находится в окружении, возможно, не самых умных и хороших людей, но зато ему всегда есть, что поесть, с кем поговорить и чем заняться. Может, Чон и не показывал, но очень сильно завидовал такому детству Хвана. Была бы его воля, он бы все отдал, чтобы иметь то, что имеет мальчишка.       — «Хозяин в борделе, а он шляется где попало» — это слова тетушки. Еще она кричала, что посадит тебя на цепь, чтобы ты не таскался по барам и не позорил ее славное имя, и… она сказала, что будет брать комиссию за твой зад, потому что он слишком часто находится на стороне, а она с этого ничего не получает, — как на духу тараторит мальчишка.       — Сука! Значит, она знала, что мы берем халтуру в том баре, — говорит Чонгук, сжимая кулаки.       — Она сказала… что клиенты стали жаловаться, — опуская глаза в пол, бормочет Хван.       — Не слушай эту тупую овцу, Хван-и. Это не так работает. Ей лишь бы занести в твой мозг какую-то пургу, чтобы ты слушался только ее и быстрее начал работу в борделе. Тетушка сейчас потрахается с господином Кимом и будет тише воды, ниже травы. Он же так давно не приезжал к нам, может, ей от этого станет легче.

***

      Вип комната, как ее называет администрация этого убого заведения, заполнена звуками тихой, не такой популярной сейчас, джазовой музыки и шелестом дешевых бумажных фонарей, свисающих с потолка, что не дают бесшумно пройти к центральному столу, где расположился хозяин заведения с его вечной пособницей, решая очень «важные» дела публичного дома.       — А вот и я, господин Ким, — заходя в комнату, произносит миловидный парень в традиционном костюме. Его лицо в белилах, а губы подчеркивает красная помада.              Господин любит всю эту традиционную чепуху. Поэтому все азиатские мальчики надевают костюмы и красятся перед приездом хозяина или же спец. заказом на «экзотику».       — Моя лучшая кисен пришла, — говорит мужчина в возрасте, сажая пришедшего к себе на колени. — Ну что, Джей? Как дела? Как поживает мой любимый мальчик? — продолжает хозяин, обхватывая бедро под одеждой, зная, что на парне точно нет нижнего белья.       — Все хорошо, всем все нравится, как обычно все в восторге от вашего Джея, господин, — криво улыбается он, терпя поглаживания извращенца под одеждой, переходящие на ягодицы. Он знает, что хозяин не залезет дальше, не будет требовать от парня интима. Ким предпочитал лишь гладить своих подопечных, он брезговал заниматься с ними сексом. Не раз сам говорил, что те слишком грязные и не достойны его, видимо, «священного» члена.       — Видишь, Карен, какая эта задница золотая жила, — говорит владелец заведения, наверное, в тысячный раз и шлепает парня по тому месту, о котором только что упомянул. — Никогда не жалел, малыш, о том, что купил тебя у того урода, — кривит губы в улыбке Ким.       — Тогда я пойду, наверное, работать? — отвечает Джей, не желая слушать очередную историю хозяина о своем поставщике.       — Беги, сладкий, заработай побольше денег, — отвечает ему тетушка, молчавшая до этого момента. Она то точно понимает, как мальчик не хочет слышать эту историю, она знает, у какого человека был Джей до попадания в бордель Кима.