Жертва никогда не виновата

В воздухе кружились большие хлопья снега, медленно опускались на землю. Иногда летели прямо в глаза. Мороз кусал щёки, ветер забирался под объёмную куртку, заставляя кутаться в неё сильнее. Нитки от снута вечно попадали в рот. Забавно. Антон ошибочно считал, что противнее того ощущения ничего и быть не может. А потом произошло то, что сохранилось в памяти навсегда. Каждое действие, невнятное слово, удары, резкие толчки, грубый мужской голос. Если ему когда-нибудь предстояло бы услышать его снова... Вряд ли бы Антон выдержал. Он помнил, как было больно, когда его скрутили и прижали к стене старого, обшарпанного здания. И нет, он не в первый раз ходил в том тёмном переулке. Путь этот был знаком Антону до мелочей. Жизнь после окончания университета состояла из одних работы и дома. И ходить нужно было до дома и работы. Тогда почему? Почему это случилось с ним? Наверное, он слишком часто жаловался на собственное существование, якобы спокойное и неинтересное. Глупо, но он отдал бы всё, чтобы вернуть те беспечные слова назад. Также глупо, что первое, о чём он подумал: «меня хотят ограбить?». Затем же сам был готов вытрясти из карманов всё до последней копейки, отдать телефон, ключи и квартиру в придачу. Ради которой шёл на ту самую работу. Только бы не трогали. Не забирали то, что, оказывается, было Антону так дорого — его самого. Душа, разодранная в клочья, в тот вечер осталась в этом грязном месте. Валялась у ног и тихо плакала, пока он не мог выдавить и звука, чтобы позвать на помощь. Будь он чуточку бдительнее, этого бы не произошло? А если бы взял с собой перцовку? Правда был виноват именно он? Не смог дать отпор, даже перестал сопротивляться под конец — почувствовал мерзкое удовольствие насильника от его отчаяния. Антон извивался, бил, куда мог, даже когда получал раз за разом по животу. Умолял перестать, пока та мразь снимала с него одежду. Повторял, как мантру, «пожалуйста, не надо». Перепробовал всё. На секунду подумал, что действительно сейчас умрёт. Он задыхался, хотя его не душили. Задыхался от боли, хотя ему только стискивали с силой руки и угрожали старым, кухонным ножом — задыхался от боли душевной, которая заполонила полностью грудь и мешала вдохнуть. А Антон... Будто и не хотел больше дышать. Мельком видел карие, странно блестящие в темноте глаза, которые казались чёрными, почти что сливаясь с широкими зрачками. И пустыми. Пустыми до тех пор, пока не звякнула пряжка ремня. Пока в него резко не вошли. Сначала двумя пальцами, которые были мокрыми от слюны. Потом изнасиловали. Изнасиловали «полноценно». И насиловали долго. Больно. Настолько, что Антон еле узнал от шока свой собственный скулёж. Еле понял, что стекающая по красному от пощёчины лицу влага – его слёзы, бесконечно льющиеся из глаз. Он жалел, что все те ужасные минуты — или прошла целая вечность — не был повернут спиной. Жалел, что заметил наслаждение в противной, гадкой улыбке. Она въелась в его мозг и спустя время мерещилась во всех других улыбках, даже детских. Разве было это нормальным? Близкие добили его, растоптали, лишив шанса склеить разбитые кусочки воедино. Неужели Антон не был достоин шанса? Шанса жить снова. Шанса не засыпать с мыслью «хочу завтра не проснуться». Шанса не брать лезвие и проводить по запястьям в любой момент грусти. С надеждой, что на этот раз хватит смелости надавить сильнее. Хотелось, чтобы отрезвляющая боль приелась и не останавливала. Чтобы теперь он наконец забылся где-то в ином мире, перестал чувствовать вовсе. Лишь бы забыть. Забыть то желание содрать с себя кожу и умереть там от обморожения, когда Антон валялся, беспомощный, на снегу, со спущенными штанами и вытекающей из задницы спермы. На ресницы, которые слиплись от влаги, оседали снежинки. Прекрасные снежинки. Каждая из них была уникальна. И день этот тоже был по-своему... уникален. По-ужасному уникален. Иронично, правда? Антон крикнул сразу же, стоило голосу вернуться обратно. И не представлял совсем, как же это страшно. Когда никто, абсолютно никто не отзывается на твой душераздирающий крик. Он будто оглушил самого себя, когда позвал с мольбой на помощь. И не получил её. Мог только плакать от боли и отчаяния, ведь сил встать не было. И через время Антон просто провалился в небытие. Зачем только судьба оставила в живых? Продолжала издеваться? Он снова увидел свет. Моргнул пару раз и узнал в белом полотне невзрачный полоток больничной палаты. В тот момент так сильно себя возненавидел. Возненавидел больше, чем насильника. Теперь ненавидел всегда и везде. Ненавидел, когда смотрелся в зеркало и в некогда светящихся глазах мог заметить одно сплошное безразличие. Ненавидел, ведь позволил сотворить с собой подобное. Ненавидел, когда ревел ночами и просил кого-то помочь. Знал же, что нет, не помогут. Ни тогда, ни сейчас, ни в будущем. Ненавидел за то, что трусливо поджал хвост, хотя должен был постоять за себя. Ненавидел, потому что не мог свою эту ненависть и обиду вылить на кого-то другого. И сам себя этим уничтожил. Пока не появился его личный лучик света в кромешной тьме. Единственный, от чьих касаний Антон перестал вздрагивать. Единственный, кто после признания в ужасном прошлом не взглянул и с толикой презрения. Напротив, с сочувствием и искренним беспокойством. Он не полез, как мама, обниматься. Не стал, как отчим, хвататься за сердце. Не начал, как бывший лучший друг, относиться с недоверием и тщетно скрываемой брезгливостью. Не сказал конкретно заебавшего «всё будет хорошо» или «мне так жаль». Да и Антон видел невооружённым глазом, что жаль. Понял по изменениям в лице, по руке, что тут же потянулась прикрыть открывшийся от изумления рот. Даже успел разочароваться. Замер, думая: «Что же он сейчас скажет?». Впервые. Впервые он услышал: — Ты не виноват. Антон долго не мог поверить, стоял в немом шоке, боязно попятился. Вдруг сон? Но Арсений добил: — Ты же знаешь, что не виноват, Тош? Наверное, так и влюбился по уши. Когда узнал, что действительно не виноват. Робко допускал эти мысли, чтобы хоть как-то себя успокоить, но не верил — своих убеждений было точно недостаточно. И нашёлся тот, кто, перевернув к чертям весь мир, выдал такое разумное: жертва никогда виновата. Знал бы Арсений, из какого болота — грязного, бурлящего и затягивающего всё глубже — вытащил его. Не до конца, но помог вылезти. Помог осознать настолько очевидную вещь. Куртка не могла быть «провоцирующей». Позднее время было всего лишь окончанием рабочего дня. На улице из-за погоды было безлюдно везде, а не только у того здания. Это было то место. То время. Та, блять, одежда. Просто зверь с обличием человека накинулся, по несчастью, именно на него. И всё. И Антон словно снова смог дышать. Смотрел в эти голубые глаза и, как бы мерзотно и нечестно по отношению к Арсению это не было, сравнивал. Они не карие. Даже не тёмные. В них не будет злости, похоти и всех тех эмоций в людях, которые могли Антона отпугнуть. Арсений спокойный. Арсений добрый. Арсений осторожный. Арсений всегда таким был. Вёл себя заботливо и мягко, а ведь и не знал тогда, что он пережил. Значит, не Антон был каким-то больным и ненормальным. Просто этот человек, видимо, оказался его родственной душой, наконец объявившейся — душой, которую он когда-то потерял при страшных обстоятельствах. И Арсений готов был небольшими шажками, потихоньку-помаленьку Антона приучивать, как запуганного и измученного городскими детьми котёнка. Такого, которого и пинали, и за хвост дёргали, и камнями бросались. Просто так. Чтобы себе доставить удовольствие. И при любом проявлении ласки Антон пугался. До тремора боялся, потому что уже обжёгся так, что никогда больше не поверит. И своей искренней улыбкой не улыбнётся. Улыбкой, которая, кажись, раньше была ярче солнца. Но Арсений всё время упорно приходил. Заботился. И не просил взамен ничего, как некоторые. Просто ждал. Ждал момента, когда Антон сам на встрече протянет ладонь для рукопожатия, напишет после прогулки «я спать» и в чате посмеётся, ведь «п» исправилась на «р». Застынет зашуганно после своего смешка, потому что так резко вдруг осознает: Нашёлся. Нашёлся тот самый Антон-эмоциальное-солнышко-Шастун, которого все внезапно потеряли. Всё благодаря другу Арсению? Другу, что его обнимал, позволяя себе уткнуться носом куда-то в одежду. Друг, что трогал за руки, волосы и плечи, не замечал никакого волнения, но всё равно спрашивал: — Ты не против? А Антон думал. Внимательно оглядывал голубые, добрые глаза, мягкую улыбку, ямочки на щеках. Натыкался на искреннее любопытство. Вопрос был не из разряда «я ведь тактичный, всё-таки, произошло с ним горе». Он в людях не разбирается совсем, но скрытного Арсения в подобные моменты читал, как книгу — каждую строку, бегущую красным, там видел. И выдавливал из себя хриплым голосом: — Нет. Не против. Сам аккуратно раскрывал руки для объятий, прислушивался к сердцебиению, понимал: бьётся спокойно, размеренно, и внутри так невероятно тепло, будто снова что-то зажглось, хотя казалось, что потухло навсегда. Антон правда не знал, что однажды в этих самых глазах наткнётся на нечто большее, чем дружескую симпатию. И точно не знал, что, взглянув на совместные фотографии с Арсением, заметит в себе... То же самое. Абсолютно. Ту же нежность, ту же преданность и привязанность, несомненно, появившуюся уже давно, то же доверие. Ту же любовь. Не такая, которая горит, порой уничтожая всё вокруг. Сжигая дотла. Такая, что, как звезда, мерцает еле видно, но ночью заблудившимся освещает путь лучше всего. И помогает выбраться живыми. Оживил ли Арсений Антона? Определённо. Ведь он видел в отражении такие же глаза, только зелёные. А раньше даже в сравнение не поставил бы. Как вообще сравнивать пустые глаза и горящие счастьем? Пока Антон пытался поверить в свою спокойную реакцию и задушенный им самим же восторг от взаимности, Арсений времени, как обычно, не терял, хоть и делал всё медленно. И когда их ментальная близость достигла пика, бросил якобы невозмутимо, буднично: — Можно тебя поцеловать? Антон был в пижаме. Антон мыл руки в раковине. Антон собирался поесть жареную картошку Арсения по рецепту его мамы. Антон выронил мыло, в зеркале — будь оно проклято — заметил нежнейший взгляд Арсения, залип на его волнушку, свисающую на лоб, трогательно выгнутые брови и немного напряжённый вид, несмотря на спокойный тон. Антон застыл статуей, будто время остановилось вместе с ними. Понял, что расстояние сейчас один метр, и шагни он вперёд, попадёт в ужасную ловушку. Антон увидел вину в чужих глазах. Антон согласился. Еле слышно, шёпотом, но уверенно настолько, чтобы Арсений убедился и, поднявшись на носочки, взял его осторожно за щёки. Хотя в тапочках так стоять жутко неудобно. И... поцеловал. Мягко, только коснулся губами его губ, но Антон почувствовал их тепло сразу, раскрыл рот чуть шире, зажмурился и вцепился в шею, усыпанную прелестными родинками, словно вот-вот от головокружения упадёт на холодный пол ванной комнаты. Так давно не целовался. И ни разу не ощущал во время поцелуя настолько сильного наслаждения с облегчением одновременно — они не признались друг другу, но нужны ли были слова? О каких разговорах речь, если Антон сам отстраниться не мог? Чужой язык хозяйничал в его рту, касался собственного, проводил по зубам. Арсений вздохнул тяжко после того, как всё же отступил и отстранился. А Антон не мог оторвать взгляда от покрасневших, блестящих в свете лампы губ, которые совсем недавно чувственно целовал. Хотя и был поначалу зажатым. Стоило Арсению проявить инициативу, он как с цепи сорвался. Его возлюбленный впервые за все годы осмелился тронуть без спроса — зарылся пальцами в отросшие кудряшки и промычал что-то от удовольствия. Звук этот Антон запомнил навсегда. Эти чувства, когда хотелось визжать от радости и любви к одному конкретному человеку, тоже. Навсегда запомнил, как Арсений заботливо погладил по голове и тесно прижался к грудной клетке после поцелуя. В глазах внезапно застыла влага. И как бы он не моргал, прогоняя непрошенные слёзы, они капнули прямо на чужое плечо, на ткань рубашки с изображением корабликов. Как глупо. Но как хорошо. Долго прятать заплаканное лицо не вышло. И Антон уже придумал, как всё объяснить, потому что посчитал — сейчас Арсений пожалеет о случившемся, подумает, что он был против. Но нет. Снова не угадал. Арсений промолчал. Только обнял с большей нежностью — хотя куда ещё? Так они и простояли в маленькой ванной с жёлтым светом, совсем позабыв о позднем ужине. В абсолютном непонимании ситуации, с полной необходимостью разрешить все недомолвки и желательно свои отношения. Два человека, которые только что целовались, по ощущениям, часа три. Два человека, которые друг в друга влюбились окончательно. Один в растерянности стискивал в объятиях, но вроде и понял, в чём дело — Антон просто не выдержал всего накопившегося и заплакал. Второй же ластился к рукам и тихо всхлипывал, как ребёнок, в надежде, что на этот раз помогут. Поддержат, поймут, что помощь нужна. Что признание и начало отношений не решит всех бед с башкой. Что Антона лишь принять надо. Таким, какой он есть, ведь сил меняться у него не осталось. Они правда решат всё потом. А сейчас... Сейчас Арсений украдёт момент, чтобы утолить свой тактильный голод, как и Антон, который неосознанно, на подсознательном даже уровне желал объятий. Тёплые руки сжимали его надёжно, и он, успокоившись наконец, положил на тёмную макушку подбородок. Мягко. С Арсением, впрочем, всегда мягко.

***

Отношения их не были ровными и уж тем более идеальными. Бывают ли вообще такие в мире? В которых ни ссор нет, ни обид, ни недопониманий всяких? Арсений тоже человек. Ему тоже хотелось иногда побыть одному, он тоже чего-то не любил и был с чем-то не согласен. Но... определённо любил Антона. Если раньше признания в этой самой любви и касания были важнее всего, теперь это наоборот отталкивало. Оно и понятно почему. Зато мелочи, такие трогательные и умилительные, подарили Антону какой-то восторг. Новый для него язык любви был невероятно... искренним. Когда он жмурился под противным солнечным светом и пытался любыми способами прикрыть лицо, кроме того, чтобы элементарно перевернуться, рядом тут как тут появлялся его некий спаситель. Что не только зашторивал окна, но и поправлял одеяло с бубнежом «ещё не хватало тебе заболеть». Даже во сне улыбка на лицо лезла. Антон, по приходе домой, весь уставший и голодный, когда пополз на кухню попить прохладной воды, заметил на холодильнике записку с коряво написанным «Купил пельмени и сметанку. Поешь обязательно!». Сварил их и, уплетая за обе щёки, никак не мог отделаться от приятных мыслей. Ведь Арс сходил перед работой в магазин ради него. Он, ни о чём не подозревая, собирался ранним утром в офис и поглядывал с сожалением на дождь за окном, натягивая вязаный свитер. Прошёл в комнату и, всё ещё удивляясь, взял носочки с батареи — очень-очень тёплые, шерстяные. Ногам холодно точно не будет. И непонятно даже, они греют, потому что на батарее ночь лежали, или потому что Арсений, будучи сонным, всё равно положил их туда? Второй вариант казался более правдивым. Он никак не мог привыкнуть к заботе, которая теперь его окружала. Арсений был морально сильным, уверенным в себе. Тем, кого бы стоило бояться, но Антон, напротив, доверял. Как мог не доверять, если уже знал вдоль и поперёк? Всё-таки их отношения... Их. Особенные. Никогда Арсений на него не кричал, не заставлял чувствовать страха. Одну только безопасность. Даже во время мелких ссор угрозы от него, как таковой, просто не исходило. Это притягивало, примагничивало прочно к себе, восхищало. Зажатость в касаниях куда-то улетучивалась. И Антон даже не успел загнаться из-за того, что они ещё не занимались сексом, как понял, что... готов. Правда готов. И сразу же об этом сказал. Потому что от своего партнёра научился навыку говорить словами через рот. Заволновался на этот раз как раз таки Арсений, который будто и не думал о нём в таком плане, не собирался «переходить черту». Наивно со стороны Антона, но он влюбился даже сильнее в этого дурака, что так «плавно», несмотря на все уговоры, ко всему подготавливал. То поцелует в шею, хотя обычно ниже губ не опускается, то в живот, отчего Антон заржёт и испортит момент. Вечно что-то случалось, из-за чего до самого главного они не доходили — были и дрочка, и минет, однако Арсений всё ещё действовал слишком аккуратно. Решиться самому проявить инициативу он не мог, до сих пор было тяжело. Всё-таки, магическим образом проблема не пропала — и слёзы иногда после кошмаров лились, как из ручья, и накрывало так, что хотелось просто запереться в какой-нибудь комнатке и не выходить больше в свет. Только теперь рядом был Арсений, который терпеливо его мокрые щёки вытирал и шептал на ухо всё самое-самое прекрасное. Антона отпускало, он верил в то, что слышал — и в то, что нужен, и в то, что его ценят и противным не считают. И, конечно же, в то, что не виноват. Одна из фраз, которая помогла открыть кому-то своё сильно израненное сердце. Знал ли он, что после изнасилования позволит кому-либо к себе прикоснуться? Не знал. Но ни о чём не жалел, пока млел под нежными касаниями. Арсений смотрел влюблёнными глазами на него всего, даже на кривые, белые шрамы на запястьях. Взяв за кисть, чмокнул с характерным звуком место, что Антон давным-давно безжалостно резал в безумном приступе ненависти к себе. Повернул лицо и впился с жадностью в губы, которые он задумчиво поджал. Размышлял он, разумеется, об Арсении. Арсении, который нависал сверху, гладил везде, куда только дотягивался, совсем не щадя Антона. Он уже растёкся лужицей на кровати, куда ещё бережнее обращаться? Словно не обычный человек, а хрусталь. В целом, Арсений и не скрывал своего этого отношения: всегда говорил, что он не просто обычный. — Только.. не кусайся, — произнёс Антон, подставляясь доверчиво под поцелуи, которыми обсыпал он ключицы. — И не собирался, — тихо прошептал Арсений это в самую шею, уверенно и непоколебимо, потому что боли ему не доставит. Никакой и никогда. Тёплые губы скользили по коже мягко, нежно. Пальцы самыми кончиками гладили живот, отчего Антон дёргался. Не от страха. Щекотки. Эта мысль трогала что-то в душе. Он не боялся. Почему-то умирал со стыда, но тревоги и страха не чувствовал. И это безумно сильно ему нравилось. Волнительно от бабочек в животе, а не ощущения, что к чему-то принуждают, удерживают. Волнительно, но не так, чтобы хотелось оттолкнуть и прекратить всё. Он был уверен — Арсений, заметив малейшее сомнение, перестанет. Отпустит. И любое слово, произнесённое испуганно, его насторожит. Всего лишь надо сказать, попросить. И его послушают. Услышат. Обязательно. Главное, что Антон себя отпустил. Он даже не ощущал неловкости из-за того, что лежал бревном. Сам только цеплялся за широкие плечи, издавал слишком громкие звуки и пытался заткнуть рот рукой. Давал себя нежить. Ведь Арсений доказал ему, что он заслуживает заботы. Заслуживает любви, будучи «грязным». Заслуживает, чтобы эти великолепные голубые глаза смотрели на него так. Заслуживает не боли и страданий, а Арсения. Доброго, хорошего, бережного. И помогал он не потому, что считал себя Терезой. Потому что всего-навсего любил. Любил, поэтому не стал бы вести себя грубо. Иначе зачем был бы рядом, когда Антон подскакивал в три ночи? Почему грустно улыбался, когда слышал его загоны, возникающие из-за ненависти к себе? Антон ненавидел себя раньше до каждой клеточки. Поэтому даже замер недолго, когда услышал тихое: — Какой же красивый... И поверил. Красивый. Желанный. Любимый. Антон не верил на слово — просто взглянул в глубину чужих глаз и утонул в любви там. И сам влюбился бесповоротно. Забылся. Забыл. Не думал о том, что Арсений, его руки, скользящие плавно по бёдрам, влажные поцелуи, которые спускались всё ниже и ниже, должны что-то там напоминать. Они занимались любовью. Они оба. Не Арсений один получал удовольствие. Не Арсений один хотел этого. Разве должен был бояться? Должен был переживать? Если сам хотел, хотя и отгонял «пошлые» мысли, когда они ходили по грани и сдерживали себя. Арсений потянулся приглушить свет лампы, которую Антон купил для романтичных вечеров. Ему нравилось засыпать со слабым освещением под чтение книжки. И, Боже, как же здесь не залипнуть? На торс, на плечи, ключицы. Вся кожа, бледная и тонкая, в родинках. Такой родной. Даже и не верится, что может существовать. Жизнь слишком круто перевернулась. Антон еле догонял, честно. — Арс? — М? — промычал он, не отрываясь от своего важного занятия — провёл дорожку поцелуев с груди до живота и, зацепившись за резинку трусов, потянул их вниз. Антон вздрогнул, издал то ли кошачий писк, то ли мышиный, и снова повторил: — Арс... Как тут признаться, что просто имя произносить нравится? Он нервно сглотнул, когда губы оставили влажный след на коленке. Очень приятно. — Ты тоже снимай, — Антон приподнялся, осторожно отодвинулся, потянулся тут же к синим спортивным шортам, которые легко снялись с чужих ног, стройных и невероятно красивых. В особенности в свете этом злосчастном. Всё же не зря он купил лампу. Чёрная ткань боксеров плотно облегала возбуждённый член. Арсений, послушавшись мгновенно, стянул с себя трусы — снять и их вместе со штанами Антону стало неловко. Подушечки пальцев пощекотали шею, губы припали к уху, и он, почувствовав это, взволнованно вздохнул, прикрыл веки. Плюхнулся спиной на мягкие подушки. Снова их открыл, увидел перед собой всё также нереально красивого Арсения. Его губы, опухшие от поцелуев. Блестящие желанием глаза. Антон простонал его имя, когда он провёл языком по ореолу соска и подул, а второй несильно сжал пальцами. Выгнулся в пояснице от неописуемых ощущений. Зацепился поплывшим взглядом за тумбочку, на которой валялись презервативы и смазка. Конечно, они готовились. Конечно, было страшно. И хорошо. Очень хорошо. Лежать вот так под Арсением, трогать его шелковистые волосы, пробовать на вкус губы, ощущать ладони на своей талии. Знать, что можно уйти в любой момент. Потому что даже нависая вот так, Арсений не выглядел устрашающе. Просто немыслимо. Что, блять, происходит? Когда чужая рука обхватила привставший член, думы эти быстро улетучились из головы. Не то что думы, Антон забыл, в какой галактике вообще находится. Арсений его реакцию уловил сразу же, растёр капельку смазки по головке и сделал несколько движений вверх-вниз. И просто безжалостно убрал ладонь. Антон по инерции схватил его за предплечье. Он ничего не ответил ни на этот жест, ни на щенячий взгляд зелёных глаз. Взял с тумбочки лубрикант и с щелчком открыл крышку, параллельно наблюдая за сменой эмоций. Антон спрятал своё лицо, когда Арсений принялся слишком сосредоточенно греть в руке смазку. Серьёзно, даже о таком успевает подумать? — Ты хочешь перевернуться или... Он закончить не дал, приподнял будто слегка тяжёлую макушку и, не отрывая затуманенного взора, неловко шепнул: — Я хочу видеть... твоё лицо. — Ладно, — чему-то своему кивнул Арсений и аккуратно, немного щекотно провёл по внутренней стороне бедра пальцами. Снова поцеловал чуть ниже пупка — видимо, реакция Антона в виде вздрагиваний и охов сильно ему нравилась — и совсем осторожно коснулся пальцем ануса. Он честно старался не зажиматься, расслабиться, но от непривычки дёрнулся и немного сдвинул ноги. Арсений не погрубел, не переменился в лице, не стал резко напирать. Только помассировал сжатые мышцы и мягко надавил. Две фаланги с лёгкостью вошли внутрь с хлюпающим звуком из-за изобилия смазки. Наверное, он слегка переборщил, но Антон сильной боли не почувствовал — уже прекрасно. Только замер в ожидании ужаса, похлопал забавно ресницами и случайно царапнул ногтями бледную руку, потому что ощутил лишь... Странность? Что-то инородное в своём теле. Когда не то чтобы приятно, но и не больно. Арсений его загрузку прождал, после слабого кивка ввёл указательный палец поглубже и скривившиеся губы тут же поцеловал. Сработало. Антон отвлёкся. И постарался расслабиться. Сказать, что получилось на все сто, не мог, но, увидев одобрение во взгляде, даже почувствовал какую-то, что ли, гордость. Дыхание сбитое, ладошки у Антона, как всегда, были влажными от волнения и предвкушения. Арсений вёл себя так, будто мир теперь существовал для них двоих, и от атмосферы этой по коже пробежался табун мурашек. Он, пока считал своими дурацкими чмоками рёбра, даже как-то незаметно добавил второй палец. Боль Антон, конечно, в процессе заметил. Зашипел, но останавливать не стал — дискомфортно, но хотя бы без противного страха. Не хотелось бы портить момент резкой разблокировкой ненужных воспоминаний. Особенно успокаивали глаза, которые с такой преданностью на него смотрели, не отрываясь. Небесно-голубого цвета радужка казалась спокойным океаном, где почти всегда был штиль. Арсений раздвинул два пальца, медленно, не резко, но Антон всё равно болезненно ойкнул, вцепился во что-то руками — простынь, плед, неважно. Главное не вспоминать. Он зажмурился, но, погрузившись в пугающую тьму, понял, насколько плохой сейчас это было идеей. Тут же распахнул глаза. Арс. Родной Арс. Всё хорошо. Всё ведь хорошо? Арсений его размышления озвучил, будто в глазах прочёл: — Тош? Всё нормально? — он не ответил, но сжимать ткань чего-то там так сильно перестал. Со всей осторожностью, какая только на планете бывает, Арсений ввёл третий палец. Он вошёл туго. Антон, стиснув зубы, издал непонятный звук. А потом как током шибануло. Серьёзно, гляди, долетел до потолка, так на кровати подкинуло. Изголовье даже о стену стукнулось. Антон просто охуел, когда Арсений сделал так ещё раз. Двинулся бёдрами навстречу, снова почувствовал боль, но уже другую. Теперь она была словно смешана с наслаждением. Перед глазами звёздочки. По всему телу, от головы до пяток, стучат маленькими молоточками. Хотелось так опять. Чтобы снова было хорошо и одновременно плохо. Он убрал с вспотевшего лба Антона кудряшки, врезался губами в нос, прямо в умилительную родинку на самом кончике, и принялся растягивать его уже тремя пальцами. Смазка внутри хлюпала. Теплилась надежда провалиться от этих звуков под землю. Они, к его стыду, даже возбуждали. Так необычно. Да, больно, да, дискомфортно, что аж глаза слезились. Он не переставал громко охать, выгибаться от этого странного ощущения чего-то в себе, но ко всему прочему добавилось и удовольствие. Мимолётное какое-то, но оттого ещё более желанное. Антон чувствовал руку на своём стоящем колом члене, которая мучительно медленно двигалась, чувствовал влажные поцелуи за ухом, на щеках, шее, груди. Чувствовал, как нравилось происходящее самому Арсению. Просто чувствовал. Словно был где-то не здесь, давно уже растёкся по полу от этих непривычных, но таких сногсшибательных — в буквальном смысле, ведь встать сейчас он бы точно не смог — ощущений, прикосновений. Когда не страшно, нежно, так, как надо. Когда и Антону хочется, когда он сам тянется в ответ, дрожит как осиновый лист, сам не осознавая, почему. Арсений его состояние понимал от «а» до «я», но без задавания уточняющих вопросов жить уже не мог. Не хотел поступить неправильно, заставить Антона сожалеть. Только не его. — Ты уверен, что..? — Блять, я.. А-арс! — почти проскулил он, когда из него неспешно вынули скользкие от смазки пальцы. — Ты.. ты серьёзно, — глубоко вздохнув, выдавил с хрипом он. Скоро правда сойдёт с ума с этим переживакой. Антон даже не заметил, как глаза вновь наполнились слезами. Одна капелька трогательно скатилась вниз по виску. Будто сцена из сопливого фильма какая-то. Арсений наклонился, успел поймать вторую слезинку губами, погладил нежно рукой его лицо и взглянул в самую душу своими глазищами — такими, сука, добрыми. Такими красивыми. Не ответил ничего на устное согласие, взял с тумбочки презерватив, притянул его за бедра и, увидев слегка потерянный взгляд, предупредил: — Если ты хочешь остановиться, пожалуйста, скажи, Антон, — звучал голос вкрадчиво, спокойно, хотя у Арсения тоже каждая конечность подрагивала, какое бы спокойствие он не показывал. Он не стал пафосно разрывать зубами фольгу — еле как открыл непослушными пальцами — и надел презерватив на член, шикнув, потому что стояло уже до боли. Арсений периодически кидал на Антона неловкие взгляды. И, блять, как же от этих гляделок было неуютно. — Я буду очень... — он кашлянул, прижался тесно к Антону, обхватывая его всего горячими ладонями — места, которых он касался, словно пылали. — Очень аккуратным. Рукой, перепачканной в смазке, Арсений коснулся головки, отодвинул крайнюю плоть. Антон зашевелился в то же мгновение, сжал пальцы на ногах, смущаясь и умирая от приятных касаний. Чтобы отвлечь, он ласкал, где только мог. Целовал, просто водил пальцами, что уж там говорить — дрочил, чтобы и Антон получал удовольствие. И, когда медленно толкнулся внутрь головкой, замер сразу же, как только вошёл — понял, что даётся это его партнёру с трудом. Болезненные ощущения захлестнули огромной волной, если не, блять, цунами. Он зажмурился, вцепился в чужие плечи, начал даже царапать спину, тихонько взвыл и укусил собственную губу чуть ли не до крови. Обеспокоенные голубые глаза значительно отличались от тех. Арсений сжал зубы, когда попытался толкнуться глубже — стенки мышц, хоть и подготовленных, плотно сжимали член. Ощущалось это очень необычно, горячо и, конечно, приятно. Но вот видеть перекошенное от боли лицо своего возлюбленного и слышать его стоны, которые раздавались отнюдь не от удовольствия, определённо было не приятно. Арсений обхватил его вспотевшую ладонь своей, крепко сжал, переплетая пальцы. И, обдавая ухо тёплым дыханием, прошептал сейчас невероятно искреннее: — Я очень сильно тебя люблю. Снова толчок. Однако на этот раз, Антон, замерший от прозвучавших слов и поначалу пронзившей тело боли, снова увидел вспышку перед глазами. Только не от пальцев, а члена. И было это... До безумия, просто до безумия приятно, хоть и больно. — Я... — Арсений заткнул его поцелуем, мокрым и требовательным. Голубые глаза сверкнули в полумраке. В них отражались безграничные любовь и желание. — Я тоже... — он прервался на громкий стон, когда член вошёл полностью. Готов был умереть от таких эмоций, даже перестал видеть мелькающие в голове картинки, когда его грубо прижимали к грязной стене. Сейчас было не грубо. Шея горела от поцелуев, а ритм становился всё более сорванным, хаотичным и быстрым. Когда эти странные разряды тока прекратились, сменяясь чем-то очень хорошим, Антон снова громко простонал. Вёл себя слишком шумно, но то, чем они занимались, от этого казалось ещё более чувственным. Он краснел не от стыда, а дикого возбуждения и желания наконец кончить. Арсений начал двигаться уже намного свободнее и, даже находясь сейчас словно не в сознании, с тревогой спросил: — Не больно? У Антона не было сил ответить. Он, блять, ждал, когда Арсений осмелеет и станет быстрее. Не грубее, а быстрее. Потому что то, как он плавно входил и выходил до конца, ему слишком сильно нравилось. Он крепко обхватил ногами поясницу Арсения, с силой сжимая пальцы на чужих лопатках. Потрясающе. Секс – это потрясающе, когда хочется не только себе сделать хорошо, но и другому человеку. А если ты этого самого человека ещё и любишь... Арсений стал быстро надрачивать Антону. Тот, откинув голову с блаженным стоном, закатил глаза и кончил от его руки, пачкая не только свой живот, но и простыни. И кончил сам, ещё крепче сжимая его расслабленную ладонь. В последний раз толкнулся и, несмотря на то, как сильно устал, вышел очень осторожно, чтобы не тревожить наверняка ещё более уставшего Антона. Плюхнулся рядом, вытер с чужого лба испарину и убрал взлохмаченные, светлые волосы. Впечатался своим носом в его скулу и спросил встревоженно: — Как ты? Антон рассмеялся. Арсений вздрогнул испуганно, нахмурил брови и не успел вставить и слова, как услышал ещё один истеричный смешок. — Я... Пиздец, — он закрыл рот рукой, пытаясь подавить всхлип. По и так заплаканному лицу снова потекли слезы. Он зажмурился. Никак не мог успокоить себя. От эмоций трясло всё тело. В груди Арсения сильно защемило. Он осознал в тот момент, насколько сильно не любит, когда Антон плачет. — Я... Арс... — он снова содрогнулся в рыданиях, спрятал лицо где-то в подушке и выдал то, что прозвучало в голове эхом. — Я боялся, что может быть больно. Но думал, мол, потерплю, всё быстро закончится. Но я не боялся, что будет... будет не добровольно. Губа Антона затряслась. Он выглядел жалко, однако не переживал из-за подобных мелочей перед своим самым близким, родным человеком. Влага капнула на кровать, тут же впитываясь в ткань. — Я не боялся... Блять, я перестал бояться быть изнасилованным, что ли. И мне стало сейчас так легко, — пальцы, которыми он яростно вытирал слёзы, сильно дрожали. Арсений мягко запястья перехватил, одним взглядом успокаивая его разбушевавшееся сердце. Он был весь в сперме, лежал на мокрых простынках, в неудобной позе, с засыхающими дорожками слёз, потный и липкий. А всё равно заснул — заснул от мягких поглаживаний, таких нужных слов поддержки и поцелуев в затылок. Заснул, будучи абсолютно беззащитным, потому что знал: Больше страшно быть не должно.