Часть 21
27 апреля 2026 г., 23:40
Дождь хлестал по высоким окнам особняка, как будто пытался пробиться внутрь, в эту холодную, идеально выверенную тишину. Шторм стоял у огромного витражного стекла в кабинете, держа сигарету между пальцами. Дым поднимался тонкой серой струйкой, растворяясь под потолком. Его тёмные волосы, тронутые благородной сединой на висках, были аккуратно уложены, но сейчас несколько прядей упали на лоб редкий признак внутреннего беспорядка. Зелёные глаза, всегда такие проницательные и холодные, смотрели в ночь, но видели не дождь, а лица сыновей.
Ллойд семнадцать, почти восемнадцать, ещё мальчишка с открытым взглядом и улыбкой, которая до сих пор заставляла Шторма чувствовать что-то тёплое в груди. И Морро двадцать девять, уже мужчина, уже давно не подчиняющийся отцу, но всё равно остающийся его продолжением. Или… должен был оставаться.
Морро выбрал Кая.
Это имя жгло язык, как дешёвый табак. Шторм сделал долгую затяжку, чувствуя, как горький дым обжигает горло. Он нашёл для сына идеальную партию красавица из хорошей семьи, с правильными связями, с манерами, которые могли бы украсить любой приём. А Морро… Морро выбрал мальчишку-бармена с растрёпанными каштановыми волосами и улыбкой, от которой у Шторма сводило челюсть. Это было не просто «не по правилам». Это было клеймо. Пятно на фамилии, которое не отмыть никакими деньгами и влиянием.
Дверь кабинета распахнулась резко почти ударом.
Шторм даже не вздрогнул. Только медленно повернул голову.
Илария стояла на пороге, как разъярённая львица в человеческом обличье.
Белые волосы всегда идеально уложенные но, сейчас были слегка растрёпаны, несколько прядей прилипли к вискам от влаги. Чёрное платье в пол с длинными рукавами-фонариками подчёркивало её хрупкость, но сейчас в ней не было ничего хрупкого. Зелёные глаза те же, что у Морро, только сейчас они горели, как два изумруда под светом камина. Она дышала тяжело, грудь вздымалась, пальцы сжимались в кулаки.
И- Как это понимать? голос Иларии резанул тишину, как молния.
Шторм медленно погасил сигарету в хрустальной пепельнице. Его лицо оставалось спокойным слишком спокойным.
Ш- Что такое, любимая?
И- Я всё знаю.
Он помрачнел. Не сразу, но заметно тень прошла по лицу, как облако перед грозой.
Илария сделала шаг вперёд, каблуки тихо стукнули по паркету.
И- Как ты мог отречься от собственного сына? каждое слово падало, как удар. Из-за того, что он любит парня? Он взрослый, Шторм. Он может любить кого хочет.
Шторм поднял руку мягко, успокаивающе.
Ш- Любовь моя… тише. Тебе нельзя нервничать.
Голос его был низким, бархатным, тем самым, которым он всегда говорил только с ней. Ни крика, ни угрозы никогда. Даже в самые тяжёлые моменты их жизни он не позволял себе сорваться на Иларию. Она была единственным человеком, перед которым он опускал все стены. Единственным, кого он по-настоящему боялся потерять.
Илария не отступила. Её глаза блестели не от слёз, от ярости.
Ш- Ты понимаешь, какая у нас будет репутация? тихо спросил Шторм, повторяя слова, которые крутились в голове весь вечер.
Она рассмеялась коротко, горько, почти беззвучно.
И- Репутация?! Тебя волнует только это? Что люди скажут?
Она подошла ближе, остановилась в двух шагах. Свет камина играл на её белых волосах, делая её похожей на ангела, который вот-вот сорвёт цепи.
И- Ты не должен прямо поддерживать его. голос Иларии дрожал, но не от слабости, а от сдерживаемой силы.
И- Но уважать - обязан. Он жив. Он здоров. С ним всё хорошо. Он просто… нашёл своего человека. И этим человеком оказался парень. И что? Это меняет то, какой он сын? Какой он человек?
Шторм молчал. Долго.
Потом медленно подошёл к ней. Протянул руку не для того, чтобы схватить, а чтобы коснуться. Пальцы легли на её щёку осторожно, будто она была из стекла.
Ш- Илария… тихо произнёс он.
Ш- Ты же знаешь, как это работает. Мир не такой добрый, как ты. Они будут шептаться. Будут указывать. Будут отказываться от контрактов, от приглашений. Это ударит по бизнесу. По Ллойду. По тебе.
И- По мне? она убрала его руку со щеки, но не резко.
И- Меня это не волнует. Меня волнует мой сын. Тот, которого я носила, кормила, укачивала ночами. Тот, который до сих пор звонит мне каждый день и спрашивает, выпила ли я таблетки. Ты хочешь, чтобы он думал, что отец его стыдится? Что он… неправильный?
Шторм закрыл глаза на секунду. Когда открыл в них было что-то новое. Не злость. Усталость. И боль.
Ш- Я не хочу, чтобы он страдал, тихо сказал он.
Ш- Но я не знаю, как защитить его от мира, который не прощает таких… отклонений.
Илария шагнула ещё ближе. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров.
И- Тогда начни с себя. Прошептала она.
И- Перестань называть это отклонением. Перестань думать о нём как о пятне на репутации. Он Морро. Наш Морро. И если ты заставишь его выбирать между любовью и семьёй… он выберет любовь. И ты потеряешь его. Навсегда.
Она положила ладонь ему на грудь прямо над сердцем.
И- Ты же не хочешь потерять сына, Шторм. Я знаю тебя. Ты можешь быть жестоким к миру. Но не к нему. И не ко мне.
Он долго смотрел на неё. Потом медленно накрыл её руку своей.
Ш- Я… подумаю, наконец сказал он. Голос был хриплым.
Ш- Но… дай мне время.
Илария кивнула, коротко.
И- Времени у тебя ровно столько, сколько у него терпения ждать, пока отец перестанет его стыдиться.
Она повернулась и вышла так же тихо, как вошла, только платье шелестело по паркету, как крылья.
Шторм остался один.
Дождь всё ещё стучал в стекло.
Он достал новую сигарету. Закурил. Сделал глубокую затяжку.
И впервые за много лет почувствовал, что дым горчит сильнее обычного.
А в глубине души, там, где он обычно прятал всё, что могло сделать его слабым, шевельнулась мысль:
«А вдруг она права?»
***
Шторм стоял у камина, глядя на старую фотографию в серебряной рамке. На ней Морро было лет пять он улыбался в камеру, прижимаясь к матери, а Шторм стоял чуть в стороне, уже с той самой строгой складкой у рта. Он провёл пальцем по лицу сына на снимке. Потом резко убрал руку, будто обжёгся. Он никогда не бил Ллойда. Ни разу. Когда Ллойд родился, Шторм уже знал, что не повторит ошибок отца. Он смотрел на этого крошечного мальчика с белыми вихрами и огромными зелёными глазами копия Иларии и пообещал себе: «Ты не узнаешь того, что знал я». И сдержал слово. Ллойд рос без синяков, без криков за закрытыми дверями, без того чувства, когда ждёшь удара даже за хорошую оценку. Шторм был строг с ним - да. Требовал. Контролировал. Но никогда не поднимал руку. А с Морро… с Морро всё было иначе. Морро родился первым. Шторм тогда ещё был молод, полон злости, которую перенял от собственного отца, и страха, что не сумеет защитить семью, если не станет таким же железным. Когда Морро было тринадцать, Шторм впервые сорвался по-настоящему сильно, до синяков на плечах. Морро не плакал при нём. Просто стоял, стиснув зубы, глядя в пол. А потом, когда отец ушёл, Шторм заперся в своём кабинете и… плакал. Тихо, беззвучно, уткнувшись лбом в ладони. Он ненавидел себя в те моменты. Ненавидел так сильно, что хотелось вырвать из груди сердце и раздавить. Он знал, что это не оправдание, но каждый раз, когда он видел страх в глазах сына тот же страх, который когда-то видел в глазах своей матери, внутри что-то ломалось. И всё равно он повторял. Не часто. Но достаточно, чтобы Морро запомнил: отец - это сила. Отец - это контроль. Отец - это боль, если ты не соответствуешь. Потом Морро вырос. Стал выше отца. Стал холоднее. Стал уходить всё дальше сначала в свою комнату, потом в другой город, потом в другую жизнь. Шторм думал, что так и должно быть. Думал, что сын просто «взрослеет». А на самом деле сын просто убегал. А теперь Морро любил Кая. И Шторм вдруг увидел в этом зеркало только перевёрнутое. Он не бил Ллойда потому что к тому времени уже научился сдерживаться. Потому что Илария однажды посмотрела на него после очередной ссоры с Морро и тихо сказала: «Если ты ещё раз поднимешь на него руку я уйду. С обоими детьми. И ты никогда нас не найдёшь». Тогда Шторм впервые по-настоящему испугался. Не за репутацию. Не за бизнес. За них. Но Морро уже ушёл. Не физически он оставался в городе, звонил матери, присылал Ллойду мемы и дурацкие фото. Но между отцом и старшим сыном выросла стена. И Шторм сам её строил кирпич за кирпичом, удар за ударом, молчание за молчанием. Он достал телефон. Сообщение, которое он отправил Морро час назад, всё ещё висело непрочитанным. Шторм открыл галерею. Нашёл старое фото Морро, лет двадцати, стоит на балконе их старой квартиры, курит и смотрит в ночь. Шторм тогда сфотографировал его тайком, из тени коридора. Не знал зачем. Просто… захотел сохранить момент, когда сын выглядел свободным. Он написал ещё одно сообщение. Короткое. Без оправданий. «Морро. Я был тебе плохим отцом. Я знаю. Приезжай, когда сможешь. Хочу посмотреть тебе в глаза и сказать это вслух. Не по телефону. И… я не против Кая. Если он делает тебя счастливым значит, он лучше, чем я когда-либо был для тебя.» Он нажал «отправить». Потом сел в кресло у камина. Закрыл глаза. Впервые за много лет он позволил себе вспомнить не только боль, которую причинял, но и боль, которую чувствовал сам. Ту, от которой плакал в одиночестве, когда никто не видел. Ту, от которой до сих пор просыпался по ночам, думая: «Я не хотел быть таким». За окном дождь наконец начал стихать. В коридоре тихо скрипнула половица Илария вышла из своей комнаты. Она не подошла. Просто стояла в дверном проёме, глядя на мужа. Шторм почувствовал её взгляд даже с закрытыми глазами.Идеальная семья.
