Стыд за Энджел Даста.

｡･:*:･ﾟ’☆

      Во всём аду, наверное, не найдётся даже пяти демонов, которые не хотели бы провести хотя бы одну ночь с Энджел Дастом. Его обожали, восхищались, как доказательство можно взять кучу стрёмных фанатских писем, которые заваливали его гримёрку особенно накануне четырнадцатого февраля.       Он всегда выглядел идеально, его дерзкая улыбка блестела, актерское мастерство блистало, короткая шёрстка и волосы всегда сверкали и не выглядели ниже метки "замечательно".       И даже несмотря на все эти факты Энтони мог испытывать к Энджел Дасту одно чувство – стыд.       Стыдно.       Стыдно за его нахальное поведение и то, как он ложится под каждого, кто предложит выпить в ночном клубе, забитом отбросами общества, хотя, разве в аду есть место для чистых душ?       За зависимости тоже стыдно, даже перед собой, когда сквозь давящую головную боль он поднимается с засаленных простыней в своей квартире десять на десять метров и смотрит в зеркало – заплывшие глаза и вид выброшенного мусорного мешка не вызывает и капли гордости.       Иногда (чаще, чем хотелось бы) стыд окатывает перед другими жителями отеля – кажется, единственного более-менее спокойного места в аду. Перед криповым радио-демоном не стыдно вообще, перед принцессой иногда накатывает ощущение позора, порой от её сожалеющего взгляда хочется умереть второй раз и гнить под землёй в обоих мирах, но это случается нечасто.       Перед барменом, почему-то, чувство стыда захватывает с головой, подобно тому приторно-сладкому дыму Валентино, пробирается в лёгкие, сковывает все пары рук и заставляет кашлять, жмуриться, почти плакать.       Стыдно, например, когда на прогулке повсюду реклама нового извращённого фильма Энджел Даста; или когда Хаск любезно и по небольшой традиции навещает Энтони на работе, прихватив с собой что-нибудь съедобное, а после ждёт его в гримёрке, ведь боссу приспичило снять пару дополнительных сцен и по студии продолжили раздаваться фальшивые и громкие, от того противные, стоны. От осознания того, что Хаск всё это слышит, становится просто кошмарно стыдно. Энджел сбивается и приходится начинать сначала.       Тони стыдится, а Энджел Дасту это чувство неведомо, он не может сказать нет, когда ему дают напиток, в котором явно что-то подмешано; надевает маску удовольствия, сидя на коленках босса, принимая без сопротивления новую дозу. Энтони за это стыдно, он ведь уже около трёх недель оставался чист.       Он ничего, кроме света прожекторов и музыки, бьющей по ушам, не помнит. Включая и то, как он добрался до отеля и незамеченным пробрался в свою комнату. Забавно то, что лапы по инерции находят нычки, не найденные Чарли ранее, пока их обладатель даже не понимает, для чего продолжает травить самого себя. У него всегда с чувством меры было плохо, постараться остановиться будет похоже на жалкую попытку затормозить летящий грузовик на скорости 100 км/ч собственным телом – глупо и бесполезно, даже в каком-то роде по-детски.       Грудь спирало от невозможности вдохнуть ни глотка воздуха, будто её сдавили литыми тисками или его рёбра превратились в медвежий капкан для лёгких. Обе пары рук беспорядочно двигались, дёргались, стараясь сделать хоть что-то по инерции, дабы облегчить страдания.       Сейчас Энджел Даст как никогда был похож на паука, однако, разве что, прижатого за лапки чьим-то ботинком. Хотя ладно, все мы знаем, чей это каблучок.       Дрожащие ладони цеплялись за пуговицы узкого пиджачка, что не сильно помогало от него освободиться, так что они просто летели в сторону, отрываясь от ткани, тоже вскоре разорванной в районе груди. Можно сказать, что теперь у него парный комплект – и юбка и накидка – оба элемента одежды жестоко растерзанны, различие только в том, по какой причине.       Конечности морозило, ощущения еще хуже, когда у тебя их восемь. Тело же бросало в жар, а глаза то метались по комнате, то снова слепли как следствие того, что их хозяин жмурился, стараясь снять наваждение.       Пусть это будет противным сном, которые обычно бывают и выпадают осадком после тяжёлого дня.       В какой-то момент становится предельно ясно, что в комнате он находится не один. Входная дверь тихонько открывается, слышатся мягкие шаги по пушистому ковру и чьи-то руки, от которых Тони старается отбиться по инстинктам, что-то недовольно мыча при этом. Он знал, что делали грешники, когда тот находился в подобном состоянии – просыпался всегда не только с болью в голове, но и нытьём частей тела ниже пояса. Неприятно.       От того подключает ноги и, кажется, даже попадает куда-то в район носа, судя по тому, как руки резко убираются и слышится тихое «Блять».       — Да успокойся ты.       Странно, что Энджел этот голос не помнит, но по какой-то причине ощущается он знакомо и безопасно, даже, наверное, тепло. И сквозь страх и панику старается поддаться. Позволяет кому-то, судя по ощущениям, очень мягкому, поднять его с пола.       Он узнаёт своего ночного посетителя только тогда, когда голова касается мягкой подушки. Сквозь замутнённую картинку чётко видно очертания красных крыльев, прижатых ушей к макушке и блеск янтарных глаз, у которых зрачок сужен будто в напряжении.       От передоза демоны, очевидно, умереть не могут, но возможно ли откинуть копыта от стыда? Энтони предстоит узнать. Почему-то в таком состоянии его видят только его самые дорогие люди, те, которые остались последним, чем он дорожил в двух своих жизнях.       И Тони даже не до конца понимает, чего конкретно хочет – чтобы Хаск ушел, воспользовался им, как и все, или просто остался рядом. В любом случае сейчас он не может продемонстрировать своё право голоса и даже благодарит Энджел Даста за эту не/возможность.       Сердцебиение успокаивается, когда под боком чувствуется тепло и лёгкие вибрации. Кажется, мурчание.       Рука нащупывает шерсть, слегка слипшуюся и жёсткую, но от того она не справлялась хуже с успокоением. Глаза закрываются как-то сами и Энтони искренне надеется, что от передоза всё-таки возможно умереть, но даже если это не так, завтра он точно проснётся в раю, который представляет из себя отдалённую комнату в отеле, бармена рядом и свинку в ногах.