Депривация

— Если тебе не сложно... Возьми меня за руку. Голос звучит ровно и устало, по лицу, наполовину скрытому повязкой, тоже ничего не прочесть. Фушигуро откладывает в сторону книгу и опасливо сжимает в ладони чужие прохладные пальцы. Тонкие и расслабленные. За этим может последовать что угодно. Какой-то подвох? Очередная тренировка? Они двое окажутся за сотню километров от колледжа? Пол под ногами провалится, опрокидывая их в объятия очередного взбесившегося демона? — Я помешал тебе читать, — констатирует Сатору. — Это было что-нибудь увлекательное? Он откидывает голову на спинку дивана, наверное, измотанно закрывая глаза. Или следит из-под повязки, заранее улыбаясь ответу самыми уголками рта. — Что-то случилось? — не покупается на светские разговоры Фушигуро. Чужие пальцы оживают под его ладонью, сжимают кисть, задумчиво обводят короткие ногти, трогают суставы. В слабом свете настольной лампы, слишком маленькой для общего зала, Сатору похож на потустороннее существо, с удивлением изучающее людей. Наощупь. — Уже нет. То есть случилось, потом мы отправились всех изгонять, и все снова стало хорошо, — Сатору зевает, широко и по кошачьи, словно стремясь продемонстрировать белоснежные клыки. Его не любят здесь, Фушигуро знает. Считают слишком плохим учителем, потому что он вечно забывает рассказать о главном. Но это только с теми, кто не научился задавать правильные вопросы. Фушигуро научился: — А с вами? Учитель Годжо? Пальцы не останавливаются, чутко вычерчивая линии на его ладони. — Ты же видел, как работает Бесконечность? — Ваша техника? — Угу, — запястье Фушигуро оказывается в тесном кольце чужой хватки. Он выжидающе замирает, но его моментально оставляют в покое. И что это было? — Если честно, то от неё устаёшь, — Сатору вдруг поддевает свободной рукой повязку, тянет вниз, позволяя светлым волосам упасть на лоб. — Но ты мне очень помог, Фушигуро. Кончик пальца вычерчивает длинную линию от костяшки до самого локтя, и только в конце Фушигуро рефлекторно вздрагивает — слишком лёгкое раздражающее прикосновение, бьющее по нервам, точно по тонким струнам. У Сатору Годжо длинные белесые ресницы, смотреть на которые уже кажется преступлением. — Я ещё даже ничего не сделал. — Иногда этого более чем достаточно.

***

То, что уровень проклятий все чаще становится выше, не заметил бы только полный дурак. Фушигуро замечает. Преподаватели пропадают где-то целыми днями, не рискуя посылать на задания никого, кроме старшекурсников. «Я хочу помочь», — мысленно произносит Фушигуро, глядя, как учитель торопливо идёт по коридору. Это глупая мысль. Он — помеха. Слишком слабый, чтобы всерьез поддержать, но слишком хорошая мишень для противника. Если от тебя нет толку, отойди в сторону и не требуй внимания. Он и не требует. Засыпает с книгой, молча проходит мимо двери знакомого кабинета, не считает дни, потому что в нулевой точке, где закончится отсчёт, не будет ничего: у него нет ровно никаких прав обидеться на невнимание. Или сказать вслух, какие у учителя невероятные ресницы.

***

р Вечерние тени скрадывают нежный серебристый цвет волос, но худую до хрупкости, нескладную фигуру сложно спутать с кем-то другим. Фушигуро приближается к креслу, не зная, что собирается сказать. Или лучше промолчать? Сатору спит, демонстрируя всем желающим тонкое бледное горло, растрёпанные смятые волосы и узкую кисть руки, свесившуюся с подлокотника. «Не прикасайся», — одергивает себя Фушигуро. Не смей, это просто нельзя будет объяснить. Сделай шаг назад и выйди из комнаты. И нет, пальцы не пытаются предательски потянуться к светлым прядкам. Приходится сделать над собой усилие, чтобы двинуть рукой. Сердце колотится где-то в горле, а ладонь почти уже ощущает мягкость чужих волос. Но наяву этого ощущения не возникает. — Бесконечность. Так она действует. Представь, что тебя засунули под стекло — прозрачное и даже гибкое. Но все равно не позволяющее прикоснуться, — Сатору смотрит на него, не моргая, ласковым взглядом хищной кошки. — Простите, я не должен был, — Фушигуро поспешно складывает ладони и склоняется, пытаясь не столько вымолить прощение, сколько скрыть пылающее лицо. — Можешь потрогать. Теперь. Это «Можешь потрогать» перекатывается в голове стальным шариком. Наверное, это наказание. Учитель хочет, чтобы Фушигуро умер от стыда и больше никого не пытался облапать. — Ну же. Бояться стоило раньше, когда на тебя могла отреагировать защита. У Фушигуро дрожат пальцы. Мягкие светлые пряди льнут к ним, словно требуя зарыться руками и взъерошить ещё сильнее. — Простите, учитель, — он отдергивает руку, словно обжегшись, но все равно слишком медленно — запястье оказывается в кольце чужих пальцев. Он помнит это ощущение. — Чего ты испугался, Мэгуми-кун? Фосфорно-синие глазищи следят за ним с живым любопытством. Не получится просто вырвать руку из хватки и убежать. — Это сложно? — Фушигуро, смирившись со своей участью, остаётся на месте: стоять зажатым между чужих острых коленей. — Что сложно? — Постоянно удерживать защиту. Сатору изумлённо моргает, хмурится, словно вслушиваясь в ощущения. Качает головой, отводя взгляд. Сосредоточенно переплетает свои пальцы с пальцами Фушигуро. — Нет. Сложно потом привыкнуть к миру без неё.

***

Эта мысль не даёт Фушигуро покоя. Как будто медленно подтачивает все основы, которые он так старательно зубрил. Не сложно, не сложно, не сложно, бесконечность — это не сложно. Гончие недовольно ворчат, лёжа в ногах — на их создание Фушигуро убил столько времени. А учитель говорит, что использовать технику не сложно. Легче, чем отказаться от неё… Фушигуро из всех сил пытается представить себе, как должен быть мир для Сатору, мир «через стекло». Без ощущения тепла собачьей шерсти, камешков сквозь тонкую подошву ботинок, без натирающего загривок воротничка рубашки и обжигающих боков чайной чашки под ладонями. Вообразить это невозможно. Но он находит правильное слово — «депривация». Сенсорная депривация. Сходящие с ума рецепторы, которые не получают никаких сигналов — никаких прикосновений.

***

Итадори похож на плюшевого медведя, на сливочные ириски и солнечную субботу в городском парке. Фушигуро помнит одну такую: золотистый свет сквозь алые листья, тепло и запах пожухлой травы. Они с Сатору как солнечный розовый блик и иссиня-белая ледяная статуэтка. Тонкие бледные пальцы зарываются в волосы Итадори, и Фушигуро замирает от ревности. Чувствует ли учитель мягкость этих ярких прядок? Снимает свою защиту, когда со смехом дёргает Итадори за капюшон? Злиться на них обоих невозможно — значит, остаётся только раздражаться на себя. Чтобы иметь право на ревность, нужно... Нужно быть хоть кем-то близким. Кто он для учителя? Чем он лучше Итадори — теплого, радостного Итадори, к которому привязываешься с первого взгляда? Определенно, ничем.

***

Всё оказывается в общем-то проще, чем он думал. Если на минуту отвлечься от собственных терзаний, то можно вспомнить, что Сатору ведь как-то справлялся задолго до него. Большую часть своей жизни. Гончие любят учителя, может быть, тянутся ощутить чужую силу, или чутко отзываются на желания самого Фушигуро. Не имеет значения. Сатору перекатывается с ними по ковру, отбиваясь от бестолково тычущихся в лицо лап и носов. — Что обычно... Что нужно сделать, когда... Фушигуро спотыкается на середине фразы. Две внимательные морды и одно улыбающееся лицо моментально обращаются к нему. — Что нужно сделать, чтобы почувствовать себя лучше после использования бесконечности? — наконец выдавливает он. Сатору придвигается к кровати, но не поднимается на ноги, а продолжает сидеть на полу, глядя снизу вверх. — Есть много разных способов, — кончиками пальцев он смахивает челку с лица Фушигуро, проводит длинную линию от переносицы до солнечного сплетения. — Можно взять за руку Мэгуми-куна. Вопреки словам ладонь останавливается на груди, замирает на секунду, словно считывая судорожное биение сердца, а потом опускается ниже, замирая на бедре. — А можно купить каких-нибудь сладостей. Ты любишь тайяки, Мэгуми? В следующие полчаса Фушигуро проходит стремительный путь от готовности своими руками готовить гребанные печеньки до ощущения слабого стыда, когда одну из них Сатору с удовлетворённым лицом всё-таки топит в пиале с чаем. Определенно, он терпеть не может тайяки. И слишком сильно любит учителя.

***

— Нет! — Он вскидывается так резко, что почти сносит Сатору с ног. Тот шарахается в сторону испуганной кошкой и с изумлением поправляет съехавшие на кончик носа солнечные очки. — Не замечал за тобой раньше такого отвращения к розовому, — насквозь синтетический плюшевый плед так и остаётся в руках Сатору. — Нет! Да не в этом же дело. Прекратите убирать защиту, просто чтобы... Чтобы потрогать какую-нибудь ерунду. — Не ворчи, Мэгуми-кун, я же просто... — Я это оплачу, упакуйте, пожалуйста, — не слушая объяснений, Фушигуро переключается на испуганную продавщицу. Розовый плед отправляется в скромный бумажный пакет и ещё ничем не предвещает, какой ад сможет разверзнуть.

***

Конечно, когда они возвращаются, Сатору сразу же дергают к директору — два часа отсутствия это слишком много. Пакет остаётся у Фушигуро. Безликий, бежевый, скучный, напоминающий, что момент был — и канул в память навсегда. Он стоит у стены, там, где меньше всего будешь спотыкаться, и раздражает взгляд до того дня, когда... «Мороженое. Клубнично-ванильное мороженое», — думает Фушигуро. Больше никаких сравнений не найти для того розово-белого клубка, который свернулся на его постели. Воплощённый хаос и клубничный шейк. Что-то совершенно инородное в темной, чисто прибранной комнате. — Мэгуми-кун, — длиннопалая кисть высовывается из-под пледа и царапает воздух, словно не дотянувшись до Фушигуро. Потом розовый кокон начинает медленно разворачиваться и Фушигуро с облегчением видит, что предплечье Сатору скрыто задравшимся рукавом рубашки. Конечно же, он одет. И просто спал. В постели Фушигуро — ну и что, это Сатору Годжо, он делает то, что захочет, и там, где это желание его настигло. — Скучал без меня, Мэгуми-кун? Фушигуро выдерживает неловкую паузу, которая необходима, чтобы дойти до кровати. — Да, — произносит он. И это такое веское «да», от которого Сатору насмешливо вздергивает белёсые брови: «Значит, настолько ты уже осмелел?». — Пока вы тренировали Итадори, я... Скучал. Нет, слова лучше и правдивее ему действительно не найти. — Итадори. Вот оно что, — легко и мечтательно улыбается Сатору. Тянет за руку, заставляя сесть на постель. Розовое облако синтетического плюша взлетает над ними, электрически потрескивая, и накрывает обоих с головой. Полная темнота не наступает, но мир вокруг становится похож на клубничное безумие. — Глупый-глупый Мэгуми-кун, — щека Сатору касается его виска, губы трогают скулу, спускаются к уголку рта и... И не происходит больше ничего. Фушигуро, зажмурившийся в ожидании, открывает глаза и легко соглашается: — Да. Он очень-очень глупый Мэгуми. А у губ Сатору вкус сахара и мятной жвачки.

***

— Повернись. Мэгуми? — пальцы прочесывают волосы на загривке, словно ласкают кота, обводят выступающий шейный позвонок, которого тут же касаются губы. Фушигуро отрицательно мотает головой, проезжаясь лбом по розовому пледу. Перед глазами размеренно плывут цветочно-алые круги. К лопаткам прижимается грудь Сатору: тонкая рубашка с твёрдыми пуговицами — по голой коже. Тепло тела сквозь ткань. И ниже — так же. Мэгуми ощущает, как царапает поясницу ремень чужих брюк, как касается голого бедра штанина. Несправедливо. — Повернись ко мне, — повторно просит Сатору, прижимаясь губами к его загривку, чтобы уж точно не получилось спокойно перевернуться, не заехав ему куда-нибудь локтем. — Вам так уж обязательно смотреть мне в лицо? — Не то чтоб я хотел увидеть только лицо, — губы касаются плотно сомкнутых век, потом переносицы. Приятно. И даже не холодно — злополучный плед моментально нагревается и мягко льнет к телу. — А что... — Но и лицо тоже. Ты очень красивый, Мэгуми-кун. Фушигуро знает, что определенно не «очень красив». Пожалуй, просто ничем не выделяется из толпы. Но Сатору не врёт. Ему нет смысла приукрашивать и добиваться расположения — никто не отказал бы ему и так. И то, как он рассматривает Фушигуро, лениво трогая скулу и зачесывая волосы за ухо... В этом взгляде удовольствие и предвкушение. Но не ложь. «Я сдаюсь», — хочет сказать Фушигуро. «Я сдаюсь, сделайте со мной, что угодно. Кто бы вообще смог сопротивляться хоть минуту?» Поцелуй совсем лёгкий, мимолётный, словно игра. Фушигуро успевает только запрокинуть голову и вдохнуть глоток воздуха приоткрытыми губами. И все заканчивается. Ладони проводят длинные линии вдоль ребер, словно стирая слой краски, подхватывают под поясницу, заставляя проехать пятками по постели. — Что я должен?.. — Ничего, — дыхание согревает ключицу. — Ничего не делай. Ты просто здесь. Такой красивый... — Неправда, — всё-таки слабо возражает Фушигуро. Распахивает глаза, глядя в серый, слабо освещенный потолок, и наощупь находит мягкие пряди волос. Короче на загривке и на висках, и чуть длиннее на макушке. Их неудобно пропускать между пальцев — не хватает длины, но можно надавить влажной от пота ладонью, ощущая, как прядки податливо липнут к ней. Ему кажется, что невозможно возбудиться, настолько сильно нервничая, но это самообман. Сатору обхватывает его лодыжку, подталкивает в сторону, и тело отзывается на этот жест острым уколом возбуждения. — Будет больно? — шепотом спрашивает Фушигуро, всё ещё глядя в потолок, медленно покачивающийся вместе с постелью. В ответ раздается тихий смех. Сатору не раздевается — рукав рубашки задевает колено Фушигуро, заставляя вздрогнуть. Щека прижимается к внутренней поверхности бедра. — Я так часто думаю о тебе, Мэгуми. О том, как буду к тебе прикасаться. О том, что могу потрогать вот здесь, — пальцы медленно обводят подвздошные кости, а потом одна ладонь ложится на бедро, — и здесь. И везде, где мне только захочется. «Да. Да-да-да», — беззвучно выдыхает Фушигуро. Зачем вообще существовать, если эти руки не будут к тебе прикасаться? Или этот... рот. Фушигуро дёргается ещё раз, когда взъерошенная челка касается его живота, а потом поспешно зажимает зубами ребро ладони. Ему не больно. Ему так невероятно, преступно хорошо, как просто не может, не должно быть. Возможно, Сатору даже не старается — выглядит так, словно он иногда на секунду и вовсе забывает о Фушигуро, вслушиваясь в свои ощущения. Но даже так — это слишком много. Влажный рот, касание зубов, язык, скользко вырисовывающий на члене каждую едва ощутимую венку. Ладони, подхватывающие под бедра, трогающие за талию, тянущие на себя. И ничего, ничего, ничего, никакой боли, никакой попытки проникнуть глубже, хотя Фушигуро уже сам готов возмущенно требовать — почему?! Насмешливый поцелуй — там, внизу, горячее дыхание и прикосновение губ к головке члена. Мокрые пятна на белой рубашке, делающие ее совсем прозрачной. Сатору, задумчиво вытирающий уголок рта костяшкой указательного пальца. Все ещё удерживающий Фушигуро за лодыжку, чтобы не позволить сдвинуть колени. — Я тоже. — Что — тоже? — Очень скучал по тебе. Возьмёшь меня за руку, Мэгуми-кун? Испачканная рубашка остро пахнет семенем и липнет к животу — липнет к телам обоих. Но Фушигуо проталкивает лодыжку между чужих ступней, прижимается лицом к плечу и думает, что у него не осталось сил, чтобы испытать чувство стыда. Не сегодня. Наверное, чуть позже, потом. Его осторожно укрывают пледом, а сверху на плечо ложится ладонь, жаркая даже сквозь ткань. Жест бесконечного доверия, не больше и не меньше. От этого или от всего пережитого сразу хочется расплакаться. Но он уже слишком взрослый для таких глупостей. И даже для той попсовой песенки, которую начинает мурлыкать Сатору, поглаживая его по затылку. Но учителю можно. Ему вообще всё можно, а рядом с ним — можно и Фушигуро. Просто держаться за руку и не бояться, и быть уверенным, что тебя не оттолкнут. Сегодня. Завтра. Не оттолкнут никогда.