Благими намерениями

У Кавеха был план, ладно? Не первую сотню лет среди людей проводит, успел насмотреться на... всякое. Люди вообще очень изобретательны, когда дело касается грехов — за эту изобретательность он их и любит. А вот в Аду самого Кавеха не жалуют. Говорят, от его пребывания на Земле толку маловато как-то, и лучше бы ему помочь товарищам в пыточных, вот где правда рук не хватает. Перспектива стоять возле жарких котлов и тыкать вилами несчастных Кавеху не нравится. Ему нравится вино: терпкое, тягучее, с пьянящим ароматом пряных трав, вроде шалфея и тимьяна. Именно такое, не иначе как волшебное Монтеветрано Колли ди Салерно он и заказывает в ресторане, напрочь позабыв о задании. — Выглядишь довольным, — приподнимает уголок губ это самое задание, даже в таком заведении не расстающееся со своей дурацкой книгой. — Ещё бы! Сам попробуй, особенно с утиным конфи или Пекорино Романо. — Хм. Пожалуй, закажу и себе бокал. Аль-Хайтам (будто не мог попроще имя придумать) подзывает официанта, с непривычной для него вежливостью просит то же что и у его партнёра, и тарелку твёрдых сыров в придачу. «Партнёры», хах. Не то слово, которым Кавех описал бы их отношения, ну да и чёрт с ним. То есть, он и так с ним — вполне буквально — но. Хорошее вино всё же. И сыр отличный. И аль-Хайтам ничего так на лицо вышел, только на этом его плюсы и заканчиваются. — Ты протрезветь за мгновение можешь, ты в курсе? — ворчит тот, пока тащит Кавеха к себе в книжную лавку. — А ты в курсе, что ради такого состояния люди алкоголь и употребляют? — В курсе, и всё ещё считаю это неразумным. — Бла-бла-бла. Никакой в тебе страсти к приключениям. Вроде ангел, а сердца у тебя нет. Удивительно, с такой-то грудью. Аль-Хайтам сажает его в кресло и скрещивает руки под вышеупомянутой. В чёрном костюме и изумрудной шёлковой рубашке он больше похож на одного из боссов Кавеха, чем на кого-то с Небес. Ему бы вилы в руки, а не книгу — нет, лучше хлыст, и высокие кожаные сапоги на шпильке — но что есть. Вздохнув, аль-Хайтам садится в кресло напротив. Сапог на шпильке нет, однако и без них то, как он кладёт одну ногу на другую — настоящее преступление. Хоть сейчас мог бы составить конкуренцию Асмодею как главному обольстителю. Даже жаль, что такой талант пропадает в скучном архиве. Что ж, раз не получилось аль-Хайтама напоить, то нужно внести в план коррективы. Щелчком пальцев Кавех избавляется от приятного лёгкого головокружения и сладости во рту. Мир вокруг него сразу становится мрачнее, теперь малоотличимый от той душной бани с котлами и грешниками. Вокруг аль-Хайтама появляется свет: тёплый, уютный, который хочется попробовать на вкус и обернуть вокруг себя пушистым шарфом. Кавеху требуется пара мгновений, чтобы объяснить себе же своё состояние. — ...ты нимб как лампу используешь, серьёзно?! — Должна же быть от него хоть какая-то польза. Кроме того, разве ты не знаешь, сколько сейчас стоит электроэнергия? — Да у тебя денег на несколько поколений смертных! — Потому что я рационально подхожу к тратам, что и тебе советую. — Ха, однако ты выпил со мной — и что же в этом рационального? — Я составил тебе компанию, и, заметь, оплатил весь ужин. Но, пожалуй, ты прав: стоит выставить тебе счёт. Нет, он с ума его когда-нибудь сведёт. Именно поэтому Кавех от него в восторге, чего никогда не признает вслух, даже под пытками лучших из сослуживцев. В любом случае это не должно мешать его маленькому плану. Точнее, очень даже грандиозному, если выгорит. Пусть потом ещё хоть раз заикнутся о его полезности, когда Кавех гордо доложит о том, что совратил целого ангела, и не абы какого, а прям оттуда. Правда, получается пока так себе. — Ну и что ты делаешь? — спрашивает аль-Хайтам, наконец-то оторвав взгляд от книги. Красной, довольно потрёпанной, с древнеиндийскими символами на обложке. — У меня нет сейчас денег, так что... — невинно хлопает ресницами Кавех, оголяя плечо. Блуза почти не тянется, стоило расстегнуть больше пуговиц, но уже поздно, и остаётся только держать лицо, — как насчёт отплатить натурой? Аль-Хайтам смеряет его нечитаемым взглядом. Давай уже быстрее, кто бы знал, что ткань может так впиваться в кожу. Только вместо того, чтобы завалить его, эта сволочь берёт и прикрывает плечо Кавеха обратно: — Ещё чего. Ты мне столько должен, что я смогу ещё одну сеть магазинов открыть. С поправкой на курс — даже три. Невыносимый и абсолютно непробиваемый ангел уходит к своему рабочему столу — разумеется, тоже заваленному книгами — а Кавеху выть хочется от беспомощности. «Партнёры» вот вообще не то слово. Скорее, их можно назвать «заклятыми друзьями». Кавех терпеть его не может и жить без него не может тоже. Из-за него он вечно на взводе и только в его тёплых неловких объятьях находит покой. Это аль-Хайтам его зависимость, а не алкоголь, если уж начистоту. Как ответственный демон, зависимостям Кавех обязан потакать. — В чём дело? — спрашивает аль-Хайтам из-за горы макулатуры, за ней его даже не видно. — Н-ни в чём. — Кавех. Сколько, по-твоему, мы знакомы? — Э-э-э, семьсот лет? — И ещё двадцать три года, семь месяцев и пятнадцать дней. Вау. Он не ожидал, что аль-Хайтам помнит настолько точно. Сам Кавех тоже помнит. Всё помнит, от первой встречи в архиве, ещё когда они оба были ангелами низшего ранга, когда встретились в пустыне после того, как Кавеха разжаловали, все их посиделки в ресторанах Италии, балы перед революцией во Франции и путешествие с Колумбом. Они встречались где-то раз в тридцать лет, и в каждый из них сердце Кавеха билось как сумасшедшее. Под одной крышей они живут вот уже второй год — совершенно спонтанная идея аль-Хайтама, который оказался недоволен вольной жизнью одного бродяжного и неравнодушного к вину и архитектуре демона — и даже это на их взаимоотношения нисколько не повлияло. Ну, так это ощущается. Аль-Хайтам как был занудой, так им и остался, несмотря на все старания Кавеха. — Как и ожидалось от секретаря. — Не увиливай. — Тебе говорили, что ты не очень-то добренький для ангела? И как только тебя не уволили. — Пусть попробуют. Удачи им разобраться с Небесной канцелярией. — В ровной, почти механической интонации звучит неприкрытое злорадство, и Кавеха пробирает дрожь от восхищения. Ему бы уметь так давить на начальство. — Ты жуткий, знаешь. — Спасибо. Но вряд ли тебя тревожит именно это. Аль-Хайтам на него не смотрит, но Кавех всё равно отводит взгляд. Пусть ещё ничего не сделал, чувствует он себя до ужаса виноватым. Хреновый всё же из него демон. Впрочем, примерно такой же, как из аль-Хайтама — ангел, когда тот сдвигает книги со стола и, усевшись на него, начинает расстёгивать рубашку. — Ну и что ты делаешь? — возвращает реплику Кавех, уверенный, что у него галлюцинации. Может, не до конца вывел алкоголь? — Полагаю, то, на что ты намекал мне весь вечер. Или я неверно понял, и тебе не нужно моё тело? Верно. В смысле, вообще неверно! То есть не только, аль-Хайтам нужен ему целиком и полностью, со всей своей заносчивостью и неожиданно светлой редкой улыбкой, но Кавех и слова из себя выдавить не может, оглушённый видом. Про красивых людей говорят «лицо будто ангелы лепили»; так вот к изгибам этого конкретного ангела, видимо, приложил руку Всевышний лично. — Стой! — подрывается с места Кавех, когда аль-Хайтам берётся за ремень. — Почему? — Что ещё за «почему»?! Ты — ангел, ты не должен себя так вести! — Где это прописано? — вскидывает бровь аль-Хайтам. Ну начинается. Как вообще с ним спорить, когда он так близко, что Кавех может увидеть в его глазах своё отражение? Тут бы не забыть, как дышать. — Не знаю. Но напомню тебе, что по идее из нас двоих ты отвечаешь за мораль, а я за грехи, не наоборот. — Пугаешь меня проверкой? — Нет, просто!.. Не так всё должно быть, — озвучивает Кавех снизошедшее озарение. Он отпускает руки аль-Хайтама, которые тот сразу же скрещивает под грудью, задумавшись. Застегнулся бы хоть, бесстыдник. Кавех, вон, хоть и демон, а стыдом не обделён. Со стыдом он и пялится на светлые ареолы твёрдых сосков. Нельзя ему такое говорить, но. Спасибо, Господи. — Хм. — Аль-Хайтам хмурится, постукивает пальцами по локтю. Прикрываться, похоже, не собирается. — Я тебя не привлекаю? — Что? С чего ты взял?! — не на шутку оскорбляется Кавех. — Ты обхаживал меня весь вечер, но пошёл на попятную, как только я начал раздеваться. Как по мне, вывод напрашивается сам собой. — С ума сошёл?! Ты великолепен! Само совершенство, недостижимый идеал, прекраснее утренней звезды и горячее адского пламени! — То есть я всё же тебе нравлюсь? — Н-не то слово. Да. Совсем не то, даже близко не, но это и не важно. Никогда не было. Для них, по крайней мере. Важнее, что аль-Хайтам, усмехнувшись, толкает Кавеха на невесть откуда взявшийся позади диван и забирается верхом к нему на колени. — В чём дело? — шепчет аль-Хайтам, нависая, пока Кавех растекается по изголовью. — Кавех, которого я знаю, не упустил бы шанс прикоснуться к прекрасному. Подначивает, сволочь. Ещё ангелом смеет называться. Разозлившись, Кавех срывает треклятую рубашку с чужих плеч и тут же прижимается к одному из них губами. Тихий удивлённый вздох пробирает до костей — Кавех притягивает аль-Хайтама за талию, почти роняет на себя, усыпая поцелуями ключицы. Этого мало, ничтожно мало для того, чего на самом деле хочется, но уже это кружит голову куда сильнее любого вина. — Для демона ты ангельски сдержан. — Не общайся больше с тем типом из Страшного суда, его каламбуры плохо на тебя влияют. — До Судного дня ещё далеко, бедняге нечем заняться. — Говоришь о ком-то другом, пока я пытаюсь тебя ублажить? Что ж, похоже, мне нужно сильнее стараться. — Твоя правд... ах! Так-то лучше. Лучше, когда этот острый язык сплетается с языком Кавеха. Когда руки при этом сжимают упругую святую задницу, а мягкие ладони скользят по сухим от адского пекла плечам. Совсем хорошо, когда аль-Хайтам сжимает его бёдра коленями, невозможный, восхитительный, в самом деле совершенный. По-настоящему неземной, когда отстраняется, переводя дыхание. Да, Кавеху бы тоже прийти в себя. Очень нужно бы, однако у Небес на него всегда свои планы. Щелчок пальцев — и вот он теряет опору, падая на мягкий матрас. Стопки книг высотой в человеческий рост отодвигаются от новоявленной кровати, а вот громадная люстра со свечами, наоборот, спускается чуточку ниже. Тёплый свет играет на коже аль-Хайтама золотом. Его расслабленное выражение лица странным образом заводит, невинно румяные скулы контрастируют с тёмным от желания взглядом и алыми от поцелуя губами — вряд ли хоть кто-то видел ангела столь порочного. Он изумителен, и Кавех мечется между восторгом и похотью, между возвышенно эстетическим и низменно плотским, между Небом и Адом. — Покажи мне их. Ему не стоит об этом просить. Не в такой момент и не таким хриплым голосом. Подло. Очень подло, совсем не по-ангельски, и Кавех ненавидит себя за то, что подчиняется, расправляя свои чёрные крылья, опалённые при падении с Небес. Больше не симметричные, изувеченные, на крылья-то уже не похожие. Уродство, одним словом. В ответ аль-Хайтам расправляет свои. Белоснежные, роскошные, приглаженные, перо к перу. Такие же идеальные, как он сам. Знай бы Кавех его хуже, решил бы, что тот издевается. Сейчас же он не знает что и думать. Теряется в догадках, когда аль-Хайтам встаёт на колени и так же ставит Кавеха перед собой. Охает, когда тот обнимает его, крепко-крепко, положив ладони на спину к самому основанию крыльев, а подбородок — ему на плечо. Неожиданно для самого себя плачет, когда белые перья закрывают их обоих от всего мира. — Ты прекрасен, — шепчет аль-Хайтам, пока выводит кончиками пальцев на сведённых лопатках Кавеха одному ему понятные узоры, — прими как факт. Сам Кавех так не считает, но спорить сейчас отчего-то не хочется. Хочется снова его целовать — до дрожи в коленях, пока не онемеют губы и ещё дольше, две, нет, три вечности. Хочется опрокинуть его на спину, вжать собой в простыни и сделать с ним что-то очень и очень непристойное. Хочется тянуть его за волосы, кусать и вылизывать, оставить на его белой коже отметины, чтобы все знали о том, что Кавех с ним сделал, и в то же время спрятать ото всех, чтобы это было их очередной тайной, более личной, чем другие. Что бы он там себе ни представлял, всё это и рядом не стоит со следующим поцелуем. Нежным, трепетным, чувственным настолько, что Кавех едва сдерживает себя от рыданий. Аль-Хайтам никуда не торопится. Он будто пытается распробовать Кавеха на вкус. Ласкает его руками, гладит возле боков крыльями, проводит языком меж губ и целует снова, постанывая в приоткрытый рот. — Что ты со мной делаешь? — вопрос риторический, однако аль-Хайтам зачем-то отвечает: — Хотел кое-что попробовать. А если?.. Длинные пальцы давят на кожу возле самого основания крыльев, и Кавех кричит от странной вспышки боли и наслаждения. По животу стекает горячее и вязкое, он не сразу понимает, что вообще с ним случилось, а когда понимает — сгорает со стыда. — Занимательно, — приподнимает уголок губ аль-Хайтам, чёртов ангел, сумевший довести демона до оргазма. Всегда с ним так. Одного его слова достаточно, чтобы вывести Кавеха из себя — о, аль-Хайтам как никто в курсе. В курсе, и бессовестно этим пользуется. Да и сам Кавех не лучше, если каждый раз ведётся, зная. Они оба друг друга стоят. Циничный ангел и добродетельный демон. Двое ненормальных, сошедшихся в этом не менее безумном мире. Раз так, то уже нет нужды сдерживаться, верно? Кавех впивается в эти грешные, совсем не ангельские губы, а затем впрямь топит аль-Хайтама лицом в кровать. Прижимается пахом к обнажённой заднице, но, что важнее, давит ладонью на спину меж белых крыльев. Вот так. Так-то лучше, а когда Кавех зажимает крыло между большим и указательным пальцами, и аль-Хайтам захлёбывается под ним стонами, извиваясь не хуже Змея в Эдемском саду — едва не кончает второй раз. — Не думал, что они настолько чувствительные, — входит во вкус Кавех, теперь уже обеими руками хватаясь за крылья сверху. Аль-Хайтам тут же вскидывает бёдра, пропуская между ними член Кавеха. Похоже, не он один успел испачкать простыни семенем. — П-понежнее с ними, — скулит аль-Хайтам, откидываясь Кавеху на грудь. — Думаешь? Пропустив крылья над предплечьями, Кавех снова хватает их сверху, прижимая похотливого ангела к себе. Сладкие стоны и не менее сладкая дрожь куда честнее самого аль-Хайтама. Значит, вот как ему нравится? — Хватит, — просит тот, но сжимает его член бёдрами. Не ожидавший такого Кавех стискивает крылья сильнее, от чего аль-Хайтам прогибается в спине, в очередной раз изливаясь. — Прости, — прижимается он губами к подставленному плечу, — ты в порядке? — Разумеется. — Аль-Хайтам складывает крылья; теперь на его спине только две светлые полосы, незаметные, если не знать, куда смотреть. — Теперь сможешь указать в отчёте, что я сопротивлялся. — Что? — Отчёт. Насчёт моего соблазнения. Случайно услышал твой разговор с начальством в начале недели. Щелчок пальцами, и Кавех падает на знакомый ковёр под съезжающие на привычные места стопки книг. Вокруг всё ровно так же, как было до: два полосатых кресла с кофейным столиком между ними, старомодные канделябры с электрическими лампами-свечками, цветастые стеллажи, уходящие высотой куда-то на второй этаж, рабочий стол с бумагами в углу возле окна и аль-Хайтам рядом с оным, полностью одетый, деловито поправляющий манжеты рубашки. Не сиди Кавех нагим на ковре посреди зала — решил бы, что спятил, и всё случившееся ему привиделось. — Стой. Подожди, — осеняет его в процессе, из-за чего на Кавехе появляется только любимая белая блуза с открытой спиной, — в каком смысле «отчёт»?! — Я же уже сказал, что слышал. — Аль-Хайтам берёт в руки книгу. Ничего в его виде или даже голосе не выдаёт того, как он только что стонал под ним, и почему-то это Кавеха очень и очень злит. — Ну и что именно ты слышал? — О твоих обещаниях совратить ангела. Ты не умеешь врать, хоть и демон, так что пришлось тебе помочь. Полагаю, теперь вопрос с твоим пребыванием на Земле решён. Нет. Нет-нет-нет. Всё не так было — точнее, именно что так, но должно было совсем по-другому, и вообще!.. Да что с ним? Этого же он и добивался, разве нет? Доложи Кавех об этом начальству, и всё: никаких больше котлов и вил. Может, даже попадёт в отдел развития и удовлетворения греховных утех сексуального характера. Место хорошее, даже замечательное. Многие агенты Асмодея десятилетия в командировке на Земле проводят, причём оплачиваемые, да и отпускные у них, говорят, солидные. Он ведь уже получил желаемое. От дальнейшей прекрасной жизни его отделяет один-единственный отчёт, и почему-то по этому поводу Кавех не испытывает ни капли радости. — Это ты меня соблазнил, а не я тебя! — оправдывается он перед самим собой в поисках причины нежелания брать в руки перо с пергаментом. — Неправда, ты достаточно давно меня обхаживаешь. Я не смог противиться искушению. — Семьсот лет противился, а тут сдался? Да кто в это поверит! — Посмотри в зеркало. Ты прекрасен, и это факт. Кто угодно рано или поздно сдался бы, даже я. — Да хватит. Ничего ты просто так не делаешь. Признавайся, в чём твоя выгода от всего этого? Аль-Хайтам захлопывает книгу и вскидывает бровь. Смотрит на Кавеха, раздражённый, почти обиженный: — Напомню тебе, что я, хоть и секретарь Небесной канцелярии, но всё же ангел, и как ангел вершу для окружающих благо и счастье, вне зависимости от того, кем эти окружающие являются. Кавех оглядывается, надеясь найти этих самых окружающих, но потом до него наконец-то доходит. — Ты про меня, что ли? Я же демон! — И? Это не значит, что я не желаю тебе счастья. Точнее, как по мне, ты заслуживаешь его больше остальных. Ну вот опять. Снова он говорит что-то такое, что разрушает Кавеха до основания. Из раза в раз, ровно перед тем, как исчезнуть из жизни друг друга на очередные тридцать лет. Перед тем, как Кавех снова сбежит, испугавшись своих чувств. Разве после всего он заслуживает счастья? Нет. Точно нет. Не в этом дело. Плевать Кавеху на себя, не одним столетием уже доказано. Он растрачивает все деньги на благотворительность за первую командировочную неделю, и это вот точно не то, чем должны заниматься демоны, однако поделать с собой ничего не может. Кавех ангел падший. За столько лет он хоть и смирился, но не смог привыкнуть. Конечно же, аль-Хайтам другой. Попади он к ним, нагнёт если не весь Ад, то нескольких Владык точно. Может, ему там и впрямь будет лучше, чем в Небесной канцелярии, но это не то, чего Кавех для него желает. Падать больно. Чертовски больно. Никогда и ни за что Кавех не простит себе, если с крыльями аль-Хайтама случится то же, что случилось с его. План с самого начала был провальным. На эмоциях Кавех пообещал то, чего не смог бы выполнить. Ему теперь разбираться с последствиями, и уж точно не ценой положения аль-Хайтама. — Не заслуживаю, — качает он головой, улыбаясь, — но я счастлив, что ты согрешил ради меня. В этот раз Кавех не бежит. В этот раз он остаётся в объятьях аль-Хайтама, укрытый от невзгод шёлком белых перьев. Его гладят по спине — вдоль светлых полос под лопатками, едва касаясь, мягкими подушечками пальцев. Приятно до безумия, и до безумия хочется снова поцеловать эти ангельские губы. — Постой, — останавливает его аль-Хайтам на полпути, непривычно удивлённый, — расправь их. — Чего? Зачем это? — Хочу взглянуть ещё раз. Нет, Кавех и до этого понимал, что аль-Хайтам, мягко говоря, странный. Ни один ангел не будет водиться с демоном в целом, кто-то его ранга — особенно. Да и знает ведь, как Кавех к своим крыльям относится. Должен понимать, чего ему стоило вообще показать их. Может, и правда издевается? Его глаза говорят, что нет. Внимательные, блестящие в необъяснимом предвкушении, они всё ещё кажутся Кавеху самыми прекрасными из всех, и он сдаётся им второй раз за вечер. — Безупречные, — тихо говорит аль-Хайтам, прикасаясь пальцами к перьям. Кавех жмурится всё это время, не желая смотреть, но слышит в его голосе улыбку. Видать и впрямь сумасшедший. — У тебя нет вкуса, знаешь? — Не согласен. Посмотри на себя. Будто Кавех не знает, как выглядит. Может сколько угодно говорить, какой он на самом деле хорошенький, но зеркало-то не обманешь, и себя — тоже. Эти обугленные остатки и крыльями-то назвать язык не!.. Аль-Хайтам прижимает свои крылья поближе, будто не хочет, чтобы те мешали, а Кавеху нужно несколько секунд, чтобы понять, что то тёмное отражение в оконном стекле принадлежит ему самому, и всё равно не верит. Не верит, даже когда касается гладких перьев — таких же, как у аль-Хайтама, только как ночь чёрных, с едва уловимым красным закатным отливом. — Это мои, что ли? — хлопает Кавех ресницами. — Похоже на то, — отчего-то кажется, что аль-Хайтам рад больше него самого, — помнишь ещё, как летать? Только штаны надеть не забудь: мне, конечно, и так нравится, но я не хотел бы лишнего внимания. Чёрт, совсем из головы вылетело. Хорошо, что блуза сама по себе длинная, и всё же. Нет! Какое, забери его Ад, внимание и полёты, есть куда более важные проблемы! Когда он озвучивает это, аль-Хайтам вполне искренне удивляется: — Не вижу никаких проблем. Я хочу полетать с тобой прежде, чем... — Никаких «прежде, чем»! Не собираюсь я о тебе докладывать, ясно?! И не собирался, — добавляет Кавех уже тише, — ляпнул, не подумав. Я не стал бы так тебя подставлять. — Задумал соблазнить другого ангела? Какой развратный демон. — Эй! Ничего я не задумал, сам знаешь. Будто мне кто-то кроме тебя нужен. — Знаю. Но тогда как ты собрался решать вопрос о своём пребывании на Земле? Кавех прочёсывает волосы пятернёй. Наломал дров, ничего не скажешь. Аль-Хайтам тоже не говорит, зато смотрит очень и очень выразительно. Чем только так доволен, тем, что Кавех ему считай в любви признался, или тем, что без его помощи, похоже, не обойтись? — Спаси меня, — проигрывает схватку с самим собой Кавех, бросаясь аль-Хайтаму на шею, — ты же придумаешь что-нибудь? — Мне недавно попался на глаза твой трудовой договор. Понятия не имею, что за бездарь его составлял. Дай мне три дня, и я так их прижму, что тебе ещё и моральную компенсацию выплатят. — ...там настолько всё плохо? — По-хорошему реструктуризации требует вся система, но Архангелы между собой договориться не могут, не то чтобы от вас порядка просить. — Оу. Ладно, не хочу лезть в эти разборки, так что заранее спасибо. — Я всего лишь выполняю свою работу. Теперь аль-Хайтам его не останавливает. Тянется за поцелуем сам, а то, как именно он толкается языком в рот, намекает, что одевался Кавех в общем-то зря. — Нет, стой. — Настала его очередь задавать вопросы. — Ты знал про соблазнение, и знал, что я не поступлю так с тобой, а теперь говоришь, что про договор знал тоже? — Выходит, что так. — ...тогда почему сразу не сказал мне, что у тебя есть рычаги давления на моё начальство, и зачем было... вот это вот всё?! — Потому что ты неправ. Есть во мне страсть к приключениям, а сердце моё уже давно у тебя. Ну вот не сволочь ли? За это и любит, впрочем.