Вниз по лестнице

Ощущение не ново, но впервые связано не только со смутными влечениями тела, но и с яркими осязаемыми картинами в воображении. Лань Ванцзи переворачивается на бок, ощущая слабое чувство вины за это движение. За желание свернуться в клубок, закрыть лицо ладонями и признаться в собственном бессилии. Никто не войдёт — ещё слишком рано для подъёма. Но даже наедине с собой стоит быть честным: он сдался. Ему снятся непослушные растрёпанные локоны, перетянутые алой лентой, и касания рук, таких бесстыжих, без смущения проникающих везде. Осталось ли вокруг него хоть что-то, чего ещё не коснулся Вэй Усянь? Рукав одежды? Исписанные убористым почерком листы бумаги? Тонкая кожа на запястье — и не захочешь оставить отпечатков, но они все равно будут, мелкие синяки, скрытые под тканью. «Это скоро закончится». Ничего не бывает долго у таких, как Вэй Усянь. Просто мимолётная прихоть: причинить боль, предложить свое расположение, окатить равнодушием. Как волны, накатывающие на берег, бьющиеся о скалу. Одна принесет драгоценный жемчуг, другая гнилые водоросли, третья — пустой песок. Только Лань Ванцзи не чувствует себя этим камнем, о который должны разбиваться беспокойные волны. Скорее уж, утопающим в море, вдох, выдох, ещё один судорожный вдох, пока воздух ещё можно хватать губами. Ладонь под складками ткани. Пальцы прохладные, равнодушные, изучающие собственное тело с вялым интересом. Напряжённый член, зажатый между бедрами, ноющие после тренировки ребра, потрескавшиеся пересохшие губы. Нельзя позволить себе получить удовольствие, не так, не в постели, где останутся следы. И не хочется отпускать это чувство, не разобравшись в нем толком. Если закрыть глаза и представить Вэй Усяня... То пальцы подрагивают не от возбуждения, а от гнева. От чувства стыда, раздражения, бессильной злости. Если не закрывать... То слабые неторопливые ласки пальцев, насухо скользящих по стволу, это не то. Это собственная ладонь, которая не вызывает никаких эмоций. А представлять на ее месте чужую...

***

— Ты мешаешь мне медитировать. — Медитировать или замёрзнуть насмерть? — для разнообразия сегодня его дёргает за рукав старший брат, а не Вэй Усянь. — Я не замёрз. — Понятно. Персик падает на колени, окончательно сбивая весь настрой. — Позволишь мне? — Лань Сичэнь не дожидается ответа, усаживается сзади, невесомо касается пальцами ворота, высвобождая ещё влажные волосы, и начинает их распутывать. — Что-то случилось, раз ты меня искал? — тонкая розовая шкурка фрукта покрыта едва ощутимым пушком, Лань Ванцзи бездумно перекатывает его в ладонях. — Случилось... Сущая мелочь. Твой новый друг просил передать тебе это, — палец указывает на персик. — И, возможно, вот это, — губы касаются кончика туго затянутой косы, над которой брат трудился последние пару минут. — Он мне не друг. А ты не должен позволять ему таких шуток! — ни в чем не виновный фрукт хочется швырнуть подальше в воду, но не при свидетеле. — Возможно, — соглашается Лань Сичэнь. — Мне показалось, что ты будешь доволен. — Ты ошибаешься. — Я все равно рад, что нашел тебя. Иди в дом и смени одежду на сухую, — тонкие пальцы легко смахивают прядь волос со лба Лань Ванцзи. Словно брат хотел бы в подробностях рассмотреть его лицо и уловить что-то, недоступное посторонним, мелкую деталь, позволяющую раскрыть чужой секрет. Лань Ванцзи поспешно отворачивается и встаёт.

***

Персик покрывается серой патиной с одного бока, но Лань Ванцзи не прикасается к нему больше. Однажды должна остаться косточка. Неровная, непригодная, чтобы отполировать ее, неудобная, как весь Вэй Усянь. Рядом с персиком лежит записка, адресованная Цзян Чэну. Лань Ванцзи перехватил ее на лету, словно хрупкую бабочку, смял в ладони и оставил себе. Нельзя мусорить в классе. Нельзя перебрасываться записками, когда говорит учитель. Нельзя испытывать это теплое чувство внизу живота, когда рассматриваешь встрепанный загривок сидящего впереди. Иероглифы похожи на заросли тростника. На прибрежные цветы и облака. Переплетение пальцев — то, которого нельзя позволить. Птичка из бумаги пикирует на стол, выбивая Лань Ванцзи из задумчивости. — Раз ты все время ловишь мои записки, я решил писать их тебе, — Вэй Усянь опирается локтями рядом с его свитком бумаги, сейчас они двое или опрокинут тушь, или столкнутся носами. — Неприемлемо писать записки на занятиях, — еле слышно произносит Лань Ванцзи. Он ощущает, как пощипывает трещинку на нижней губе, и знает, что взгляд Вэй Усяня цепляется именно за нее. Небезупречность. Ощущение себя вымотанным и больным. — Только на занятиях? А если я напишу тебе записку в другое время? Крошечное оригами нужно накрыть ладонью и смять в кулаке, как это было со всеми предыдущими бумагами. Но его жаль. Его место на столе рядом с персиком и ещё кучей прочих памятных мелочей. И жаль самого себя. — Не имеет смысла. Нам не о чем говорить.

***

Кролики смешно морщат розовые носы и сосредоточенно выискивают самую сочную траву среди идеально одинаковых стебельков. Лань Ванцзи, неподвижно сидящий уже больше часа, для них что-то вроде дерева. Часть пейзажа. Не пугающий, не предлагающий еды, разве что можно броситься к нему, ища защиты, и скрыться под полой одежды. Но защищать их не от кого. «Безответственный», — катает на языке Лань Ванцзи. Только кто-то ужасно безответственный может подарить другому живое существо. Не спрашивая, есть ли у одариваемого время возиться с этим... С этими кроликами. — Что, правда? — голос раздается под самым ухом и Лань Ванцзи вздрагивает, с неприятным изумлением осознавая, что к нему подошли совершенно бесшумно. И вздрагивает ещё раз, когда Вэй Усянь встряхивает головой, случайно мазнув кончиком длинного спутанного хвоста ему по щеке. — Что «правда»? — недовольно переспрашивает он, отодвигаясь в сторону. Вэй Усянь моментально занимает и это освободившееся место, словно вода, заполняющая сосуд. С катастрофической быстротой. — Ты правда сам с ними возишься? Это ведь была просто шутка. — Ты безответственный, — наконец произносит вслух Лань Ванцзи. Вместо злости в голосе звучит какое-то бессилие. Вэй Усянь задумчиво кусает губы. — Наверное. Все так говорят, — вдруг соглашается он. — Хочешь, я унесу их обратно в лес? — Нет! — Лань Ванцзи перехватывает ладонь, потянувшуюся к меховому комочку. Сжимает пальцы на запястье поверх рукава, чтобы не касаться голой кожи. — Это будет ещё хуже. Ты правда совсем не понимаешь?! Он поздно осознаёт, что попался. Вэй Усянь не держит его, только дёргает в сторону рукой, в которую Лань Ванцзи намертво вцепился сам. А второй обнимает за талию, позволяя завалиться себе на грудь. — Почему ты все время на меня злишься? Лань Ванцзи толкает его в грудь, откатываясь в сторону. Испуганные кролики возмущённо вопят. — Ладно, — Вэй Усянь садится, тянется рукой к груди, как будто бы растереть свежий синяк, но вместо это извлекает из-под одежды помятый букетик полевых цветов размером с ладонь. — Я вообще-то хотел извиниться. — За что? — цветы он собрал явно до того, как устроил эту сцену. — Не имею ни малейшего понятия, но в любом случае, не злись на меня, Лань Ванцзи. Прости. — Убогая шутка. — Знаешь, я прочитал все правила на этой вашей стене. Кстати, их не три тысячи, а три тысячи сто пятьдесят два. И ни в одном из них не сказано «Нельзя дарить цветы другим ученикам». И поторопись забрать свой подарок, пока кролик не добрался до него первым! Выкрикнув это, он вскакивает на ноги и торопливо убегает, несколько раз оглянувшись. Один из кроликов действительно выражает интерес к букету, и Лань Ванцзи берет их обоих — обеспокоенную зверюшку и цветы — в разные руки.

***

Нет никакого смысла скрываться от самого себя и ждать очередного сна, в котором Вэй Усянь роняет его на себя, чтобы затем уложить в траву. Остаётся ощущение чужой руки на талии. Незнакомое, новое. Это не прикосновения брата, который позволяет себе иногда чрезмерно много, но воспринимается как неотъемлемая часть себя. Остаётся ощущение чужого худого тела под ладонями. Лань Ванцзи и не задумывался, что так легко будет упереться руками в грудь и оттолкнуть от себя Вэй Усяня. Может быть, просто потому, что тот даже не сопротивлялся. Это должно быть неприятно, неуютно. Но укладывается в единственное ощущение: «мало». Этих торопливых касаний мало, чтобы понять собственные чувства. Но кто позволил бы ему вдумчиво трогать, вслушиваясь в отклик своего тела. Вэй Усянь не кролик, не флейта, не статуэтка из камня. И как никто другой умеет унизительно бить словами. У него темные ресницы и резкие скулы, спутанные тяжёлые волосы и губы, бесконечно то складывающиеся в улыбку, то смыкающиеся в недовольной гримасе обиды. Он ничем не похож на девушку, на изящный цветок, на гравюры библиотечных книгах. Он — солнечные лучи, согревающие мимолётным прикосновением. Походя, равнодушно. Солнце светит любому, не выбирая. И Лань Ванцзи всего лишь один из многих, всего лишь тот, на кого упал случайный луч. Даже самая тонкая ткань неприятно давит на возбужденную плоть, влажно липнет к головке члена, вызывая желание отстранить ее рукой, закрыться пальцами, более бережными и чувствительными. — Вэй Ин, — шепотом произносит Лань Ванцзи. Ощущает, как легко и тонко звучит это имя, словно выдыхать облачка пара в рассветный зимний холод. И терпко пахнущее семя на пальцах — это уже не самое страшное, что могло бы случиться. Среди засушенных цветов, спрятанных в рукаве записок и сотню раз повторяемых в уме воспоминаний это уже даже не падение. Всего лишь очередная ступень. И впереди будут другие — еще… И еще… И еще.