боялся, что мне больно будет, думал, что не стоит,
но с тобой, как с героином, нету никаких «потом».
твои губы в моей сперме, мои слёзы на ладонях,
в этой грязи только двое, как сплетённые цветы.
заберись ко мне в живот, как в подворотне ножевое,
хочу ждать только с тобою мусоров и понятых
***
нежность голодным волком кусает где-то под ребрами, просится наружу — петя недовольно морщит нос на декабрьском ветру, зарываясь подбородком в колючий шарф. простуженный голос игоря, обсуждающий
новое дело с цветковым, уже привычно шелестит рядом, вырывает из собственных мыслей, заставляя обратить на себя внимание. кофе в картонном грязно-бежевом стакане с чёрной пластиковой крышкой уже давно остыл, а пальцы совсем не слушаются из-за холода.
зима будет долгой.
взгляд блуждает по выцветшим зданиям, голым деревьям и белому небу, пытаясь избежать прямого столкновения со светлыми глазами напротив. они с игорем в очередной раз поссорились.
петя, честно говоря, потерялся в неопределённости, висящей между ними. сначала всё было кристально понятно — презрение и отвращение в глазах майора читались неприкрыто, затем к этому примешались нотки ненужного уважения и принятия, но то, что было сейчас, оставалось загадкой для хазина. ну да, потрахались пару раз. ну да, грому нестерпимо хотелось въебать.
а еще — обнять и никогда не отпускать.
и это петю настораживало больше всего. он был выдрессирован жизнью: последняя привязанность закончилась тремором челюсти и до блеска намытыми окнами вылизанного современного рехаба.
спасибо, па.
хазин копался в своей голове, прикрывался холодными колкими фразами, но осознание, липнувшее к языку, заставляющее курить чаще обычного и подначивающее сорваться, было растворяющим.
он, блять, влюбился.
и, к сожалению, слишком сильно.
почиллил в культурной столице. разгрузился. сменил обстановку, ага.
цветков с уставшим «бля, ну и холодрыга» направляется в сторону отделения, ссутулившийся игорь — следом. петя никуда не торопится. очередная сигарета из помятой пачки оказывается в заледеневших пальцах автоматически, но почти шёпотом брошенное громом «застегнись, а» заставляет шестерёнки в голове заработать с удвоенной силой, смазав их множащимися вопросами: ну и что это было? картонное беспокойство за коллегу или осознанная забота? хотелось бы, конечно, последнего, но петя не дурак и напоминает себе, что им ещё вместе дело раскрывать: навряд ли гром захочет работать с постоянно хлюпающим носом ворчливым хазиным, желающим поскорее съебаться домой.
пара минут — недокуренная сигарета летит в урну, а петя скрывается за тяжелыми дубовыми дверьми отделения.
папки с незаконченными отчётами множатся на столе, обрастают пылью и кофейными пятнами. хазин разберётся с этим позже. дедлайны почти не горят, потому плевать в потолок, закинув ноги на стол — занятие, достойное майора фскн.
как же его всё это заебало.
жизнь, которую он с таким упорством и притворной верой в лучшее выстраивал по кирпичику, дала трещину, ушедшую глубоко вниз.
через несколько дней петя клятвенно обещает себе, что это — точно последний раз, умело —
почти ремесленно — деля банковской картой дрожащей рукой аккуратные дорожки, контрастирующие с глянцевым экраном телефона. ему нужно взбодриться и добить это чёртово дело.
спустя неделю, всего несколько грамм, гору окурков, множество почти беззубых перепалок с громом и залегшими синяками под глазами с вымученной вежливой улыбкой петя красивой ровной стопкой кладёт законченные отчёты вместе с рапортом о расследованном деле на строгий деревянный стол полковника полиции.
игорь призраком маячит рядом, показательно не смотрит на петю и безразлично отчитавшись о проделанной работе фёдору ивановичу быстро выскальзывает из кабинета. петя, не желая дальнейших расспросов, выходит следом, оставляя за собой почти физически ощущающееся чувство поглотившей его усталости.
отношения майоров, каким-то образом дошедшие до нейтральных, стремительно полетели в бездну, разбившись о нежелание грома выйти на прямой диалог и природную сучность хазина. коллеги, наблюдавшие внезапную оттепель между этими двумя, теперь накидывали в курилке варианты причины произошедшего кризиса. чем не дом два, а?
гром не позволяет утонуть хазину в одиночестве даже в своём собственном кабинете. бесцеремонно врывается — спасибо, блять, что хотя бы дверь с петель не снёс — нагло разваливается на неудобном кожаном диване, печально стоящем в углу, и выжидающе смотрит.
— дядь, хули хотел?
нервно пропускает тонкие пальцы сквозь пшеничные волосы: петю эта комедийно-нелепая ситуация начинает раздражать, потому что всё, чего ему сейчас хочется — донельзя сладкий кофе, восьмичасовой сон и полное спокойствие.
ну и чего-то разгоняющего на самом деле.
он слишком устал.
— ты снова подсел?
хазин почти давится воздухом, сверлит взглядом такое же уставшее лицо напротив, затем рассекает свое собственное в привычном оскале, чтобы выплюнуть:
— а тебе-то че? работать со мной заебало? ну так ты это не мне говори, а прокопенко.
сорваться на грома сейчас — самое простое. петя бесхребетно винит во всём только
его-его-его. а еще немного — отца и чертов питер.
игорь выжидательно смотрит нечитаемым взглядом исподлобья, встаёт и выходит, не оглядываясь. дверь закрывается с громким хлопком, штукатурка со старого, ещё советского, потолка бесшумно отлетает, оседая юным снегом на черном кожаном диване.
вот и поговорили, блять.
дни бегут быстро: весь январь хазин пропадает с головой в делах, едет на зимние к
родителям маме, обжигается горячим кофе, забывает надевать шарф, ругается на потрескавшуюся кожу рук, срывается на цветкова, курит слишком много, крутит зиплок с белым содержимым в руках, просто чтобы успокоиться.
а ещё душит мысли об игоре.
они не разговаривали всё это время: обоим не позволяет гордость. за весь ёбаный месяц и словечком не перекинулись.
игорь — как бойцовский пёс на детской площадке: тупо, не к месту и хорошим явно не кончится. потому, как только он врывается в кабинет без стука поздно вечером, привычно игнорируя базовые правила вежливости, хазин инстинктивно вскакивает и подавляет в себе желание бежать.
петя хочет скрыться от по-медицински скальпирующей пары светлых глаз. он полностью одет, но чувствует, что с него сняли весь хитиновый покров, обнажили, вытащив наружу все его страхи, неуверенности, сожаления. взгляд игоря словно запотевшее стекло — не увидишь нихуя, а губы сжаты в тонкую линию — от этого ещё хуже.
хазин наблюдает, насколько гром погружен в свои мысли, он почти в своей голове слышит эхом отдающееся «думай, думай, думай». ещё несколько секунд и оглушающую тишину нарушает тяжелый вдох и медленный выдох, шорох пальцев, хаотично путающихся в отросших кудрявых волосах, а затем — почти испуганное, едва слышимое, петино «ой», когда размашистый твёрдый шаг игоря сокращает расстояние, и сильные руки прижимают к себе в защитном жесте.
на какое-то время замирают оба.
петя не отталкивает, только жмется куда-то в шею, как слепой котёнок — потеряно и доверчиво. игорь чувствует, что хазина — того самого хазина, которого раньше избить хотелось — хочется спрятать и спасти от всего мира.
— я скучаю. я, блять, места себе не нахожу, видя, как ты с каждым днём подыхаешь сильнее и сильнее.
пете хочется то ли истерично рассмеяться, то ли вытолкнуть грома из кабинета за эту неуместную искренность, но сердце, отказываясь резонировать с разумом, заставляет сжать пальцы на такой знакомой куртке лишь сильнее.
слабак.
поцелуй всегда был больше похож на драку — попытка показать кто сильнее, утвердиться, не сломать, но надломить. а сейчас всё немного иначе: мокро, слюняво и дереализованно. похуистическая маска, сросшаяся с хазиным, с беззвучным грохотом летит на пол, обнажая слёзы: ему стыдно, но остановиться не получается.
игорь отстраняется, потому что замечат, как петя
плачет. не просто глаза на мокром месте, а настоящие, тихие, отчаянные слёзы, обретшие свободу воли. у грома внутри от этого что-то переворачивается, тянет и неприятно так пытается выкарабкаться наружу. видеть хазина, набитого сарказмом, желчью, подъебами, сверкающей самоуверенностью и неуязвимостью, таким растоптанным и потерянным было бы даже приятно, если бы не так больно.
их отношения — канат, подвешенный над пропастью, по которому приходится передвигаться наугад. и если один упадет — обязательно утащит за собой второго. игорь несмело, с привычной грубоватостью, перетекающей в рождающуюся нежность, большим пальцем стирает мокрые капли с незнакомого знакомого лица. неловко и робко: страшно сломать что-то настолько хрупкое.
— че, гром, испугался? думал, я только гавкать умею?
петя наскоро пытается собрать из осколков обыденную защитную маску, кусочки которой громовская ласка кислотой разъела. нихуя не получается, потому что пробежать сейчас кросс, выкурив перед этим пачку, кажется более выполнимой задачей, чем влезть в шипастую кожу вновь.
и он распадается.
распадается в кольце тёплых рук, заходится в слезах снова, позволяет себе не притворяться. мысли разрозненным вяжущим потоком перетекают из одной в другую и замолкают, когда его притягивают еще ближе, окуная в запах табака, смешанного с солоноватой кожей.
мир на какое-то время затихает и заливается красками. почти как от героина, но — плавнее и въебывает в несколько раз сильнее. сейчас всё такое же яркое и безопасное, словно в детстве. ахуеть. наверное, если бы петя не прокуривал пары по психологии в универе, он бы знал, что какой-нибудь фрейд или юнг легко могли объяснить происходящее.
но объяснения ему сейчас точно не нужны — хочется просто чувствовать.
потому исступлённо жмётся еще ближе, некрасиво целует, тянет грома на себя до того момента, пока сам не утыкается задницей в деревянный холодный стол.
ближеближеближеближе.
так, чтобы достать до сердца и накормить своё одиночество человеческим тёплом. игорь может это дать, в нём любви столько, что для него распятие на кресте — закономерное, уже виденное кем-то раньше завершение жизни.
документы — на пол, туда же ненужная сейчас одежда, тщеславие и гордость. жалюзи закрыты, в участке нет никого, кроме них, поле боя теперь — место перемирия. воздух вокруг сгущается, душно почти как под палящим июльским солнцем. игорь подходящими действиями, но не словами (которых у него нет, он же не психолог, блять) говорит хазину, что тот
не один.
пальцы — неловкие, привыкшие сжиматься в кулаки или держать оружие, — скользят по холодной коже пети, оставляя за собой мурашки и дрожь, которую хазин приписывает сквозняку. но сквозняков нет. есть только жар, исходящий от грома, и влажный воздух их дыхания, смешавшегося в поцелуе.
— блять, — хрипит петя куда-то в угол рта игоря, когда тот прижимает его бедром к краю стола: древесина неприлично громко скрипит под их весом. — не останавливайся…
игорь несильно, но ощутимо кусает тонкую кожу на шее, мокро вылизывает ее, ощущая на языке терпкую горечь.
оба тонут в новом поцелуе, который теперь глубже, властнее. гром ведет их, как всегда вел в драке — напролом, без оглядки. только теперь его цель — не сломать, а… спасти? позаботиться? петя не понимает. он только чувствует, как земля уходит из-под ног, не от скорости, а от этой неприкрытой жажды, с которой игорь его поглощает. каждым прикосновением, каждым вдохом он говорит:
«я здесь»
пальцы игоря — шершавые, в царапинах от холода, оружия и бумаг — скользят вниз по животу пети, цепляются за ремень. хазин закидывает голову назад. белый потолок плывет перед глазами, превращаясь то ли в небо, то ли экран кинескопа с помехами. он хочет сказать что-то колкое, защититься последним бастионом сарказма, но из горла вырывается только стон, низкий и предательски искренний, когда игорь находит его, уже твердого, через ткань брюк.
стоны — всегда табу, особенно — с игорем. но сейчас пете похуй.
— вот же… — дыхание обжигает шею, — весь из себя колючий, а тут… готовый. для меня.
хазин от этих слов через себя чистые двести двадцать пропускает. настолько унизительно, податливо и правильно. он заебался от их постоянного противостояния — даже в сексе. держать всё под контролем — выматывает, иссушает. он уже разжёг пламя, так почему же не дать ему разгореться сильнее?
капитуляция.
под игорем плавиться приятно. касания почти что грубые, но нежность, витающая вокруг, впитывающаяся через кожу и заслоняющая весь остальной мир, напоминает, что первопричина — желание возродить, а не уничтожить. кажется, за все те спешные, неаккуратные разы игорь уже завязал верёвочки, за которые сейчас искусно тянет, доводя петю почти до исступления, гуляя с ним по краю, но — держа за руку, не позволяя сорваться.
гром знает как и где приятно, как быстро вверх и вниз, как надавить и отпустить. хазин чувствует себя — ни больше, ни меньше — законченной куртизанкой, пока чужая рука скользит по горячей, набухшей плоти, а он, цепляясь за мокрую от пота шею, утыкается в неё же, вдыхая почти выветрившейся аромат духов, похоти и игоря.
игорь сам держится из последних сил, потому что такой петя, раскрасневшийся, бесстыдный, искренний и уязвимый всегда был только в самых нелепых и смелых фантазиях. его в настоящем немного переклинивает и в черепной коробке, готовой взорваться от перегрузки образами, запахами, звуками, выскакивают круглыми красными буковками мысли, что всё это — неправда, всего лишь мокрый сон, после которого ему как подростку придется стыдно дрочить в душе, заглушая стоны кулаком.
но хазин мягкий, податливый — в фантазиях он никогда таким не бывает — как пластилин, с мраморной кожей, оставляющей на себе алеющие вмятины от пальцев. почти похищение прозерпины бернини, ей-богу.
петя теряет голову, теряется во времени и пространстве, теряет крупицы самоуважения и концентрируется сейчас только на крепкой шершавой ладони.
— пожалуйста… — задыхается, — пожалуйста, ускорься, я так близко
захлёбывается в своей мольбе, которая у грома вызывает какие-то животные чувства. он же, блять, сейчас от этой картины кончит, не прикасаясь к себе.
если бы хазину когда-то сказали, что он будет сидеть поздним зимним вечером с предоргазменным кайфом и голой задницей в своем кабинете, поддерживая вес собственного тела только исключительно за счет чужих властных рук, то он бы у виска покрутил и нахуй отправил. но реальность кусается.
— кончишь для меня?
такие слова должны бесить, выводить из себя и вызывать желание сопротивляться, но они лишь поджигают фитиль где-то внизу живота. петя хочет этого унижения — сейчас, здесь, от него, игоря. чтобы окончательно разрушить выстроенные стены и разрушиться самому.
игорь ускоряет движение. шершавость ладони, точный нажим под головкой, скольжение по каплям влаги — всё сливается в один ослепляющий импульс. петя вцепляется в грома, как в спасательный круг посреди цунами. ногти впиваются в тёплую кожу, зубы смыкаются на мокром воротнике футболки. мир сужается до точки:
здесь — рука — он — конец.
— игорь, — голос срывается. почти мольба.
игорь чувствует, как тело под ним сковывает судорога наслаждения-мучения. он видит, как глаза пети закатываются, как губы белеют от напряжения, как все мускулы натягиваются до предела струны. красивый.
хазин бьется в немых конвульсиях, прижимаясь лбом к плечу грома. горячая волна накрывает с головой, вымывая мысли, страх, контроль. он падает в бездну, и там — тишина. на миг.
приходит в себя от стука собственного сердца в висках и тихого стона игоря.
петя приоткрывает глаза. гром все еще держит его, но его лицо искажено гримасой: губы сжаты, брови сведены, шея напряжена как трос. наспех избавившись от препятствующей ткани, рвано дрочит сам себе. вид его потерянности, этой звериной, неконтролируемой потребности, бьет петину опустошенность сильнее любого удара.
— кончай, — шепчет хазин хрипло, не узнавая свой голос. он не командует. он подталкивает, направляет.
рык. глухой, из самой глотки: игорь впивается зубами в петино плечо — больно, до синяка. его тело выгибается, освободившись, и наваливается на выжатого хазина.
— пиздец
— ага, знаю
тишина повисает в воздухе мыльным шаром, готовым вот-вот лопнуть. ни у одного из них не хватает красноречия — даже у всегда колкого на язык хазина — чтобы облечь в слова произошедшее. понятно для обоих — теперь все не так, как прежде. рубикон перейдён и тёмная неизвестность, маячащая впереди, притягивает чёрной дырой.
страшно.
типа слишком рано играть по-взрослому, не прячась за ролями, которые сами себе навязали, потому что они — пустая оболочка и симулякр в отличие от сегодняшних эмоционально обнажённых уставших тел.
слышно только приглушенное дыхание и звуки вечно бодрствующей улицы.
— ну что, — хрипит петя, пытаясь вернуть хоть каплю привычного цинизма, но голос звучит сдавленно, чуждо. — доволен, майор?
игорь не отвечает сразу. он наклоняется, берет с пола свою куртку, достает из кармана пачку сигарет и зажигалку. щелчок, затяжка, выдох. дым стелется сизой пеленой в свете единственной лампы под абажуром. здесь курить вообще-то нельзя, но это последнее, о чем он сейчас думает.
— ты — ебаный идиот, хазин, — говорит он наконец: голос низкий, без злости. просто констатация. — заебало меня, что постоянно как кошка с собакой — он делает еще затяжку, смотрит на петю сквозь дым. — одевайся, поедем ко мне. здесь… здесь отчаянием, сексом и пылью воняет. и твоим дерьмом, которое ты в нос толкаешь.
петя хочет огрызнуться. хочет сказать, что справится сам, что ему ничего не нужно, но слова предательски застревают в горле. смотрит на игоря — на его твердый подбородок, на знакомую усталость в глазах, на сигарету в сильных пальцах. на того, кто только что вылизал его душу, каплю за каплей, вместе с грязью и болью.
кто видел его распад и не отвернулся.
слабак. ебаный слабак.
он молча сползает со стола, чувствуя, как подкашиваются колени. поднимает с пола свои вещи. движения медленные, будто сквозь воду. он не смотрит на игоря, пока одевается. каждая застежка — усилие. каждый вздох — напоминание о том, как глубоко он упал.
и как кто-то оказался рядом, чтобы подхватить.
— кофе хочу, — бормочет хазин, натягивая свитер. — крепкий. и сладкий. пиздец какой сладкий.
игорь фыркает, но в этом звуке — что-то похожее на облегчение.
— растворю тебе в него всю сахарницу, принцесса. шевелись.
они выходят из кабинета в пустой, залитый зеленоватно-желтым светом коридор. петя идет следом за игорем, кутаясь в куртку, чувствуя, как колючий шарф давит на горло, но зима за окном все такая же лютая. хотя петя в разговорах подслушал, что скоро начнет теплеть. и на том спасибо, блять.
он закуривает на ходу, делая первую затяжку с дрожащих рук. дым горький, но на душе тихо. впервые за долгие месяцы — тихо.
только вот это не конец — только передышка.
и хазин прекрасно это осознаёт.
