nebula

если бы можно было дать подзатыльник самому создателю вселенной, то чес, не думая ни секунды, прострелил бы этому уроду мозги. если бы только была возможность винить во всём кого-то одного и ответственность перекидывать на него же. неосознанно, будто бы в безысходности, он просто решает винить во всём себя. и когда по телефону сообщают о смерти матери (сам виноват, нехуй было уезжать), когда в группе ничего не ладится (сам виноват, ты рушишь всё, что строят другие люди), и даже тогда, когда мимолётом замечает что-то ярко-красное под рукавами чужой кофты. сам виноват. не уследил. он не относится к глэму так, словно тот ребёнок, конечно нет, он относится к нему как к сокровищу. даже тогда, когда в лазуритовых глазах тускнеет яркое небо и остаётся лишь вязкий туман. это странно — заботиться о ком-то, кто говорит тебе за это спасибо. странно ухаживать за тем, кто улыбается тебе в ответ и принимает волнение о себе (через стыд, через боль, но принимает). и правда странно видеть глэма таким. ещё бледнее, ещё незаметнее (сливается будто бы с этими блёклыми стенами в комнате), а улыбка его становится теперь не странной, а просто никакой. какое-то смазанное и забытое счастье прячется внутри неё так глубоко, что почти и не видно, и чесу жаль, что он позволил этому случиться. — поцелуй меня, — глэм как-то просит его о таком, упёршись взглядом в пустоту и неуверенно сжавшись. лунный свет рассыпается на его ресницах, а глаза наполняются слезами — звёздами и их бесцветным свечением, — когда чес мягко опускает ладони на чужие щёки и смотрит так, словно перед ним не человек, а до ужаса хрупкий хрусталь, на который только посмотришь — покрошится звёздной пылью и прахом на твоих же пальцах. у глэма чуть влажные губы и холодные руки. он плачет, когда чес целует его, он плачет и после. он просто плачет, потому что в нём нет сил на что-то большее. когда произносит тихое «я люблю тебя», плачет снова.