Был ли он прав?

В избе находилось огромное количество людей, даже сам Михаил приехал в Фили, чтобы принимать участие в обсуждение дальнейшей его судьбы. Он не понимал, почему совет ещё не начался. На кону стоит все, что ему дорого, а они медлят и тратят время на долгую трапезу! Дверь отворилась, и к ним зашел Бенигсен, который начал совет вопросом: - Оставить ли без боя священную и древнюю столицу России, или защищать её? - последовало долгое молчание, никто не смел открыть рта, только Кутузов кашлянул себе в кулак. Все смотрели на него, не отводя взгляда. Было заметно, что его лицо сморщено, ещё пару мгновений и он точно заплачет! Но это продлилось не долго. - Священную древнюю столицу России! - вдруг заговорил мужчина, сердитым голосом повторяя слова Бенигсена и этим указывая на фальшивую ноту этих слов. Московский все это время следил за ними, нервно постукивая по своему плечу. Он был готов сорваться в любой момент, чтобы поскорее решить все, но терпения ему не занимать. - Позвольте вам сказать, ваше сиятельство, что вопрос этот не имеет смысла для русского человека. - Вопрос следующий: "Спасенье России в армии! Выгоднее ли рисковать потерею армии и Москвы, приняв сраженье, или отдать Москву без сражения? Вот на какой вопрос я желаю знать ваше мнение", - когда Кутузов начал сие высказывание, то перевалился вперед своим тяжелым телом, вставая с кресла, но по окончанию вернулся обратно, переводя все свое внимание на вытаращившегося Михаила. Он вскочил со своего места, нахмурив брови на переносице. Всё кипело внутри из-за такого отношения к себе. Ему были понятны мысли Михаила Илларионовича, но принимать их не собирался, он отрицал, просто не мог поверить в это. - Да быть такого не может, князь! Сдавать меня?! Это как причинить боль сердцу России! - Московский негодовал, выражаясь довольно сдержанно. Многие поддакивали и кивали головами в знак согласия. Бенигсен довольно посмотрел на Москву, начиная предлагать свое решение: вывести в ночи войска с правого на левый фланг для атаки правого крыла французов. Михаил посмотрел на графа, выгибая свою бровь. "Серьезно?" - Я, господа, не могу не одобрить плана графа. Передвижения войск в близком расстоянии от неприятеля всегда бывают опасны. Я могу это подтвердить военными историями, - Кутузов призадумался, перебирая в своей голове отличные примеры, которые были связаны с Бенигсеном. - Вспомните Фридландское сражение, которое, как я думаю, граф хорошо помнит. Леонтий изменился в лице, вспоминая не особо удачное перестраивание войска на близком расстоянии от неприятеля, и больше возникать не стал. Присутствующие замолчали, кидая взгляд то на одного Михаила, то на другого. В глазах Москвы читалось недовольство и презрение к личности князя. Ему хотелось высказаться на этот счет ещё больше, но его прервали: - Господа, я слышал ваше мнения. Некоторые будут несогласны со мной. Но я....нет, властью, врученной мне моим и вашем государем и отечеством, я - приказываю отступление! - мужчина встал со своего места и ударил кулаком по столу, напоминая всем о том, что решение принимать будет он и все будет выполнено по его указаниям. Большинство генералов покинуло помещение, продолжая перешептываться и провожать взглядом Московского. Сейчас тот выглядел словно бешеный, готовый вцепиться за мундир генерала и трясти что есть мочи, чтобы тот поменял решение. Когда в комнате осталось пара человек, то не теряя веры на малейшую частичку того, что его не оставят одного. Будут за него бороться, как раньше. Ему хотелось предложить что-то другое, но в голову ничего не лезло. Все идеи были бы провальными. Они бы точно привели их к поражению. Руки тряслись, а вид был нервным. Казалось, что сейчас тот расплачется горькими слезами. Кутузов не мог смотреть на это, им было велено увести Михаила в отдельную комнату и запереть до завтра, чтобы после отправить обратно в Москву. Бывшая столица начинала сопротивляться, но от ужасного морального состояния невозможно увернуться, и тело его уже не слушалось. Безжизненный взгляд уставился на Михаила Илларионовича, и двери закрылись.

***

Народ сжигал свои запасы продовольствия, всё, что могло пойти врагу на пользу, они уничтожали. Брали остатки и покидали Москву. Женщины бежали с детьми на руках, оставляя мешки на мужиках, которые тащились сзади. Кто-то гнал на лошади, чуть не придавливая остальных. Суматоха. Михаил лежал на кровати, чувствуя, как на его теле начинают появляться маленькие ожоги, царапины и черные пятна, которые неприятно пульсировали и приносили ему боль, но тот словно находился в неком трансе, не ощущая никого и ничего. Весь мир словно остановился, не интересуя бывшую столицу собой. Ни крики, ни топот копыт, ни что либо ещё не привлекало его. Единственное, что он мог слышать - свое дыхание. Глаза закрылись, заставляя мужчину провалиться в глубокий, долгий сон.

***

1-го сентября в ночь отдан приказ Кутузова об отступлении русских войск через Москву на Рязанскую дорогу. Уже 2-го сентября вся армия была уже на той стороне Москвы и за Москвою. В это же время, в десять часов утра, Наполеон стоял между своими войсками на Поклонной горе и смотрел на открывающееся перед ним зрелище. Погода была волшебна. Москва расстилалась просторно с своей рекой, своими садами и церквами и, казалось, жила своей жизнью, трепеща, как звездами, своими куполами в лучах солнца. При виде странного города с невиданными формами необыкновенной архитектуры Наполеон испытывал то несколько завистливое и беспокойное любопытство, которое испытывают люди при виде форм, не знающей о них, чуждой жизни. Пьер ухмылялся, находясь рядом с Бонапартом. Ему не терпелось увидеть того, кем сейчас восхищается его император.

***

Пробуждение Москвы случилось вечером, когда боль заставила его вскочить с кровати. Он испуганно смотрел по сторонам, понимая, что все...французы тут. Все чувства сразу же вернулись к владельцу, заставляя того ощутить все то, что тот игнорировал. Передвигаться удавалось все сложнее и сложнее, а голоса все ближе да ближе. Отсиживаться здесь как трус или все-таки проявить мужество и патриотизм? Столько переживаний не укладывалось в голове Московского. Но когда ему было легко? Ему всегда надо было бороться за свою жизнь. Делать того, на что другие бы не осмелились пойти. Его руки все в крови. Его тело все в синяках, шрамах и ожогах. Становится страшно повернуть голову в сторону, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Он крепко сжимает кулаки и....уходит из своих покоев, не оборачиваясь назад. Пришлось сначала выглянуть на улицу, чтобы проверить, нет ли кого здесь, чтобы не попасться никому на глаза. Он ступал медленно, считая каждый свой шаг и иногда оборачиваясь назад. Погода начала портиться. Ветер становился все сильнее, тучи закрывали закат, не давая последним лучикам пробиться и пролить последний раз свой свет на верхушки церквей. Птиц было не слышно, зато в ушах звенело от ударов французских солдат по стеклу. Когда он раньше проходил по этим местам, то чувствовал восторг, восхищение и гордость собой, сейчас же испытывал только потерянность, беспокойство и тревогу. Страх продолжал окутывать Москву, сжимая его горло, не давая вдохнуть хоть капельку воздуха. Все отпустило только тогда, когда сзади послышались медленные похлопывания. Каждый удар отдавался в ушах Московского, заставляя сердце подстраиваться под этот ритм. Пьер все с той же гаденькой ухмылкой приближался к нему, не отводя взгляда от фигуры в малиновых одеждах. По нему было видно, что тот очень доволен нынешней ситуацией и наслаждался зрелищем. Казалось, все произошло случайно, он лишь прогуливался по городу, осматриваясь по сторонам и любуясь красотами бывшей столицы, но это было не так. Сенье искал его специально. Ему хотелось посмотреть на него и на то, в каком состоянии тот пребывает. Все это заставляло его улыбаться, чувствуя превосходство над ним в данный момент. - Сдали просто так. Без всякого боя. Будто ты ничего не стоишь, - с каждым предложением он делал шаг вперед, сокращая дистанцию между ним и Московским, тот лишь стоял, грозно смотря на того и затем погружаясь в свои раздумья. - Как то жалко это все. Не считаешь так? "Жалко ли? Раньше любой должен был отдать жизнь за меня. А что сейчас?" Француз выжидал ответа, приближаясь к тому на приличное расстояние. Выглядел как хищник, готовый вгрызться в свою жертву за любое её неверное движение. Атмосфера все накалялась и накалялась. Терпение столицы заканчивалось, а его собеседник лишь продолжал молчать. "Сейчас я стою перед этим идиотом, выжидая, когда придет мой конец, чтобы потом войска смогли прогнать их отсюда. Спасти Россию. Спасти Санкт-Петербург. Спасти всех." - Ты меня совсем не слышишь?! - грозно спросил Пьер, хмуря свои тонкие брови. Он приблизился к нему настолько, что смог схватить того за подбородок и направить его взгляд на себя. Кто же мог подумать, что Сенье увидит лишь безразличие к своей персоне. "Да как такое может быть?!" не укладывалось в его голове. Вся злость пропала, как только он понял. Смех раздался по всей улице, и француз отошел от Московского, продолжая радостно восклицать. Ухмылка снова поселилась на лике иностранца. Он наклонил голову в бок. "Так просто ждать это? Нет уж. Как бы раньше мне не был противен Александр, но сейчас.." - Город, занятый неприятелем, подобен девушке, потерявшей невинность. Я не прав, Москва? - к его удивлению, после этого высказывания Михаил поднял свой решительный взгляд. Теперь настала его очередь наблюдать за ним. Сейчас он не видел перед собой Пьера. Перед ним был кое-кто иной, держащий в руках веревку. По искалеченному телу пробежались мурашки, а дышать стало так трудно, будто он снова вернулся тогда, когда его первый раз подожгли. Все будто остановилось и ждало решения Московского, который уже бросил спичку к своим ногам, позволяя огню охватить их. Медленно подняв глаза на Пьера, тот ухмыляется и чувствует, как его нога начинает становится все теплее и теплее, пока не раскаляется до предела. - Нет, не прав. "Я готов принести себя в жертву ради него."