малушино горе

Всё время я вспоминаю его — своего милого маленького Савву, который так громко смеялся, когда я играла с ним; который с интересом разглядывал горшки и крынки, когда я готовила его любимую еду; который так мило обижался, когда я не разрешала выходить ему гулять в грозу; который засыпал, едва заслышав из моих уст напевы старых сказок. Я как будто чувствую его каштановые завитушки кончиками пальцев каждый раз, когда в моей голове воскрешается его образ — настолько сильно он въелся в мою память. Он говорил, что станет искусным кузнецом, так же как и я. Маленький глупышка постоянно таскал тяжести, помогая мне, несмотря на уговоры о том, что ему ещё рано делать это. Он и вправду был очень сильным мальчиком, несмотря на свой юный возраст, поэтому я до определенного времени думала, что все беды обойдут его стороной. Но в какой-то момент я осознала, что, невзирая на его физическую и моральную силу, не суждено ему прожить хотя бы до отрочества; что никогда не сможет он познать все прелести влюблённости, почувствовать обиду на близкого — что он никогда не повзрослеет. Низложенный в койку жестокой хворью, мой Савва не прожил и семи лет. Я не отходила от него ни на шаг, подбадривая тем, что боль и сыпь — не навсегда, и вскоре всё пройдёт. Я оказалась права: проявления болезни действительно не были бесконечны — смерть облегчила жуткие страдания моего сыночка. Как бы я хотела ещё хоть раз услышать его звонкий смех, россказни о мечтах… да хоть оскорбления и грязнословие! Я бы рада услышать всё что угодно, лишь бы эти звуки доносились из его уст… Навеки остался в моей голове образ жизнерадостного маленького проказника, любящего долгие прогулки и одному ему понятные игры, словно и не прошло уже более трёх лет со дня его кончины. В моём сознании он всё ещё оставался живым, не тронутым страданием и болью чудным ребёнком, и, в моменты полудрёмы, когда он вновь посещает мои мысли, я начинаю верить, что завтрашний день начнётся с его полусонного «доброе утро». Снова я просыпаюсь. Как ни бывало детского смеха, прищуренных от палящего солнца карих глазок и улыбки. Нет его, моего сына — самого любимого мной человека, который одним своим присутствием наполнял смыслом моё однообразное существование. Пересиливая себя, я иду в кузницу. Работаю там упорно и долго, стараясь сосредоточиться на своём деле, пока не исчезнет за склоном закатное солнце. У меня это получается с переменным успехом, хоть изделия мои и отменны, как говорят многочисленные закупщики. После я, вымотанная и усталая, ложусь спать, пытаясь совладать с горькими мыслями, переполняющими мою голову. Вся эта круговерть продолжается изо дня в день, внедряя в мою жизнь лишь тоску и расстройства. Самое ужасное воспоминание моё — агония Саввы. Он, рыдая, взывая на помощь, тянул ко мне свои маленькие ручки и буквально умолял меня спасти его от страшных мучений. Лекари лишь сочувственно качали головами. Они не силились даже смотреть на меня и ребёнка моего, не находили мужества возвестить о том, что ничего уже нельзя сделать: любые действия были тщетны. Мой сын и умер вот так, на моих руках, сначала крепко, а потом еле-еле ощутимо сжимая рукава моей рубахи слабыми пальчиками. Я всю ночь проплакала, утыкаясь в его плечо и крепко прижимая к себе. Он больше не отзывался на своё имя, совсем остыл и повис безжизненно, пока я, родная мать, просила его откликнуться. Я не находила в себе сил жить дальше, но всё же заставляла себя каждое утро вставать на ноги. Медленно и уныло я продолжала работать, следить за хозяйством. Порой я даже умудрялась разговаривать с кем-то, хоть и давалось мне это с большим трудом. И продолжалось это, казалось, целую вечность. В очередной раз, когда чёрная липкая скорбь овладела мной полностью, что-то неведанное нашло на меня — в один миг я словно воспрянула ото сна и осознала, что продолжать столь жалкое существование я больше не в силах. Сжимая в руках холщовые рубахи сына, я решила — раз уж не могу жить без него дальше, так пускай вернётся ко мне мой Савва! Пускай со мной рядом вновь окажется любимый сын, пускай жизнь моя обретёт смысл! Я стану счастливой, как в те лета, когда рядом со мной был Савва, чего бы мне это ни стоило! И последним, чего я коснусь руками своими, будут его каштановые кудри. Мир вокруг меня словно замер. Морок мысли о воскрешении сына пленил меня целиком. В сумбуре глотала я страницу за страницей тех писаний, что мне довелось найти в нашем селении. Я была полностью поглощена буквами, криво выведенными кем-то на смятых, пожелтевших от времени листах. Спустя дни и ночи, проведённые в свете лучины за пыльными рукописями, мне стало ясно, что в них изложено одно и то же, ничего общего с моей целью не имеющее. Сказать, что я пришла к мысли о бесполезности изученных обрядов лишь из своих умозаключений, будет большим лукавством: я перепробовала бесчисленное множество ритуалов и заговоров; сделала буквально всё, что было описано в книгах, заучивая их тексты, сверяя с ними свои мысли и движения с искусной точностью, однако всё равно ничего существенного не добилась. Неудачам не удалось сломить силу моего духа — они дали мне только стимул не отчаиваться и идти дальше. Я на время закрыла свою мастерскую и начала бродить по городам и сёлам, выведывая знания, которые могли бы мне пригодиться. Простой люд лишь пожимал плечами, мол, такую утрату не возместить ничем и никак. Однако я настолько горела своей идеей, что пропускала их слова мимо ушей. Они не значили для меня ничего. Оглядываясь назад, могу сказать, что путь мой действительно был велик и сложен, и тысячи шагов за спиной моей — неисчислимы. Высокие горы и глубокие овраги, проливные дожди и жестокая засуха, непроглядные леса и суровые пустоши — ничего не страшилась я, находила силы, даже когда казалось, что они полностью исчерпаны. В этом мне помогали мысли о чудесном моём мальчике, светлом и искреннем, самом любимом мной. И вот, стёрши ноги в кровь, преодолев непомерные расстояния, я нашла человека, который смог бы помочь мне в моей беде. Им оказался старец, живущий в одной из многочисленных наших деревень — седовласый, глухой на одно ухо мудрец, который, по словам деревенских сплетников, знал ответ на любой вопрос, каким был сложным он ни был. Я вошла в ветхую лачугу. Окна в ней были заколочены; дверь скрипела настолько протяжно и жутко, что, мне казалось, спустя пару мгновений она оторвётся от косяка и разлетится на труху и щепки. Духота вперемешку с каким-то едким смрадом окутали всю обитель старца. Тому не было никакого дела до этого. Напротив, он подпитывал это зловоние курением одному ему известных трав. Он сидел в центре комнаты. Образ мудреца, столь серьёзного и отречённого от мира, смог вновь разжечь во мне надежду, почти уже затухшую к концу моих хождений под давлением многочисленных неудач моих. — Мир вашему дому, мудрый старец, — низко поклонившись произнесла я. Сердце моё отстукивало удары часто, небрежно, словно пытаясь вспомнить, как именно нужно это делать. — Какого беса ты пожаловала сюда? — грубо ответил он мне скрипящим голосом и посмотрел с укоризной своими жёлтыми глазами. Я обратилась к нему так громко, как могла, чтобы он внял хоть паре моих слов: — Пожаловала я к Вам, дабы заручиться помощью и познать малость мудрости Вашей. — Ясно всё с тобой. Любимого хочешь приворожить? — усмехнулся он, — Если так, то тебе не светит ничего, дурная ты баба. — Если бы… — я горько улыбнулась лишь уголками губ и, не смея смотреть в глаза старику, процедила: — У меня горе большое. Думала, хоть Вы сможете помочь. — Он с любопытством глянул на меня и я поняла, что не всё ещё потеряно. — Мой сынишка, юный совсем мальчик был — малость меньше семи годков от роду, умер… — Чего, ещё раз? — Переспросил старик и боднул головой в мою сторону. — Говорю, сынишка мой, — уже чуть ли не кричала я, — умер три года назад. Болезнь его, маленького, поразила, и аж до самой могилы за ним вилась, отрезала моего милого от меня. Слёзы выступили в уголках глаз моих. Я поспешно вытерла их грязным кулаком. — Как звали-то его? Во взгляде старика читалось сочувствие. Всё-таки не был он таким чёрствым, как я себе думала. Я поглядела на него мокрыми глазами и произнесла с горечью: — Савва. — И что ж ты хочешь? Воскресить что ли? — с некой настороженностью спросил меня старик. — Да… — Я потупила взгляд свой, после чего разразилась криком: — Вот честно говорю, всё бы отдала, лишь бы это было возможно — хотя бы на один день ощутить его снова в руках моих! Если бы я только могла! — Тише ты! Чего разоралась, бестолочь? Снова смотрел на меня сухой, бесчувственный человек, не ведающий горя чужого и не сострадающий бедам людским. Я излила ему душу, чуть ли не головой об стены билась, а он сидел как ни в чём ни бывало на своём дрянном потёртом коврике. — Так сможете ли Вы помочь мне? — спросила я с надеждой в голосе. — Мне сказали, что Вы во всём сведущи, всё можете! Так как мне вернуть моего сына? Подскажите же мне! — А никак, — сказал хладно старик, бросив на меня небрежный взгляд. На меня словно опрокинулась волна его немого упрёка, такого безразличного и равнодушного, словно совсем одна я была в своём горе, и некому было хотя бы посочувствовать мне, не говоря уже о том, чтобы помочь. Руки мои задрожали, колени подкосились, и я, не видя уже ничего от слёз, нагрянувших так резко, ответила ему — хотела убедиться, что он не слукавил мне: — Как так?! Не может быть! — А как ты себе это представляешь? А, горе-матушка? Что я промолвлю пару невесть каких слов в Навий день, разожгу костёр — и на тебе, сынуля твой — на блюдечке с голубой каёмочкой? — Но должен же быть хоть какой-то способ! Хоть что-то! Я разрывалась на части от горя и обиды — человек, к которому я обратилась, исчерпав последнюю каплю надежды из нутра своего, говорил мне о том, что ничего уже не изменить! Любой другой на моём месте и вовсе потерял бы рассудок в ту же самую минуту. Лишь благодаря моей многолетней выдержке и вере я оставалась на ногах, пусть уже и слабых. — А даже если и есть, то, как ты думаешь, будет ли это нечто твоим сыном? Или — его ошмётками, давно пережёванными и внезапно выплюнутыми насильно по вине твоей? Неужто ты хочешь возродить жалкое подобие того, кого так любишь? — Прекрати мучить меня! Я срывала связки, призывая старика остановиться. Он говорил так много, так больно — я чувствовала своим телом каждый синяк, каждую ссадину, нанесённую его словом. — Это как вырвать волос из твоей взлохмаченной копны и постараться прикрепить его обратно. Не выйдет уже ничего. Он мёртвый, и живым не станет никогда. — Замолкни! — Не лучше ли оставить его живым в мыслях твоих, где остался от него лишь светлый облик? Я не переставала кричать и бить руками оземь — так сложно мне было принять его слова и осознать горькую истину. Дикая тоска и отчаяние буквально заволокли мой разум, а клинки, выскакивающие изо рта старика, поражали меня, раз за разом нанося новые губительные раны. — Я просто хочу вернуть его! Я рвала на себе волосы. Кровь, слёзы и прочая дрянь лились из меня рекой прямо на пол его убогой лачуги. Боль сразила меня, и я с грохотом рухнула на пол. Руки мои стали беспрестанно таранить доски, словно через них можно было достучаться до того самого вожделенного мной способа. — Не получится, Малуша. Ведь то не ты велела, не я, а тот, кто распоряжается нашими судьбами. Я не успела подумать о том, откуда старик знает моё имя. Я растворилась в своей истеричной агонии. Меня тот час разметало в пыль. И развеяло меня ветром, и каждая частица моя, мелкая, неприглядная, никому не заметная, разнеслась по свету, рассеяв в нём осколки моей оглушительной боли. Отчаяние — вот что повлекло мою кончину. Она не была столь ужасна, как смерть моего сына — подобие жизни, что я влачила до этого дня, было намного мучительнее того, что оказалось испытано мной и Саввой на смертном одре.