Ускользает

Серые шторы плотно задернуты. В комнате темно и тихо, слышно лишь слабое тиканье часов. Кажется, что краски и радость жизни покинули эту квартиру, оставив после себя лишь мутные разводы. Небольшая и душная, с грязно-желтыми обоями, она напоминала больше палату дешевой больницы нежели обитель человека, который, казалось, слился с окружающей действительностью. Не сразу можно заметить фигуру, лежащую на кровати. Создавалось впечатление, будто бы она служит всего лишь дополнением к интерьеру, не более. На серой скомканной простыни покоилось маленькое бледное тело, не подающее абсолютно никаких признаков жизни. Но вдруг комнату наполняет негромкая мелодия входящего вызова, заставляющая владельца телефона непроизвольно вздрогнуть, а после сощуриться. Человек рывком встаёт с постели. Резкая смена положения плохо сказывается на ослабленном теле, заставляя его опуститься вновь на кровать и наклониться вперёд, чтобы унять головокружение. Всё это время не прекращая звонит телефон, и, кажется, с каждым разом абонент на другом конце линии становится все более настойчивым. «Эй, Юнги-хён, хотя бы на мои звонки отвечай, я ведь действительно волнуюсь», — произносит жизнерадостный, но вместе с тем обеспокоенный голос из динамика, а затем переходит почти что на крик: «Ты ведь поел? Промычи если «да»! Это важно!». И уже в конце монолога тихо добавляет: «Я заеду к тебе вечером, хён». Человек вздыхает, видимо, его и правда зовут Юнги, и он жив, всё ещё жив. Новая попытка подняться с кровати приводит к дрожи в худых ногах и пелене перед глазами. Вместе с этим приходит осознание, что он вовсе не помнит, когда последний раз ел что-либо. И когда это с ним произошло? В какой момент своей жизни Юнги осознал, что пути дальше нет, что он потерял что-то важное, без чего теперь невозможна не то что счастливая, но и самая безрадостная, ничем не примечательная жизнь? Спутанные в клубок мысли, похожие на шипящих уродливых змей, оплетали сознание Юнги, заставляли чувствовать себя незащищенным, неспособным к дальнейшей борьбе с самим собой. Обрывки воспоминаний, расплывчатые и туманные частички из чувств и мыслей, — всё вокруг двигалось хаотически, не существовало абсолютно никакой возможности зацепиться за что-то, ухватиться за торчащий булыжник и наконец, выбраться из пучины непонимания, отчаяния и безысходности, в которую он сам себя и загонял. Окружающая обстановка еще больше давила на сознание, заставляла задыхаться и чувствовать себя брошенным, сбитым с толку. Обход небольшой квартиры не приносит удовольствия ни ее хозяину, ни, казалось бы, ей самой — ламинат под ногами неприятно скрипит, что вызывает волну негодования у Юнги. При малейшем шуме или шорохе парень остервенело оглядывается, мечтая оказаться в вакууме или хотя бы на кровати с берушами. Нужно возвращаться в постель. Эта мысль заставляет Юнги остановиться около дверного проема. Почти что рывком он оказывается вновь перед серыми шторами, окруженный старыми, уже отклеивающимися обоями. Лицо Хосока мелькает перед глазами, слышен запах рамена и кимчи, тихо скрипит ламинат, раздается звон посуды. Тарелки оказываются прямо перед носом, но у Юнги не хватает сил, для того чтобы сфокусироваться на чем-то, перед глазами всё так расплывчато и неясно, оттого что кружится голова и к горлу подкатывает желчь. — Как таблетки?.. — тихо спрашивает Хосок, присаживаясь на стул рядом с Юнги. — Не пью, плохо — парень закрывает глаза, сглатывая горькую желчь. Обеспокоенность Хосока передаётся и Юнги, после чего последний начинает нервно сглатывать снова и снова, от чего во рту становится сухо, а горло сдавливает слабым спазмом. Хосок не может не заметить состояние своего друга, сердце сильно сжимается при виде такого Юнги — недерзкого, несобранного, невоодушевленного и неулыбчивого. Каждую их встречу он мог видеть такую яркую, такую завораживающую улыбку своего хёна, а теперь губы Юнги сводит судорогой, которую тот всеми силами пытается подавить. Юнги берет крошечную порцию, катает ее содержимое по ротовой полости и не понимает, что делать дальше, в отличие от Хосока, который уже записывает его к очередному врачу в очередную больницу. Юнги пьёт, пьёт медленно, пьёт маленькими глотками, делая большие промежутки. Время проходит, бежит, мчится с огромной скоростью. Вот он провожает Хосока в прихожую, вот он кивает на вопросы младшего, вот он захлопывает дверь. Часы в комнате показывают полночь, и вместе с тем телефон судорожно дёргается от пришедшего сообщения. Это от него. Он написал. На экране улыбчивая аватарка с пустым вопросом: «Ты как?». Однако и отправитель, и получатель понимают, что ответ не важен, и от этого у Юнги вновь появляется ком в горле, который он не может проглотить, который не даёт ему дышать, который хочется выкашлять, вытащить, выцарапать изнутри, лишь бы снова не чувствовать подступающие солено-горькие слёзы. Чимин, он был яркой звездой, и так ей и остался. Недостижимый и далёкий этот человек продолжал оставаться глубоко в сердце Юнги, с каждым новым днем будто бы оплетая его изнутри мощными корнями, сжимая и заставляя тем самым кровоточить. Чимин не знал слова усталость, Чимин не знал слова нельзя, Чимин был один на миллион, один на миллиард. Всё, за что он брался, было доведено до совершенства, однако никто не знал, какую цену за всё это приходилось платить. Юнги понимал, Юнги видел то, что скрывалось за искрами в глазах и вежливой улыбкой. Работа. Учёба. Хобби. Весь день Чимина был расписан поминутно, разложен по полочкам, с которых он ежеминутно вытирал пыль. В этом графике не было места для Юнги и не могло быть. Однако Чимин всегда оставался достойно приветлив и участлив, поэтому каждый день перед сном писал своему хёну сообщение из нескольких слов, которые словно разбитое стекло осыпались на голову старшему, разрезая кожу и вонзаясь в бледное тело. Они пытались, но с каждым разом становилось всё хуже. А после Чимин устал. У него была слишком энергичная, слишком блистательная жизнь, которую Юнги одним только дыханием превращал в непроглядно-тревожную темноту. Пришло сообщение от Хосока, он добрался домой, в то место, где его ждут, где он может спокойно выдохнуть и перестать нервно улыбаться и смеяться, что делало каждую их встречу ещё более неловкой. А Юнги так давно не слышал тот самый звонко-громкий смех младшего, настоящий смех, не выдавленный где-то на выдохе. Воспоминания кружили голову, делали ноги ватными. Бледное тело неловко дергалось, впалая грудь вздымалась рывками и неестественно медленно опускалась. Солено-горькие горячие слезы ручьями стекали по лицу, заливая уши. Юнги скучал. Юнги боялся. Юнги не знал, что делать дальше. Жизнь была намного быстрее, чем он сам, она обходила его каждый раз, когда парень нагонял ее, ставила подножки и ехидно смеялась в кулак, прищуривая глаза. Словно лису он пытался схватить её за хвост, но та ускользала, не прилагая и малейшего усилия. У лисы были глаза Чимина, выразительно-карие. Он должен был во что бы то ни стало коснуться пушистого рыжего хвоста, этого было бы достаточно, чтобы змеи в его голове перестали шипеть и свернулись клубком, прекратив вонзать в него свои клыки, отравляя смертельно-холодным ядом. Гудки. Ничего больше. Чимин устал. Чимин спит. Беззвучный режим. Юнги не дотянулся. Лиса ловко перепрыгнула пропасть, взмахнув перед самым его носом хвостом, обдав дорогим парфюмом. Змеи одна за другой зашевелились. Юнги проиграл. Парень давно всё решил для себя, но почему-то именно сегодня его бездна решила распахнуть свои двери полностью, почему-то именно этот не отвеченный вызов рассек сердце напополам, на две убого-равные половинки. Пожелтевшие грязные обои стали такими белыми и такими чистыми, хотя, может быть, дело было в контрасте со струящийся бордово-холодной жидкостью. Юнги тоже устал. Юнги тоже спит.