Танго втроём: драбблы и мини

Дым щекочет ноздри, забивается наркотическим дурманом, кажется, в самое сердце. Айгуль кутается в оставшуюся ещё с девяностых синюю вовину куртку, и глубоко вдыхает. Морозная свежесть - и кто сказал, что снег не пахнет? - переплетается с дымом волшебным полотном. Вечность бы так стояла, да простудиться недолго. — Кость, это лажа какая-то... Не взлетит твоя идея. Ну, какие сотовые операторы, какие мобильники, люди отжираться начнут после девяностых... — Вообще-то ты сам мне сказал придумать наиболее выгодный вариант, Вов. Морда автоматная... — А ты опять о злате, Кащей. Что там по сотрудничеству, ты с Хайдером говорил? Вздох. Айгуль улыбается слегка, думая об ухмылке Кащея, злой и угрожающей. Только не ей. Он с такой ухмылкой её три года возле школы встречал и провожал, с такой ухмылкой выслушивал истерики её отца и отвечал потом: "Вы что, хотите, чтобы ваша дочь из окна вышла? Или чтобы за мужем сидела, как за каменной стеной? Реалии наши, татарские, таковы — без такого мужа, как я, ей не выжить". А Вова вечно в подъезде тёрся, чтобы не палить своё участие в их заговоре. Честно — Айгуль в какой-то момент думала о выходе из окна. О свободном полёте, о мгновенной смерти при столкновении с землёй. Кащей переубедил — словами, он много лет касался её осторожно и бережно, только после совершеннолетия показав ей свою страстную натуру. Кащей выдохнул дым в звёздное небо, глядя куда-то в полосу густо рассыпанных звёзд — Млечный путь, видимый невооружённым глазом. — Да пришьют Хайдера. Он залупается на союз серьёзных лидеров. Не выстоит Жилка против Севастопольских, Вов. Попомни моё слово. Сердце у Айгуль тревожно сжалось — она всё ещё побаивалась влезать в дела ОПГ "Универсам", хоть и случалось порой. Вафлёршей, конечно, её уже много лет никто бы не осмелился звать — не после показательной трёпки, которую триумфально вернувшийся Кащей устроил Турбо в её присутствии. — Вов, Кость, — позвала она, зябко потерев одну голень о другую. Её мальчики обернулись синхронно, как кошки, следящие за летящей мухой. — Гуленька, простудишься, — сразу бросился к ней Вова, уронив недокуренную сигарету в снег. Костя только улыбнулся понимающе — наседка, мол, блядь, — и затянулся напоследок. Вовины руки были такими же крепкими и надёжными, как в тот день, когда он вывел её из кафе "Снежинка", разделившего её жизнь на "До" и "После". — Айгуль, пойдём в дом. Он скользнул ладонью в полы куртки, горячим прикосновением к животу вызвав беспокойное шевеление ребёнка внутри, и счастливо улыбнулся. Айгуль невольно ответила улыбкой — Вова на днях побрился, и теперь выглядел без своих извечных усов чуть ли не моложе неё самой, несмотря на их семилетнюю разницу в возрасте. Костя как-то незаметно оказался рядом, поцеловал её в щёку, обдав дыханием, всё ещё напитанным никотином. — Иди-иди, Айгуль, пассивное курение беременным тоже вредно, до родов потерпишь, родная, — заворчал он, напоминая ей маму, с которой она не общалась уже лет пять. — Можешь целоваться с нами, если хочешь, но только когда зубы почистим, не раньше. Мы же хотим здорового малыша? Айгуль кивнула, распахивая полы куртки и ловя Костю в объятия, согреваясь от его вечного жара. Воистину Кощей — хотя она и знала, что правильно через "а", потому что значение другое. — Хорошо, — покорно сказала она. И пусть Айгуль имела своё мнение, могла поставить своих мальчиков на место и держать в страхе их банду — но в кругу семьи она могла быть беззащитной нежной женщиной, которую окружали любовью и заботой. Руки Колика не снились ей уже три года. Всё было хорошо.