За семью печатями

Ночная тишина давит. Время уже за два, пора бы и уснуть, но сердце стучит в ушах и дыхание никак не может придти в норму. Под боком спит уставший Арсений, плотно укрывшись одеялом, Антон смотрит на него, словно вновь изучает и думает-думает-думает. Гул в ушах начинает перекрывать мысли. Он еще раз бросает взгляд на часы и медленно поднимается с кровати, делая глубокие вдохи и выдохи, чувствуя нарастающий ком в горле. Всему рано или поздно приходит конец — его железные нервы сдают. Наливает в стакан воду и думает. Смотрит в окно и думает. Не может сделать и глотка — думает. Оказывается у них в квартире очень милый паркет, жаль босые ноги холодит нещадно. Он просто хотел бы жить в понимающей стране. Любить открыто, а не за углом и в темноте. Не скрываться там, где никого нет и никто не услышит. Не задумываться над каждым своим словом и касанием, которое идет от сердца, но царапает его же, когда слышен недовольный вздох или очередная поучающая речь креативного, от том, что «так делать не стоит». Почему светлое чувство должно быть скрыто за семью печатями? Никто не должен слышать, видеть и говорить об этом — «неправильно». Запрещено быть счастливым. Из окна дует, а вода так и не лезет. Еще и погода — то ли снег, то ли дождь. Сплошная мерзость. Антон возвращается обратно в кровать, переворачивается на бок и смотрит в дверцу шкафа. Так хочется закричать о том, что он так счастлив любить и быть любимым. Поцеловать своего человека прямо посреди улицы и идти, держать за руки по проспекту. Не ограничивать себя в касаниях и словах, быть всегда рядом. Но все упирается в закон, общество и серость. Поэтому всегда порознь — разные концы стола, разные стороны сцены, в метрах друг от друга на фотографиях и совместных мероприятиях, разные ряды в залах. Нельзя. Непрошеные слезы все-таки скатываются по щекам, но быстро утираются онемевшим кулаком. Даже это ему было бы непозволительно, будь он не в своей крепости. Пара слезинок превращается в немую истерику. Все это так долго копилось, что решило выплеснуться штормом, только тихо, Арса бы не разбудить. Антон несколько раз шмыгает, замирает, но уже слышит проснувшийся глубокий вдох и шорох одеяла. — Антош? Ты чего? — звучит совсем тихо и сонно, теплая рука касается плеча. — Все норм, Арс, ложись, — влажная рука касается чужой и приободрительно сжимает, — Я сейчас в ванную уйду. — Нет… Нет. Подожди. — одеяло шуршит сильнее, матрас странно шевелится. — Что-то случилось? Ты как? Арсений медленно его поворачивает к себе и внимательно смотрит, поднимая маску для сна на лоб. Мягко касается его щечки костяшками пальцев — Антон ловит это касание губами. — Просто задумался о том, что нам ничего нельзя, — утирает нос кулаком и откашливается, чтоб не говорить в нос, — мы же просто прячемся. «Мы» для людей это непозволительно. Арсений кивает и поджимает губы, задумываясь. Через несколько минут ложится к нему на бок и притягивает к себе в объятия, гладя затылок и дыша в шею. — Совсем немножко осталось. Совсем немного до визы в Америку и мы выдохнем. Живи этой мыслью. То, что происходит сейчас, мы пока не в силах исправить, но мы делаем то, чтобы сделать нашу жизнь лучше. Нас уже ждут пальмы, солнце и твои мексиканские коктейли, — Шастун хмыкает ему в плечо, — да уж, эта виза талантов не самое быстрое действие, но у нас точно все получится. А потом гляди, и ты уже мой муж. Легкая улыбка касается Арсеньевских плеч, и он сам улыбается в ответ, болтая об их прекрасном ближайшем будущем в другой стране, ловя краем уха: «Спасибо, Арс.»