Любовная сцена

      Августовская суббота в Петербурге началась с особого, бархатистого света, который бывает только в конце лета, когда солнце уже не такое палящее, как в июле. Воздух, прохладный с утра, постепенно наполняется теплом и далеким ароматом залива. Город просыпался неспешно, будто знал, что у субботы особый ритм: на набережных Мойки и Фонтанки уже было движение в лице велосипедистов и спортсменов, а из открытых окон доносился смех, щелчки кофемолок и запах свежей выпечки. На мостовых, ещё влажных после утренней поливки, уже отражалось высокое ясное небо, по которому плыли пушистые, неторопливые облака. Царский, строгий и величественный город позволял себе быть просто счастливым, лёгким, почти беззаботным.       Жители размеренно встречали новый день легкой прогулкой, наслаждаясь воздухом, который вибрировал от предвкушения: что бы ни планировалось — поездка на залив, прогулка по парку, встреча с друзьями в уличном кафе — день обещал быть именно таким, каким и должна быть последняя суббота лета: щедрой, солнечной и полной тихой радости.       Так было абсолютно для каждого, кроме меня. Для меня день начался с полного кошмара — шквалом унижений и оскорблений женской чести. — Всё! Я так больше не могу! — кричала в трубку, умываясь слезами. — Сука, подлец и тварь! — выплескивала эмоции.       Мои каблуки агрессивно царапали асфальт Дворцового моста. Солнце ярко светило в небе, дневная жара стояла духотой, блузка прилипала к спине. Аля, моя близкая подруга, терпеливо слушала меня и что-то тихо комментировала в ухо. — Я смотрю, а это его запонки! — слёзы хлынули с новой силой. — Я их вместе с папой выбирала… целых три часа! — сжала их в кулаке, а затем выбросила прямо в воду. — Ненавижу! — всхлипывала в трубку.       Домой влетела как ошпаренная, туфли полетели в разные стороны, а зеркало, висящее в просторной прихожей, наверняка треснуло от вида моего измазанного в потекшей косметике лица. Стеклянная дверь в мою комнату звонко задребезжала. Уткнулась в подушку лицом и как медведь заревела от горькой обиды, глотая слезы и сопли. Вытащив из прикроватной тумбочки личный блокнот в шикарном кожаном переплете, красной пастой ровным почерком, обводя буквы по несколько раз, написала: Никогда не встречаться с музыкантами!       Теперь фортепьянный факультет в консерватории Римского-Корсакова навсегда для меня закрыт. И только подумать! Два года своей жизни отдать какому-то пианисту!       Гнев и злоба распирали мою грудь, боль предательства колола острием по сердцу. Всё мое тело тряслось, пока град слез не иссяк, а накатившая истерика не стала походить на жалостливое и хриплое постанывание. — Козел! — напоследок зло шиплю я. — Пока что твой отец, — бархатный голос своим абсолютным непоколебимым спокойствием рассеивает убийственную атмосферу комнаты. — Интересно осознавать, что странное землетрясение, заставившее встрепенуться половину дома, произведено моей младшей дочерью. — Папа! — фыркаю я.       Мужчина аккуратно присаживается на край большой кровати, поправляя покрывало. — Предполагаю твой очередной роман потерпел крах… — Папа! — вновь возмущаюсь я. — Это неудивительно, с твоим характером вполне понятное окончание трагичной истории любви, хотя стоит заметить, что парень долго держался.       Отрываюсь от подушки и гневно смотрю на своего отца. Он сидит, закинув ногу на ногу и сложив руки на колени, переплел свои длинные и худые пальцы. — Боже мой, Лидия, до Хэллоуина еще далеко, — шутит он. — Папа! — рявкаю на него и снова утыкаюсь в подушку, которая промокла насквозь.       Конечно же я не обижаюсь ведь это мой папа и шутки, которые вполне уместны, в глубине моей души вызывают улыбку. Сама прекрасно знаю, что ужасно выгляжу. Вчерашняя одежда мятая, пахнет алкоголем, сигаретами и духами, волосы растрёпаны. Про лицо и глаза — без комментариев. — Ого, я думала вы плаваете, — говорит мама, заглядывая в комнату.       Я тяжело вздыхаю, переворачиваюсь на спину и начинаю разглядывать расписанный потолок. Родители перешептываются затем мама ложится ко мне и крепко обнимает. Она утешительно целует несколько раз в щеку и мягко поглаживает по голове. — Что ж, позволю себе отклоняться и дождаться вас в гостиной, — папа похлопывает легонько по моей коленке и выходит из комнаты.       Вываливаю на маму свое негодование, в красках расписывая гнусный поступок моего, уже бывшего, молодого человека. Жаль потраченного времени на такое дерьмо. — Лиди, доченька, наступило время для себя, а это самая прекрасная пора. Уверена, что когда ты будешь погружена во все свои любимые процессы, боль полученная в таких пренебрежительных отношениях, пройдет и тебе станет намного лучше. Будут в твоей жизни более достойные мужчины.       Мама была права. Ничто так не лечит как дело, в которое уходишь с головой. Я отправилась в душ, чтобы привести себя в порядок. Горячая вода смыла с меня городскую пыль, усталость, грязь вранья, застойные обещания и никчемные надежды. Сполна освежившись, надела хлопковые широкие брюки и футболку. Высушила волосы и заплела их, заколов крабиком. В гостиной подозрительно стало шумно, поэтому я не торопилась выходить из комнаты.       Мне не хотелось оставаться одной, но в гордой тишине приходится признавать, что никаких глубоких и серьезных чувств я не испытывала. Скорее мы были как пара-клише из подросткового сериала: красивая и популярная девушка с капитаном команды. Мне было хорошо с ним, я любила его по крайне мере в те моменты, когда он был настоящим, но таких моментов было немного. Сегодня маска пала — он не любил меня. Ему нужна была привилегия моей знаменитой фамилии.       От этого было невыносимо больно. Когда фамилия затмевает или практически стирает личность. Я так сильно старалась над собой, работала, но в итоге всё-равно остаюсь никем. — Ты в депрессии? — раздается голос брата за дверью. — Или может все-таки обнимешь брата и его жену?       Выхожу из комнаты и крепко обнимаю Ваню. Сердце болезненно сжимается, но я стараюсь как можно глубже дышать, чтобы удержать слезы. Брат прижимает к себе и по-отечески гладит по голове. Всё проходит — пощипование в носу, боль в груди, болезненно вставший в горле ком.       Мы идём на кухню. Обнимаю Диану, получаю от нее утешительный поцелуй в висок и улыбку с немой фразой: «всё образуется». Занимаю место в углу и неловко замолкаю, чтобы слиться с мягким зеленым креслом и просто наблюдаю за родными. В чашке вроде бы горячий зеленый чай, но чувствую только как фарфор стучит по зубам, потому что мои руки трясутся. Утопаю в звонком смехе, мягких голосов и обычной семейной атмосфере. Вот бы напиться.       Папа и Ваня обсуждают пришедший кинофестиваль, мама что-то комментирует, а потом говорит про театр и современные постановки молодых режиссеров. Моя же голова занята дурацкой учебой в консерватории… Как теперь ходить на занятия? Прятаться по углам? Унизительно! — Лидию пригласили сыграть на одном мероприятии…всего лишь 40 минут на велком, но она отказалась, — услышала я и вернулась в реальность. — Не отказалась, просто еще не согласилась и к тому же в этот день мы записываемся на студии для саундтрека. Не могу же клонировать себя…       Хотя это было бы отличной идеей, тогда мой клон ходил на занятия с гордым видом будто ничего не было. -…точнее собирались записываться, но я не уверена… — Почему? — уточнила Диана       Потому что моя подруга — скрипачка переспала с моим парнем — пианистом и в нашем трио, я-виолончель, теперь лишняя! — Не знаю, хватает там смычковых.       Теперь у них прекрасный дуэт из бездарной скрипки и короткого смычка с длинными и тонкими пальцами, о чем я вообще? Больше я в беседе не участвовала.       Обед прошёл как в тумане. Ковыряла вилкой салат, делала вид, что слушаю новости про дядину яхту и мамин проект с витражной мастерской, но на самом деле перебирала в голове сценарии завтрашнего дня.       Вариант первый: прийти в консерваторию с гордо поднятой головой, сделать вид, что мне космически плевать.       Вариант второй: сломать палец. Не очень больно, но чтобы была гипсовая повязка и приличный повод не появляться на репетициях ближайший месяц, а лучше два.       Вариант третий: выплакаться ещё раз и согласиться на тот велком-концерт, чтобы сорвать злость на виолончели перед чужой публикой. — Лидия, ты грызёшь ложку, — заметил папа, даже не поднимая глаз от планшета. — Это вилка, — поправила мама. — Тем более, — хмыкнул он.       Переложила вилку и крепче сжала её. Диана поймала мой взгляд и едва заметно покачала головой мол, не вздумай. Она единственная, кроме мамы, знала про измену и единственная не предложила мне «просто успокоиться». За что я её мысленно расцеловала. После обеда ушла в свою комнату и рухнула на кровать, уставившись в расписанный потолок. Сразу вспомнилось детство, когда с папой рисовала эскиз — лазурное море с едва заметными нотами, кучерявые облака с ангелами, играющими на музыкальных инструментах. Мне было 10 лет и я мечтала быть известным композитором и музыкантом. Тогда всё было просто и понятно, а сейчас не была уверена ни в чём, кроме одной вещи: ближайшие дни в консерваторию ни ногой.       Большой ошибкой было зайти в телеграмм. Первая история — они вдвоём в кафе на Невском. Он в её очках на кончике носа, с кофе в руках и подпись: «Репетиция прошла отлично». Репетиция прошла отлично…клоуны!       Заблокировала обоих, удалила совместные фотографии, почистила подписки и сменила аватарку. Легче не стало, но зато не пожалею потом. Затянула бы с этим, то снова разрыдалась еще бы и пожалела всех.       За окном уже загорались фонари. Бархатный августовский свет сменился синим, каким-то обманчиво спокойным вечером. Дома стало слишком тихо, поэтому включила музыку на колонке, которая играла негромко, но заполняла пространство, делая его уютнее. Я закрыла глаза и представила как гордо иду по городу и все оборачиваются на меня, кто-то подходит и просит сфотографироваться, а кто-то просит автограф и конечно, они все восхищаются моим творчеством. Не заметила как растворилась в фантазии.       В воскресенье проснулась в половине первого. Не от будильника, не от света, а от того, что кто-то настойчиво долбился в дверь комнаты. — Лидия! — голос Вани был бодрым и подозрительно весёлым. — Там курьер с цветами… — Да ты издеваешься, — пробормотала я, натягивая халат. — Просто выкинь их, — говорю и выхожу из комнаты. — Я их даже не стал забирать, — Ваня крепко обнял меня и повел в гостиную. — Слушай, сегодня вечером в МДТ премьера и у нас два лишних билета. Может, ты пойдёшь? Развеешься? — Одна? В театр? — Почему одна? — вмешалась Диана, забирая у Вани чашку с кофе. — Пойди с подругой.       Отвергнуть старания семьи утешить меня не позволяла совесть и к тому же мне тоже надо предпринимать какие-то шаги, чтобы оправиться от горечи обиды. К пяти часам я была готова. В элегантной черной юбке с кружевом на подоле и в блузке цвета шампанского, невысокий каблук и легкий макияж. С Алевтиной мы встретились уже в театре за пятнадцать минут до начала. В фойе было людно, пахло духами и лаковым покрытием. В бокале пузырилось просекко. Мое сознание опускалось на дно и поднималось вместе с пузырьками, но второй бокал взять мне помешали, поэтому взяла программку. На чёрно-белой обложке два молодых человека. Один в толстовке, взлохмаченный, смотрит куда-то вбок, в руках зажат реквизит — старая лампа. Второй с уложенными волосами, в свитере сидит на полу, обхватив колени. «Старший сын» по пьесе Александра Вампилова. Режиссёр…       Внутри — короткая заметка о режиссере, постановке и перечень актеров. Конечно, большинство фамилий мне было знакомо, но никого не знала лично. Честно говоря, я всегда сторонилась медийной части жизни моей семьи. Папа, брат, мама — связаны с кино и театром. Вокруг всегда много шума, внимания и интереса, но мне некомфортно. Чувствую себя лучше, когда моя реальность не соприкасается с этой. Хочу известности, связи, признания, но как что-то, чего достигла сама.       Прозвучал второй звонок. Свет в зале медленно погас, оставляя лишь мягкое золотистое свечение вдоль лож и тусклые огоньки у ступеней. Шум голосов резко стих. Я устроилась глубже в кресле и скучающе посмотрела на Алю, которая шёпотом еще комментировала актерский состав. Плотные, красные кулисы раскрылись. Сцена оказалась удивительно простой — половина представляла собой улицу, вторая дом с подъездом и тусклым желтым светом над лестничной площадкой. Спектакль начался динамично, весело и шумно. Первые пятнадцать минут смотрела на декорации и больше из вежливости. Отмечала детали: свет, музыку между сценами, пластику актеров. Но когда сцена сменилась на старый диван, потертый стол, тусклую лампу с теплым желтым светом и облезлые стены, будто выцветшие от времени, я стала цепляться за интонации, паузы и взгляды, вслушиваться в слова. Актеры играли так естественно, будто не существовало ни сцены, ни зрителей и в какой-то момент зал даже перестал кашлять и шуршать. Все будто забыли дышать. Никакой вычурности — всё выглядело как настоящая чужая квартира, в которую случайно подсматриваешь через приоткрытую дверь. Поймала себя на том, что улыбаюсь. Слишком знакомо прозвучала фраза про людей, которые любят не тебя, а то, что могут получить рядом с тобой. Наверное именно на этих словах осознала, почему родители любят театр. Хорошая постановка не позволяет спрятаться от собственных мыслей. К финалу зал взорвался аплодисментами. Люди вставали с мест, кто-то кричал «браво», а актеры выходили на поклон раскрасневшиеся и счастливые. — Потрясающе! — возбужденно зашептала она, пока зрители медленно двигались к выходу. — Было очень хорошо — признаю я.       В фойе снова стало шумно и тесно. Люди обсуждали спектакль, смеялись, кто-то уже фотографировался у стендов. Аля резко схватила меня за локоть, радостно вскрикнула и бросилась обнимать кого-то старого знакомого что-то тараторя про события трёхлетней давности. Я вежливо стояла рядом, рассматривая потолочную лепнину, делая вид, что меня ужасно интересует интерьер театра. Разговор с воспоминаний перетек в обсуждение спектакля, потом каких-то общих знакомых, а через пять минут выяснилось, что половина компании сейчас едет отмечать премьеру к кому-то из актеров. — Поехали с нами, — Аля уже смотрела на меня тем самым взглядом, который обычно заканчивался сомнительными приключениями. — Тебе надо развеяться. — Мне надо домой, а еще лучше в кому. — Вот там и впадёшь, — отмахнулась она.       Мне было всё равно, чтобы сопротивляться. Через пару часов я уже сидела на заднем сиденье чужой машины, смотрела в окно на ночной Невский и пила что-то сладкое из жестяной банки. Огромная квартира с высокими потолками и окнами почти в пол встретила духотой, орущей музыкой и красивым интерьером. Вот я и сама оказалась в спектакле.       Люди сидели прямо на подоконниках, кто-то курил на открытом балконе, чужой смех и звон бокалов разносился со всех сторон. В воздухе пахло алкоголем, кальяном и косметикой. Мы с Алей начали знакомиться с людьми, но стоило мне услышать что-то чуть больше о человеке, как имя предыдущего гостя исчезало из головы, поэтому приходилось неловко кивать и обращаться нейтральным «вы…» Зато алкоголь задерживался прекрасно. Первый бокал шампанского выпила слишком быстро, следом появился второй и третий, затем кто-то сунул мне в руку коктейль. Алкоголь подействовал как анестезия — мысли заглохли, внутри стало весело и только музыка, чужой смех и приятная пустота в голове — осчастливили меня на всю оставшуюся ночь.              Проснулась резко. Сначала от чужого тепла рядом, потом от сухости во рту и тяжелой головы. Настойчивый утренний свет пробивался сквозь неплотно задернутые темные шторы прямо в глаза. Несколько секунд лежала неподвижно, пытаясь понять, почему матрас не мой, подушка пахнет незнакомым парфюмом и табаком, а щека прилипла к горячей мужской коже. Медленно открыла глаза — моя рука была закинута поперек чужой спины, нога переплеталась с чужими ногами. Сознание включалось мучительно медленно, будто после наркоза. Нет.Нет-нет-нет.       Я осторожно приподняла голову и стала разглядывать обстановку. Темные вьющиеся волосы, беспорядочно растрепанные по подушке, острые скулы и ресницы, отбрасывающие тень на щеку. На плече красовались несколько следов, подозрительно похожих на засосы. Господи.       Я резко втянула воздух и тут же зажмурилась от пульсирующей боли в висках. Это был тот самый актер — парень с обложки и старой лампой в руках. Нет, не просто актер, а Марк Эйдельштейн.       В голову ударило первое обрывочное воспоминание — Аля громко смеется пока чей-то голос выкрикивает тост. Затем громкая музыка становится тише, а ветер остужает жар тела, в глаза мелькает красная полоска сигареты, его рука опускается на мою поясницу, нежный голос звучит над ухом, мои губы опускаются на шею, а потом… Твою мать.       Медленно выползаю из-под одеяла, встаю с кровати и ищу глазами одежду. Натянув юбку и блузку на голое тело, я выскользнула из комнаты и попала в хаос. Найдя телефон и сумку, пихнула ноги в туфли и пулей вылетела на улицу, вызывая такси. Я переспала с Марком Эйдельштейном.              Это было катастрофически плохо. Очень плохо. Не в том смысле, что секс был плох хотя вообще не помню как мне было, а в том, что еще пару дней назад я рыдала из-за пианиста, а сегодня проснулась голая в какой-то квартире после тусовки в честь премьеры спектакля. Я вдруг представила реакцию близких — папа бы снова тактично пошутил, мама бы неловко улыбалась, а Ваня бы сказал что-то типа: «Ну хотя бы не музыкант». И почему-то от этой мысли мне захотелось одновременно смеяться и провалиться сквозь землю.       Позавчера клялась никогда больше не встречаться с музыкантами. Сегодня проснулась в постели актёра. Прогресс, конечно, сомнительный, но хотя бы не пианист. Тут, наверное, я бы согласилась с Ваней.       Августовское солнце било в окна такси. Петербург снова выглядел безмятежным, красивым и совершенно равнодушным к чужим драмам. А я сидела в помятой блузке и почему-то улыбалась.