ORAGE

— Все хорошо, Ив, все хорошо, — Кэти стояла перед мужчиной, что сидел на стуле и обнимал ее за талию, прижимая к себе так, словно от этого зависела его жизнь. Ее теплые смуглые руки обнимали мужскую шею, а губами она касалась рыжей макушки, буквально физически ощущая его боль. — Все будет хорошо, Ив. Все будет хорошо. Ее блузка стала влажной от наконец-то показавшихся на его глазах скупых горячих слез. Слезы разучившегося плакать человека стоят очень дорого, и женщина в черном это понимала, нежно поглаживая взлохмаченные волосы. Ив прятал лицо у нее на животе, стесняясь своей слабости, слабости сильного человека. Вот только сильным быть уже не получалось, трещин становилось все больше. Он держался столько, сколько было необходимо, как пружина, что сжалась и никак не могла распрямиться, и вот сейчас она словно дала послабление, выпустив наружу давившее горло напряжение. Самую малость, но уже хоть что-то. — Все будет хорошо, — женская ладонь гладит парня по голове, не произнося больше ни слова. Слова тут не помогут. Слова — тлен. Еще больше разозлят Сокольски, ведь понять может лишь тот, кто испытывал подобное. Остальное просто чушь и никому не нужная сейчас вежливость. Рене прислонился спиной к стене, скрытый от чужих глаз за углом столовой, и впитывал происходящее, не мешая. Его скрещенные на груди руки помогали сдерживать налет недовольства, хотя важность прихода этой женщины он отрицать не мог. Для Ива это было важно. Кэти утащила парня на диван, уложив, присела рядом, не переставая гладить его по голове. Ив прятал лицо, забавляя ее этим детским жестом. Плакать — это нормально, особенно когда болит. — Мужчины тоже плачут, Ив, — легкое касание к спине. — Когда ты ел? — Два дня назад. Женщина промолчала. Рене готовил исправно, все самое любимое Сокольски, только вот парня это не радовало. — Ив…. — начала она, но ее перебили. — Не могу, Кэти, не могу. Пожалуйста, только не ты… — простонал мужчина, обхватывая себя поперек живота, словно тот болел. Хотя да, болел. У Ива Сокольски болели все внутренности, словно кто-то взял миксер и взболтал нутро, превратив все в кровавую юшку. Болело так сильно, что хотелось выть, но Ив даже говорил с трудом, бросая все силы на сдерживание треснувшей плотины. — Я рассыпаюсь… — стон. — Это не так. Вот, выпей. Просто вода, Ив, — она протянула ему стакан. — Не отворачивайся. Надо попить. Ты звонил на работу? — Рене звонил, — ответил мужчина, делая пару глотков под строгим взглядом женщины. — Ты не один, слышишь? Не один, — она сидела рядом и гладила его по голове, пока дыхание не стало ровным, глубоким, а из уголков закрытых глаз не стали соскальзывать слезы. Кэти взяла сумочку и направилась к выходу из дома, точно зная, что Рене ее ждет. Она поравнялась с мужчиной, поправила сумочку на плече. — Привет. — Привет, Кэти. Что ты ему дала? — Снотворное. Ты знаешь, что он не ест? — И не спит. Скорее проваливается в сон от усталости. Повисло молчание на долгую минуту. — Не приходи больше. — Тогда сделай хоть что-то, Рене, или он сдохнет от скорби, — резче, чем хотелось, прозвучали брошенные мужчине слова. — Прошло только два дня. — Я знаю его годы. А ты жалких два месяца. Он истекает кровью, Рене. Внутри. И если ты ничего не сделаешь — он сдохнет. — Я тебя услышал. Он провел женщину до двери и подождал, пока она сядет в машину, прежде чем закрыл дверь. Ему не нужно было объяснять, он знал. Знал от Ива, который рассказал о трещинах в фундаменте своей сущности, о нарыве, что не зажил до сих пор, об одиночестве, которое парень носит за плечами. И сейчас, глядя на спящего на диване любовника, он видел перед собой не мужчину, а тринадцатилетнего мальчика, потерянного и глубоко одинокого. Десять лет назад у Ива не стало отца, и мальчишка сам выбирался из тьмы, в которую угодил — долго выбирался, на ободранных до крови руках и коленях, со шрамами, что исполосовали душу, в полном и остром, как навершие иглы, одиночестве. Два дня назад не стало его матери, и у каменного изваяния, которое из себя вылепил Сокольски, из равнодушных глаз потекли кровавые слезы. Впору было бы закричать: «Он живой», но тишина, в которой он размазывал ладонями слезы, пугала. Два дня назад, когда Рене смотрел на молчаливого, исправно выполняющего положенные задачи Ива, он считал, что тот справляется. И лишь изредка, когда Сокольски думал, что его никто не видит, он перехватывал собственные дрожащие руки, стремясь успокоиться, сглатывал колючий ком, хватаясь за горло, будто не мог дышать, ронял из дрожащих губ энную уже по счету сигарету, не в силах ее прикурить. Он, Рене, видел черные рясы спутников, стервятниками кружащих над Ивом — Скорбь, Боль, Одиночество, Отчаяние. Его личные вестники разрушения. Ив не отвечал на звонки, обрезал дверной звонок, чтоб его не донимали люди со своим мнимым и раздражающим сочувствием, не ел и почти не разговаривал. Рене смотрел на парня и видел бездну за его плечами — черную, кромешную, которая обнимала Сокольски за талию своими темными щупальцами творений Лавкрафта. Мужчина стал замечать любовника подолгу стоящим у входной двери. Ив просто стоит и смотрит на нее, иногда тянет руку — открыть ее, но опускает, так и не положив на рукоять. Рене не вмешивался, наблюдал, но страх уже показал свои когти, периодически проводя ими по гранитному терпению мужчины, высекая искры. Рене стал бояться. Бояться прийти домой и не увидеть Сокольски, пусть и в виде тихого безмолвного подобия, погрязшего в своем горе, но Ива, его Ива. Бояться, что он все-таки однажды возьмется за дверную ручку и выйдет — в никуда, в пустоту уличных переходов, в свет вечерних фонарей и исчезнет там, так и не вернувшись. Этот страх сжал когтями сердце, посеял беспокойство, бессонные ночи, когда он стоял на лестнице и наблюдал, как зверь, готовый в любую минуту броситься к двери и захлопнуть ее, защищая свое. Он сменил замки, отобрал ключи и даже установил камеры в доме, лишь бы, уходя на работу, знать, что Ив никуда не денется из его дома. Беседы не помогали, Сокольски закрылся, замкнулся, провалился в прошлое, вновь глядя на всех мертвыми глазами с лица тринадцатилетнего ребенка. Он так и не пережил. Рене понял это слишком ярко сейчас, отчетливо. Тринадцатилетний мальчик так и не пережил потерю отца, навсегда потерявшись там, за спинами своих демонов-заступников. Ив ненавидел Бога, поэтому взывать к нему не было смысла. Он лишь задавал вопрос — «почему я?». Да кто ж его знает? «Потому что Бог ненавидит нас всех». У Сокольски была своя правда, как и ряд могил, у которых он здоровался за руку со Смертью. Что он, Рене, знал об этом? Не много. Но мужчина не собирался отпускать свое так просто. Рене старался, пытался как мог — любил, нежил, принуждал, насиловал. Без толку. Он лишь выжимал из парня редкие слезы, что пугливо сбегали из уголков глаз, а должен был сломать плотину, позволить полноводной реке разлиться, затопить все вокруг той болью, что медленно поедала его изнутри. Ив не мог нормально говорить, слова словно застревали в горле «утренними звездами», моргенштернами, обдирая горло и внутренности. Тогда он тянулся за водой, чтобы скрыть горе, дрожь голоса, слабость и предательское волнение, что гнойными скоплениями отмерших клеток давило его изнутри. Рене ждал. Контролировал и ждал, когда трещина станет шире, потому как сшить разрыв не получится, нитки выматываются со скоростью пройденных дней, чтобы позволить ему освободиться. Пять дней превратились в семь, семь в девять, а девять в пятнадцать. И вот однажды дверь захлопнулась. Рене выскочил из спальни, на ходу обуваясь и хватая куртку. В голове билось две мысли — «Он все-таки ушел» и «Я убью его». Дверь на задний двор, вечер, осветивший город фонарями, холод, забирающийся под футболку, и звездное осеннее небо. Он с легкостью догнал на пустынной улице Сокольски, встав перед ним, словно и не бежал за ним до этого, а случайно столкнулся. — Куда ты идешь, Ив? — спокойный голос и изучающий парня взгляд. Ив посмотрел на мужчину, будто только заметил. — Куда ты идешь в таким виде, Ив? — повторил Рене, опуская взгляд на грудь парня. Сокольски молча повторил движение головой мужчины и взглянул на свою грудь, все еще не понимая. На нем была футболка и тонкие домашние штаны. Молчание становилось давящим, выматывающим Рене нервы, он чувствовал, что еще немного и залепит любовнику парочку хороших оплеух, чтобы эти чертовы губы наконец разомкнулись и произнесли хоть что-то! — Тебе не холодно? — Рене снял куртку и набросил на плечи Сокольски. Ив, что постоянно мерз, сейчас словно и не чувствовал холода, что кусал его. Проследив за тем, как чужая рука застегивает молнию на куртке, Ив поднял на мужчину потерянный взгляд — так смотрит брошенный пес, что бродит по улицам в поисках хозяина. Он все еще ищет его, скулит и принюхивается в надежде уловить растаявший в воздухе запах. У парня заблестели от слез глаза, словно понимание все-таки вонзило нож в рану, проворачивая. — Рене… — у Ива затряслась губа, сдержанность летела к дьяволу, слезы наконец покатились по щекам. Сдержанные, растерянные, злые. — Рене… — еле слышно, надрывно, не в силах продолжить. Крик. Это был крик. Не мужчины, но мальчика. Беззвучный, на полную мощь легких. Отчаянный и молящий о помощи крик. Рене понял, услышал. Он набросил Иву на голову капюшон и притянул к себе, целуя. Он чувствовал боль любовника, что острыми иглами протыкала кожу, выходя наружу, превращая парня в «железную деву». Сейчас пропасть, поглотившая Ива, явила себя, поднявшись с глубин его расколотой души, раскрыв бездонную зубастую пасть Харибды. Рене чувствовал, как Ив падает туда, и прижимал парня к груди крепче, протягивая к нему руки, которых не хватало тогда — в тринадцать. А ведь ему был просто нужен поводырь — человек, способный удержать беснующихся демонов в мальчишке, способный поймать пламя, не дав ему полыхнуть во тьме ярко и отчаянно, сжигая собственную сущность изнутри. Был просто нужен человек… Не равный — сильный, мудрый, терпеливый. Человек, способный разглядеть вселенскую печаль за мягкой улыбкой, гнетущую тоску в хранимом молчании, скорбь в не по годам взрослом взгляде и крик… Кто-то должен был услышать крик, чтобы мир не разлетелся вдребезги. Кто-то… Никто. — Пойдем домой, Ив, — мягко сказал Рене, отмечая дрожь любовника. То ли холод подействовал, то ли нервное напряжение перекаляло лампу накаливания, угрожая лопнуть, но Ив кивнул. Кивнул и вцепился в футболку мужчины на спине пальцами, сжав с такой силой, словно боясь, что человек перед ним вымысел. Рене обхватил парня за голову, прижался лбом ко лбу и встряхнул его, не отводя глаз, впитывая чужую слабость. — Ты не один, слышишь? Больше нет. Я есть, — лаконично, взвешенно. Он видел, как скорбь клокочет в горле Ива, просясь наружу. — Будь слабым со мной, — шепот. — Я разрешаю. Разрешаю, слышишь? — отеческий поцелуй в лоб буром прошил сознание, вспарывая и прошлое и настоящее. — Будь слабым сейчас. Ив всхлипнул, захлебнулся поднявшейся волной и закричал, всколыхнув уснувший город собственной скорбью. Внезапно и отчаянно, вкладывая в этот крик всю гнетущую боль и одиночество. — Вот так, — он крепко обнимал парня, — удерживая за вздрагивающие плечи. — Давно пора, Ив. Ты всего лишь человек, мальчик мой. Мой мальчик… Вентиль наконец сорвало, и слезы бурным потоком дали выход отравляющей его скверне. Рене медленно повел парня домой: следовало завершить то, что он начал. — На колени, Ив, — Рене отошел к своей сумке, что-то вынимая из нее. Сокольски замешкался, все еще находясь в состоянии сдерживания эмоций. Рене смерил его взглядом и строже повторил. — На колени. Ив опустился на колени посреди комнаты, все еще будучи в куртке любовника. Руки подрагивали, и он перехватил себя за запястья. Рене сел на диван и молча разглядывал парня с минуту, в ладони он держал неширокий кожаный ошейник с тиснением. — Подойди ко мне, Ив, — парень подполз и, справившись с неровным дыханием, посмотрел на мужчину. — Я купил это на днях. Знал, что пригодится. — Сокольски опустил взгляд на ошейник. — Кому ты принадлежишь? — Я… — Ив замолчал. А кому он принадлежит? Он — тринадцатилетний мальчик с треснувшей душой не принадлежал никому. Сильный маленький мужчина в один миг повзрослевший на десятилетия был брошен под ноги Смерти, вынужден принимать ее дары. — Ты принадлежишь мне, — четко. — Ты принадлежишь мне, мой мальчик, — Рене застегнул на шее парня черную полосу кожи — не туго, удобно. Ив вздрогнул. — Я — твой якорь, Ив, твой штурвал. Твой мастер и мужчина. Я решаю куда тебе плыть и каким быть, — поцелуй в лоб. Руки скинули с плеч любовника куртку, потянули вверх футболку. — Ты смертный, ты имеешь право на боль, на слезы и на слабость. Я разрешаю тебе быть слабым рядом со мной. Этот ошейник — это я, — Рене смотрел в глаза парню, закладывая фундамент правил. Он потянул парня вверх, поднимая на ноги, опуская руки на талию, запуская пальцы под резинку тонких брюк, спуская их вместе с трусами. — Ты не один, мой мальчик, — поцелуй в плечо. — И никогда больше не будешь, — поцелуй в основание шеи. Ив мелко подрагивал, слушая родной уже голос, позволяя ему себя вести, позволяя себе верить. — Этот ошейник не для игр, он для тебя. Только для тебя, потому что необходим, как глоток воздуха, как оправдание, как цепь, — Рене провел руками по голой груди, обхватил ее, прижав Сокольски к себе. — Когда тебе плохо, страшно, одиноко, когда больно, Ив, ты будешь одевать его и знать, что это я тебя держу, обернувшись полосой кожи вокруг шеи. Я — твоя цепь, Ив, — шепот, — твоя цепь. Рене повернул голову парня к себе, целуя уголок губ. — Мне так больно, Рене, — шепот на грани срыва, — так больно… Так больно… Внутри все болит, стонет… Рене, все стонет, понимаешь?! — Понимаю, малыш, понимаю. Дальше. Ив сглотнул, его била мелкая дрожь, слезы собирались в уголках глаз, и Ив постарался спрятать проявление своей скорби. — Не прячь, не надо, — мужчина продолжал крепко обнимать парня со спины. — Тебе можно, Ив. Можно. Сокольски сжал затрясшиеся губы, соленый ком резко подкатил к горлу, перед глазами все поплыло, размазалось. «Ему можно». Можно. — Господи, Рене, КАК МНЕ БОЛЬНО! — закричал он, сгибаясь пополам в сильных руках. — ТАК БОЛЬНО! ПОЧЕМУ ТАК БОЛЬНО?! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! БУДЬ ОНО ВСЕ ПРОКЛЯТО! БУДЬ ВСЕ ПРОКЛЯТО! — орал Сокольски выкручиваясь из сильных рук, но его не отпускали, все еще прижимая к груди. Внутренности выкручивало, слезы слетали с глаз, а пружина сжималась все туже. Ив сильно пихнул любовника, вырываясь. — Пусти! Тошнит! Сокольски выскользнул из рук Рене, добежал до унитаза и вырвал, едва успев поднять крышку. Упав на пол, он не мог остановить рвотные позывы, что кромсали внутренности на куски, несмотря на то, что Ив ничего не ел толком за эти дни. Истощение. Из зеркала на Ива взглянул похожий на маму и папу парень — ее волосы, его улыбка. Горло сдавило горечью, из глубины души показалась злость — на родителей, на отринувшего его бога, на весь мир. Его предали! Оставили! Тогда, когда он был меньше всего к этому готов! Он чувствовал себя уязвимым, слабым… Ив оскалился и заехал кулаком по зеркалу со всей силы. — СУКА! — заорал он, заехав по стеклу еще раз и тряхнув ладонью, «сбрасывая» боль. — Какая же ты сука! Он сбросил все с полки одним резким движением, ненавидя всю эту шелуху, прилизанность и детали! ИДЕАЛЬНОСТЬ! Первая волна схлынула, он вздохнул пару раз, глядя на свои руки, что упирались в раковину. Боль в ладонях сейчас отвлекала от боли в груди. Он прикрыл глаза на несколько секунд, ощущая то, как пекут глаза и жгут остаточные слезы. Попытка расставить разбросанные флаконы по местам с треском провалилась — его все еще немного колотило. Словив в итоге второй раз падающую туалетную воду, Ив не выдержал и шарахнул ей об раковину, расколов последнюю. Увидев уродливую трещину Сокольски раздосадовано и гневно зарычал: — Osti d’calisse! De tabarnak! Ta mère! Он оглянулся на Рене, что спокойно прислонился к дверному косяку ванной комнаты и наблюдал. — Завтра заменим на новые, — мужчина мазнул взглядом по голой фигуре Ива, останавливаясь на лице. Сокольски наверное даже не заметил, но из носа шла кровь, пачкая губы и подбородок. — Я… — Ив запнулся, не зная что хотел сказать. Оправдаться? Извиниться? — Тебе лучше? — Рене поймал осмысленный взгляд парня, очнувшийся, живой. — Мне все еще болит, — опустив взгляд, тихо обронил Ив, сжав края раковины. — Это нормально, Ив. Это значит, что ты живой. Ты чувствуешь, как я тебя держу? — Рене ждал, не сводя взгляда с любовника, словно нанизывая его на него. Кивок. — Пойдем в кровать, Ив. Сокольски замялся. Секса не хотелось. — Я не буду ничего делать, — уверил его Рене. — Я просто буду рядом. Пора усмирить разбушевавшееся море, — он отошел с дороги, пропуская любовника. — Хватит бросаться на камни, Ив. Море тебя все равно не заберет. Ив поджал губы, услышал. Он лег на кровать и сразу свернулся в позу эмбриона, закрываясь. Рене лег сзади, обхватил Сокольски, прижав к себе, и поцеловал в макушку. — Плачь, если хочешь. Самое время, — успокаивающий ровный тон, поцелуй в затылок, в теплые губы. — Я стою у руля твоей шхуны и веду ее к берегу. Ничего не бойся. Этот шторм закончится сегодня. Рене просто лежал, обнимая Ива, чувствуя, как по рукам иногда стекают теплые молчаливые слезы, как узел медленно, но верно развязывается, как одиночество просачивается за двери, понимая, что ему больше тут не рады. Он дышал в затылок Иву, периодически целомудренно касаясь рыжих волос губами. — Ты очень на нее похож, Ив. Я рад, что успел познакомиться с ней, — Рене ощутил сжавшие его предплечье зубы и улыбнулся. — Спасибо ей, что приняла меня. Ив дернулся всем телом, всхлипнул и сильнее вжался в лежащее рядом тело. Рене еще что-то шептал, убаюкивая его, успокаивая, и Сокольски, прикрыв глаза, позволил себе расслабиться, довериться. Позволил себе именно в эту минуту быть слабым. Самую малость, чуть-чуть. Потому что он имеет на это право, потому что теперь рядом есть Он.