Спасти возлюбленного из книги

      В дверь постучали едва слышно — настолько деликатно, что шум Черного озера легко заглушил бы этот осторожный зов. Ответа не последовало. Ребекка, поколебавшись, осторожно толкнула дверь, и та с тихим скрипом подалась, пропуская в тесное пространство полоску неровного света. Эйвери скользнула внутрь и прикрыла за собой дверь. Оглядевшись, она махнула палочкой, и зачарованные фонари вспыхнули мягким, приглушенным зеленоватым светом. Три кровати, аккуратно заправленные, стояли вдоль стены, создавая ощущение строгого порядка. И лишь на одной лежало недвижное тело, укрытое с головой тяжёлым одеялом. Дыхание под ним было ровным, но натянутым, как если бы каждая секунда требовала усилия. Ребекка замешкалась. Её пальцы, привыкшие к решительным жестам, теперь дрожали, колебались над невидимой чертой, разделяющей дозволенное и запретное. Она положила сумку с учебниками на пол, стараясь создать минимум шума, и подошла к кровати Грейс. Ещё мгновение — и она всё-таки опустилась на край постели, чувствительно проваливаясь в мягкость матраса. Движения её были осторожными, почти медлительными — будто прикосновение к тончайшему стеклу, что могло разлететься на осколки от одного неверного жеста. Её ладонь замерла над одеялом, прежде чем мягко коснуться ткани, разогретой чужим дыханием. Она ощущала сквозь неё напряжённое, сгорбленное под одеялом тело.       — Аманда, — голос её был тёплым, исполненным бережности. — Я знаю, что ты меня слышишь. Ну же, давай поговорим. Ради этого я, вон, даже уроки прогуляла…       Тишина была глухой. Не пустой, а наполненной, как тёмное озеро, подводное течение которого нельзя заметить с берега. Она ощущалась всем: в густоте воздуха, в мерном, но неровном дыхании, в чуть сжатых кулаках, прятавшихся под одеялом. Ребекка провела ладонью по плечу однокурсницы, нащупывая ритм её дыхания, пытаясь пробить скорлупу. Но Аманда оставалась недвижной, словно вцепившись в своё молчание, как в последнюю защиту.       — Ну же, Аманда. Поговори со мной. Я хочу услышать твою версию истории. Почему ты так поступила?       Голос Ребекки дрогнул на последних словах, словно предательская струна, не выдержавшая напряжения. Она сглотнула, пытаясь вернуть себе обычную твердость, но внутри всё сжалось в болезненный узел.       — Эдриан… Он хотел с тобой поговорить. Но ты заперлась в комнате. — Она сделала паузу, выжидая хоть какого-то отклика, но молчание продолжало клубиться в воздухе, вязкое, как туман. — Профессора тоже волнуются. Профессор Снейп спрашивает о тебе каждый день. Мы уже и не знаем, какую отговорку придумать.       Она усмехнулась — но это была не улыбка, не облегчённый смешок, а горькая гримаса, полная чего-то едва ли не сродни отчаянию. Улыбка, не несущая в себе даже искры веселья. Скорее, брошенный вызов. Судорожная попытка удержать равновесие на зыбкой почве происходящего.       Ребекка вновь коснулась плеча Аманды, но теперь в её жесте появилось нечто требовательное, почти властное. Словно одной лишь волей можно было вытянуть девушку из пучины безразличия. Словно можно было силой разомкнуть этот порочный круг её упрямого молчания. Рыжеволосая долго молчала, пристально глядя на бесформенный комок под одеялом. Её ладонь так и осталась лежать на плече Аманды, лёгкая, почти невесомая, но в ней чувствовалось молчаливое упрямство. Она не уйдёт, пока не услышит хотя бы слово. Ей уже приходилось сталкиваться с человеческим упрямством, но сейчас это было чем-то иным — вязким, затягивающим, как омут, в который нельзя смотреть слишком долго, иначе он поглотит тебя целиком.       — Аманда, — повторила она, чуть сильнее сжав плечо девушки. — Мне не нужны оправдания, мне нужна твоя правда. Ты можешь её сказать?       Ответа не последовало, но спустя мгновение одеяло чуть дрогнуло. Эйвери терпеливо ждала, ощущая, как за этим движением стоит внутренняя борьба. И вот, наконец, Аманда медленно стянула одеяло с лица. Запавшие глаза, болезненно бледная кожа, спутанные волосы. Щёки блестели от слёз. А на губах застыла странная, кривоватая улыбка, в которой было что-то лихорадочное.       — Ты хочешь знать, почему? — её голос дрожал, но в нём слышалась злость. — Я тоже хочу знать. Что я сделала не так? Чем я хуже её? Чем хуже Малфой?!       Слова срывались с губ, с каждым разом становясь всё громче, пока, наконец, не прорвались рыдания. Ребекка не двигалась, давая Аманде выговориться, излить всю накопившуюся боль. Та дрожала, слёзы стекали по щекам, но она говорила — горячо, сбивчиво, выдавая куски фраз.       — Я люблю его… Разве это преступление? Я хотела, чтобы он выбрал меня, но он даже не смотрел в мою сторону. Он говорил, что я красивая, что я хорошая… Но только и всего. Всё это время он был одержим ею! Он даже не пытался скрывать, и ты знаешь это так же хорошо, как и я.       Она сжала пальцы в кулаки, грудь её тяжело вздымалась.       — Знаешь, я пойду и расскажу ей всё! Всё, понимаешь? О его чувствах! О том, как он смотрит на неё, как думает о ней, как… — Грейс вскинула голову, с кривой улыбкой глядя на Ребекку. — И тогда она отвергнет его. Полностью. А он… а он вернётся ко мне.       Её голос дрогнул, а в глазах зажглось что-то неистовое, почти безумное. Это не было тем отчаянным страданием, которое способно жалеть и прощать — это была ярость, отголоски которой могут разрушить всё, что встречается на пути. Ребекка невольно поёжилась, и по спине её пробежал холодок от слов, которые только что вырвались из уст Аманды. Сердце пропустило один удар, и она резко подалась вперёд, хватая однокурсницу за плечи, крепко сжимая их, будто пыталась вернуть её в реальность, вытянуть из этой бездны мрачных мыслей.       — Ты вообще слышишь себя? — её голос был тихим, но в нём звучала твердость, словно это был последний момент, когда можно было обратить ход этой бури. — Ты правда думаешь, что любовь можно получить обманом и манипуляциями? Что ты будешь счастливой, если просто возьмешь, что тебе хочется, несмотря на цену?       Она замолчала, позволяя этим словам проникнуть в сознание Грейс. Несколько долгих секунд проходили в молчании, когда только тяжёлое дыхание Аманды нарушало этот мрак. И вот наконец Ребекка продолжила, уже без прежней мягкости, с горечью, которая исходила не от боли, а от осознания необратимости ситуации.       — Неужели ты правда думаешь, что он вернётся к тебе, если Диана отвергнет его? — голос её стал едва слышным, почти утратившим свою силу, но в этих словах было нечто угрожающее, как предостережение от неизбежной беды. — Нет, Аманда. Он не вернётся. Ты не знаешь его, не знаешь, что он на самом деле чувствует. И ты не знаешь, что будет, если ты в очередной раз попытаешься манипулировать или давить на него. Ты сломаешь его. И он, в свою очередь, сломает тебя. Вновь. Но ты не оправдаешь его. Ты ещё больше потеряешь себя.       В комнате повисла гнетущая тишина, полная тяжёлых мыслей, которые никто не мог прогнать. Эйвери закрыла глаза, собравшись с мыслями, прежде чем снова заговорить, её голос уже звучал мягче.       — Знаешь, чем отличается твоя любовь от любви Эдриана? — её голос стал ровным и твёрдым, как камень, о который разбиваются все иллюзии. — Эдриан не навязывает свою любовь. Он понимает, что чувства — это не цепи, которыми можно привязать другого человека. Он остаётся рядом, потому что он понимает, что любовь не требует взамен ничего, кроме искренности и терпимости. Он заботится о Диане, потому что любит искренне, даже если она не может ответить ему тем же. Это не означает, что он не страдает, но он ставит её счастье выше своего собственного, потому что, если ты действительно любишь, то понимаешь: любовь — это не поиск своего удовлетворения, а желание счастья для другого, даже если этого счастья не можешь разделить.       Аманде, казалось, не хватало слов, чтобы ответить. Всё, что она могла — это мрачно смотреть в одну точку. И в этом молчании Ребекка вновь поняла: человеку, который страдает, всегда труднее понять, что его страдания — это лишь отражение его собственных иллюзий, ожиданий и надежд.       — Мы не можем выбирать, кого полюбить, — продолжила рыжеволосая, её голос снова стал мягким, но крепким, как стержень, что выдерживает любые бури. — Но мы можем выбирать, как эту любовь проявить. Мы можем решить, насколько честно и благородно мы будем любить. И если ты продолжаешь пытаться быть кем-то другим, пытаясь завоевать любовь с помощью лжи или манипуляций, ты потеряешь не только того, кого хочешь удержать, но и себя. Твои чувства не будут чистыми, и ты сама не сможешь ими управлять. Эдриан выбрал оставаться в тени, потому что он понимает, что его любовь — это не долг, не обязательство, а свобода от ожиданий и надежд.       Ребекка посмотрела на Аманду, её взгляд мягчал, но в нём не было жалости. Только понимание того, что Грейс стоит на краю пропасти, и нужно всего одно неверное движение, чтобы она туда упала.       Аманда взглянула на Ребекку глазами, полными не то что ужаса или недоумения, а скорее невыразимой смеси боли, разочарования и затаённой злости. В её взгляде было что-то хрупкое, словно натянутая струна, готовая порваться от малейшего прикосновения. Эти глаза метались между тенью непонимания и мрачной уверенностью, что мир вокруг неё не справедлив. Когда она вновь заговорила, голос её едва прорвался через сжимающее сердце отчаяние.       — Я… — она сделала паузу, как будто слова, которые должны были родиться в её устах, не могли обрести форму. — Я просто хотела быть желанной... любимой…       Её плечи, ещё недавно сгорбленные в ярости, теперь поникли, словно уставшие от тяжести собственных мыслей и переживаний. Внезапно она утратила свой прежний вид — уверенная, напористая, готовая сразиться с миром. Перед Ребеккой сидела не эта Аманда, которая обычно навязывала всем свой оптимизм, но совершенно другой человек — потерянный, слабый, хрупкий. Дианы больше не было в её мыслях, а вместо этого появилось что-то гораздо более глубоко личное — стремление быть значимой для кого-то, для кого-то, кто мог бы ответить ей взаимностью.       Ребекка не сразу ответила. Она сидела, наблюдая, как Грейс ломается, и её сердце, несмотря на всю жестокость ситуации, сжалось от сострадания. Она не думала о социальных границах. Она была просто человеком, чьё сердце откликнулось на боль другого. Вздохнув, Эйвери осторожно, почти робко, обвила руками хрупкие плечи Аманды. Её движения были медленными, но полными заботы и терпения, будто она понимала, что эта поддержка — единственное, что может помочь вернуть хотя бы малую частицу равновесия в душе Аманды. Блондинка не сразу отреагировала, но постепенно её руки, сомкнувшиеся на мантии Ребекки, крепче сжались. Тишина растягивалась, лишь порой нарушаемая глубокими вдохами Грейс, из которых вырывался едва слышимый всхлип. Он был такой тихий, что можно было бы не заметить, но в нём скрывалась вся тяжесть того, что девушка пережила, и, возможно, вся та горечь, с которой она теперь сталкивалась. Ребекка проводила рукой по спине блондинки, как по хрупкому, но в то же время сильному созданию, которое, казалось, вот-вот разлетится на тысячи осколков.       — Вот увидишь, — голос Эйвери был мягким, но в нем не было ни жалости, ни сострадания, только абсолютное знание того, что эта боль не вечна. — Эти чувства, эта боль пройдут словно летний дождь. И после него снова выйдет солнце.       Всё, конечно, было не так просто, и все слова были всего лишь нежным намёком на то, что Аманде нужно было самой перебороть свою боль, но, как и после любого дождя, после этого терзания и боли наступает момент прощения и очищения. И на горизонте, несмотря на темные облака, всегда будет появляться луч света — не яркий, не ошеломляющий, но достаточно сильный, чтобы провести через испытания. В этот момент Аманда, отогнув голову, прикрыла глаза, и её тяжёлое дыхание постепенно стало спокойнее. Она ещё не могла верить в эти слова, но что-то в них все же тронуло её душу, заставив почувствовать, что не только она одна несёт эту тяжесть. И может быть, эта жизнь ещё когда-нибудь подарит ей шанс на светлое, настоящее чувство, о котором она так мечтала.

***

      Скучный, бесцветный март уступил место капризному, ветреному апрелю. Будто сама природа решила смыть затянувшуюся тягость минувших событий, выветрить переживания и обиды. Жизнь в Хогвартсе текла ровным, привычным руслом: уроки сменялись домашними заданиями, перемены заполнялись оживлёнными беседами и смехом, а вечера — спорами за шахматными досками и книгами в уютной гостиной. Казалось, что всё вновь вернулось на круги своя, словно ничего и не было. Аманда тоже вернулась к учёбе, и на первый взгляд могла показаться прежней, но если всмотреться в её лицо внимательнее, можно было заметить, что в глазах не было прежнего огонька, того искристого, чуть дерзкого блеска, который некогда придавал её взгляду живость. Эдриан, как и обещал, поговорил с ней, но, по его словам, она лишь молча выслушала его, никак не отреагировала и, не проронив ни слова, удалилась. С тех пор они вели себя так, словно вовсе не замечали друг друга.       Слизеринцы в преддверии Пасхальных каникул будто расползлись по своим углам, каждый занимаясь чем-то своим. В воздухе витало лёгкое возбуждение, но не у всех: семикурсники пребывали в заметном напряжении, ведь впереди их ждала ЖАБА, а за ними — неизведанный, пугающий взрослый мир.       — Драко уже во всю собирает вещи. Уже через два дня все разъедутся до домам, — лениво бросил Эдриан, запрокинув голову на спинку дивана и прикрыв лицо книгой. — А ты всё-таки остаёшься в школе?       — Мхм, — рассеянно кивнула Диана, не отрываясь от книги по трансфигурации.       — Ты чересчур расслаблен, учитывая, что ЖАБА уже на носу, — заметила Ребекка, оторвавшись от своего конспекта и насмешливо вскинув бровь.       — А ты что, не видишь? — Эдриан поднял с лица книгу и продемонстрировал её, ухмыльнувшись. — Я готовлюсь.       — Вот как? — хмыкнула девушка, скрестив руки на груди.       — Безусловно, — с самым невозмутимым видом кивнул Пьюси. — К тому же, я абсолютно уверен в своих способностях.       На такое уверенное заявление друга Ребекка лишь закатила глаза и, покачав головой, вернулась к чтению. Внезапно вход в гостиную открылся, и по комнате словно пробежал едва уловимый, но ощутимый порыв прохлады. Разговоры стихли, книги и перья замерли в руках, взгляды поднялись почти синхронно. В гостиной как тень появилась фигура Снейпа. Он шагнул внутрь с той особой плавностью, что была свойственна лишь ему — почти бесшумно, но властно, словно вытесняя из пространства всё лишнее одним лишь присутствием.       — Мистер Пьюси, — протянул он голосом, в котором звенело ледяное спокойствие, и подошёл ближе. — Вас желает видеть директор. Прошу, пройдёмте.       Интонация его не предполагала вопросов — лишь факт, объявленный с тем хладнокровием, которое невольно заставляло выпрямиться даже самых рассеянных учеников.       Эдриан чуть заметно вздрогнул, бросил быстрый, насторожённый взгляд на подруг, будто ища в их лицах объяснение внезапного вызова, но нашёл лишь такое же изумление. Не дожидаясь приглашения повторно, он сдержанно поднялся и, пригладив мантию, последовал за деканом, исчезнув вместе с ним за массивным проемом.       Но даже когда давно перевалило за полночь, Эдриан так и не вернулся. Гостиная Слизерина постепенно пустела, теряя остатки гула. Один за другим студенты зевали, потягивались, с сонным ворчанием поднимались по каменным ступеням к спальням. А Диана и Ребекка оставались. Не потому что надеялись — скорее, из принципа, из внутреннего неозвученного упрямства: раз он ушёл при них, то и возвращение должно было произойти на их глазах. Но время текло — вязко, как мёд в холоде — и друг не появлялся. Когда последний ученик, растегивая на ходу мантию, удалился в спальни, а часы, увенчанные бронзовыми змеями, протянули беззвучную стрелку к половине первого, Ребекка, зевая и обнимая подушку, начала строить осторожные догадки. То ли он нарушил какое-то правило, то ли речь шла о деле личного характера, но мысль, что разговор с директором мог затянуться настолько, вызывала у неё неосознанное беспокойство. Диана молчала, сидела прямо с книгой, давно переставшей быть ей интересной. На ней не было видно волнения, но это молчание было чересчур сосредоточенным — почти насторожённым.       Часовая стрелка скользнула на отметку "один", ночь окутала подземелья плотной, вязкой тишиной. Лишь пламя в камине потрескивало, отбрасывая на стены извивающиеся тени. Глаза у обеих слизеринок начали слипаться; зевки становились всё чаще, а присутствие сна — всё более настойчивым. И всё же — ни шагов, ни тихого щелчка двери, ни знакомого силуэта. Девушки ушли спать молча, как уставшие часовые, которые не дождались смены караула. Но с рассветом — бледным, холодным, пробирающимся сквозь зачарованные окна — их ждала весть, от которой в груди у обеих тревожно защемило: Эдриан покинул школу ещё до того, как солнце окончательно выбралось из-за горизонта. Уехал. Без объяснений. Без прощания. Лишь пустующий шкаф да идеально заправленная кровать — тронутое, по всей видимости, ни единым прикосновением за ночь — остались в память о его присутствии, подобно безмолвному свидетельству чьей-то внезапной и безмятежной капитуляции.

***

      — Все-таки как он мог попросту уехать, не удостоив нас ни единого слова? — в который уже раз за последние двое суток с негодованием воскликнула Эйвери, глядя на изумрудные, раскинувшиеся за окном Хогвартс-экспресса, луга, что в солнечном свете казались и вовсе бесконечными.       — Думаешь, после вести о кончине последнего родного человека у него оставались силы думать о ком бы то ни было, кроме собственного горя? — произнесла Диана с ленивой усталостью. Она, подобно подруге, следила за мелькающим пейзажем, но, казалось, взгляд её утратил фокус, обращённый скорее внутрь, нежели наружу. Потянувшись, она откинулась на спинку сиденья, устало прикрыв глаза, словно желая хоть ненадолго уйти в небытие сна.       — Ты написала родителям, что поедешь к нему помочь с похоронами? — тихо, почти шёпотом, осведомилась Ребекка, приглушив голос в присутствии скорби.       — В этом нет нужды, — с невозмутимой прохладой отозвалась Малфой, не потрудившись ни открыть глаз, ни изменить положения тела. — У меня есть брат, готовый с рвением благочестивого доносчика рапортовать обо всём, что касается моей персоны. Он, уверена, уже всё поведал.       Она умолкла, и в наступившей тишине был слышен лишь стук колёс по рельсам — мерный, убаюкивающий, почти равнодушный к людским тревогам.       — Отдохни, Ребекка, — проговорила Диана спустя мгновение, всё с той же полузабытой интонацией. — Нас ждёт неделя, которую не назовёшь ни простой, ни милосердной.       Нортгемптон встретил их сыростью и неприветливым ветром, что резал кожу, проникая под ткань, словно пытался выгнать всякого пришельца прочь. Небо нависло низко, тяжёлое, пепельное, будто само погрузилось в траур, и из его серой бездны беззвучно сыпался мелкий, колючий дождь — не ливень, нет, а упрямое, цепкое моросящее напоминание о том, что мир не обязан быть ласковым даже к тем, кто скорбит. Ещё в поезде, за полчаса до прибытия на станцию, Диана и Ребекка, не обмолвившись и словом, облачились в чёрные мантии. Их движения были неспешны, размеренны, исполнены того молчаливого благоговения, которое человек испытывает перед лицом чего-то окончательного. Мантии были строгими, без лишнего блеска, с глубокими капюшонами, и потому, когда девушки ступили на шумную платформу и спустя минуту растворились в воздухе, выбрав для трансгрессии один из узких переулков Нортгемптона, их силуэты напоминали две тени.       В переулке пахло мокрой кирпичной кладкой, сырой землёй и заплесневелой древесиной. Они появились с глухим хлопком, и в тот же миг дождь облепил их мантии множеством мелких капель. Надвинув капюшоны, они молча подхватили чемоданы и двинулись вперёд — не спеша, но и не медля. Дома стояли плечом к плечу, тесно, как старые знакомые, которых связывает молчаливое согласие на общее существование. Ветви деревьев с редкой листвой покачивались от ветра и будто что-то нашёптывали. Девушки шли по булыжной мостовой, вкрадчиво озираясь. И только вдалеке, в конце улицы, где стоял дом семьи Пьюси, светилось тусклое жёлтое пятно окна.       Дойдя до дома, обе девушки напряглись до предела. Эйвери подняла руку, чтобы постучать, но её ладонь застыла в воздухе всего в нескольких сантиметрах от двери. Рыжеволосая глубоко вдохнула и, собравшись с духом, всё же постучала. Дверь отворилась не сразу. Несколько секунд стояла неловкая, почти священная тишина, как если бы сам дом колебался, стоит ли впустить чужаков в своё горе. Наконец раздался скрежет поворачиваемого замка, и створка скрипнула, приоткрываясь внутрь. На пороге стоял Эдриан. Чёрная рубашка висела на нём так, будто сшита была на иного — ткань обвисала на плечах, подчёркивая истончившуюся фигуру. Брюки, когда-то тщательно выглаженные, помялись, словно он носил их уже не первый день. Руки, опущенные вдоль тела, были безвольно расслаблены, и в самой его позе читалась усталость, утомление на грани опустошения. Но то, что по-настоящему заставило сердца девушек сжаться — было лицо. Оно будто иссохло: щеки ввалились, скулы стали резче, губы потрескались от ветра и, возможно, от слёз, что засохли на них за бессонные ночи. Кожа приобрела болезненно-бледный оттенок. Под глазами — темные круги, такие глубокие, что казалось, они начерчены не усталостью, но самой скорбью. Волосы, прежде безупречно уложенные, теперь в беспорядке спадали на лоб и в глаза, и никто, похоже, давно не касался их расчёской. А взгляд… Темные глаза, когда-то полные насмешливого блеска и ясности, теперь были тусклы, словно покрыты дымкой, расфокусированы — как у человека, чей разум блуждает где-то очень далеко. Они были будто стеклянные — полные слепого отражения того, что он уже не мог переварить разумом.       Эдриан смотрел на подруг с выражением лёгкого непонимания, как если бы явление Дианы и Ребекки было не реальностью, а сном, пришедшим из иного, уже почти забытого мира.       — Привет, — выдохнула Ребекка хрипло, с трудом, почти беззвучно. Её губы дрогнули в безуспешной попытке изобразить улыбку.       Парень не ответил сразу. Ребекка почувствовала, как что-то сдавило горло. Диана чуть сдвинула капюшон, позволяя дождевым каплям упасть на плечи. Она кивнула, будто подтверждая его право выглядеть так. Ребекка сделала шаг вперёд первой. Не проронив ни слова, она протянула к нему руки — и в этот жест было вложено всё: сострадание, привязанность, бессловесная поддержка. Она обняла его — осторожно, как боятся коснуться чего-то надломленного, но крепко, как друг, который пришёл вовремя. На мгновение Пьюси застыл, словно забыл, каково это — быть в чьих-то объятиях. А потом неловко, чуть замешкавшись, обнял её в ответ — судорожно, отчаянно, всем телом, будто в этих объятиях он искал якорь. Его пальцы сжались на её спине, он прижал лицо к её плечу, и хотя слёзы не пролились, Эйвери чувствовала, как его дыхание сбилось, как горло его сжало — волна боли вновь подступала к самому горлу. Диана стояла рядом, чуть склонив голову, и молча смотрела на них. Она не вмешивалась — просто была рядом. И этого, быть может, сейчас было достаточно.       Когда объятие, наконец, ослабло, Эдриан сделал шаг назад и чуть развернулся, пропуская их в дом. Дождь лениво стучал по крыльцу, и от его ног тянулась блеклая тень. Они вошли, и дверь мягко, почти бесшумно, закрылась за их спинами. Дом встретил гостей запахом засохших цветов, пыли и времени. Воздух был недвижен, как бывает в местах, где больше никто не ждёт будущего. Невысокий коридор вывел их в гостиную — просторную, но тягостно молчаливую. На круглом столике в середине комнаты стояла ваза с давно увядшими цветами. Всё вокруг дышало покоем, который был не от уюта, но от смерти. На кресле у камина лежал незавершённый плед — бабушка Эдриана вязала его долгими зимними вечерами для внука. Теперь нити оборвались. И в прямом, и в переносном смысле.       Диана медленно стянула капюшон. Молча, без лишних движений, она поставила чемодан у стены, точно не желая нарушить тишину, впитавшую в себя слишком много недосказанного. Ребекка последовала её примеру, но, прежде чем сделать шаг вперёд, вдруг протянула руку и мягко коснулась запястья подруги, останавливая её.       — Диана… — прошептала она, почти неслышно, едва касаясь губами её уха. — Я совершенно не знаю, что следует говорить в подобных обстоятельствах.       Малфой слегка повернула голову. В её голосе не было укора, только негромкая уверенность:       — Просто будь собой. Не пытайся подобрать «нужные» слова. Эд уже, верно, выслушал десятки соболезнований — искренних или не очень. Мы же не должны прибавлять к этому хору фальшивых голосов ещё два. Если даже друзья станут играть роли, ему станет только тяжелей.       С этими словами она осторожно высвободила руку и направилась вперёд, к комнате, где витала полупрозрачная тень прежней жизни.       Эдриан опустился в кресло — то самое, что всегда принадлежало его бабушке, — словно подкошенный, будто в груди обрушился невидимый свод. Он почти утонул в мягкой, чуть продавленной обивке, и спина его оставалась напряжённо прямой, как у человека, не знающего, как позволить себе покой. Руки он сцепил, стиснув пальцы до побелевших костяшек. Его колено дёргалось нервно, с какой-то болезненной регулярностью — словно тело само пыталось пробиться сквозь оцепенение, в которое погрузился рассудок. Взгляд его был расфокусирован, будто устремлён в иное измерение — туда, где прошлое ещё было живо, и не звучал звон лопат по влажной земле. Иногда он вздрагивал, едва слышно вздыхая, будто в попытке удержать что-то внутри, не позволить ни одной эмоции прорваться наружу. Пряди растрёпанных тёмных волос то и дело падали ему на глаза, но он не откидывал их — будто и не замечал.       В помещении царила такая тишина, что, казалось, слышно, как в каминной решётке оседает пыль. Диана и Ребекка не говорили, но присутствие их ощущалось — живое, тёплое, человеческое. Эйвери, устроившаяся с краю дивана, разглядывала сложенные руки Пьюси, и только по едва заметной дрожи в его пальцах понимала, какая буря сдерживается за этим безмолвием.       — Когда пройдут похороны? — первой нарушила затянувшееся молчание Диана, и голос её, прозвучав негромко, был намеренно ровным, почти бесстрастным — как если бы чрезмерная мягкость могла обернуться предательской жалостью.       Эдриан вздрогнул, словно его извлекли из глубокой внутренней темницы. Он резко, почти грубо, провёл ладонью по лицу, стирая с него тень задумчивости или, быть может, усталого оцепенения. Казалось, он сам оттолкнул от себя мысль, к которой был погружён.       — Послезавтра, — вымолвил он почти шёпотом, и слова его упали глухо, точно камень в стоячую воду. Он не поднял глаз, будто бы боялся столкнуться с сочувствием, которое уже не мог переносить.       Ребекка тихо вздохнула, взгляд её скользнул по тускло освещённой комнате, в которой витала печаль — не шумная, не драматическая, но тягучая, как вечерний туман, проникающий в щели и оседающий в каждом вдохе. Рыжеволосая встала неспешно, будто бы движение требовало усилия, и, обогнув низкий столик, приблизилась к Эдриану. Он по-прежнему сидел, согнувшись, будто тяжесть невидимого груза давила ему на плечи. Девушка молча положила ладонь на его плечо, чуть сжав его — не властно, а утешающе, по-человечески.       — Эд… тебе нужно немного поспать. Отдохни, — мягко, но с убеждённостью произнесла она.       — Всё в порядке… — пробормотал парень в ответ, не поднимая взгляда.       Но голос его прозвучал тускло, как выцветшая ткань, и в нём не было ни капли силы.       — Пожалуйста, Эдриан. Ради нас.       Ребекка сжала его плечо чуть крепче. Несколько секунд Эдриан медлил, будто колебался, будто внутренне извинялся. Затем, едва заметно кивнув, поднялся с кресла. Его шаги, тяжёлые, словно ноги налились свинцом, прозвучали по лестнице и вскоре стихли. Ребекка смотрела ему вслед, взгляд её был печален, а губы сжаты в тонкую линию.       — Он хорошо держится, но… очевидно, всё внутри него трещит по швам, — сказала она тихо, вновь опускаясь на диван рядом с подругой.       Диана сидела, скрестив ноги, и, как обычно, сохраняла сдержанность, за которой, впрочем, легко угадывалась внутренняя тревога.       — Иногда я думаю, что самое страшное — это не сама утрата, — продолжила Ребекка, глядя в пространство, будто искала там ответ. — А то, как она оставляет в тебе пустоту. Беззвучную, непримиримую. Тебе говорят, что время лечит, а ты с каждым днём всё отчётливей осознаёшь, что оно не лечит, оно просто делает тебя способным не кричать вслух.       Она поднялась вновь, словно не могла усидеть на месте, и подошла к камину. Там, над каминной полкой, выстроились в ряд фотографии в старинных рамках. Ребекка протянула руку, выбрала одну, и задержала на ней взгляд. На снимке — маленький, улыбающийся Эдриан в объятиях родителей. Фотография слегка выцвела от времени, но лица на ней всё ещё будто дышали жизнью.       — Он хотя бы знает, как они выглядели… — почти шёпотом произнесла Эйвери, не оборачиваясь. — По рассказам, по этим снимкам. А я…       Она запнулась, словно слова застряли, распирая изнутри, но не желая вырываться наружу.       — Я знаю лишь имя своей матери. И то — из семейных архивов. А про отца ничего. Для дяди эта тема словно заперта за глухой дверью. Ни воспоминаний, ни фотографий. Иногда я и не уверена, существовали ли они вообще.       Она коротко усмехнулась. В её голосе слышалась не только горечь, но и что-то глубже — усталость человека, который слишком долго привык не спрашивать, не ждать ответов и не надеяться. Диана молчала. Она по-прежнему сидела на диване, скрестив ноги и с прямой спиной, но пальцы её сцепились крепко, будто пытаясь удержать внутри слишком многое. Суставы побелели, ногти невольно вонзились в кожу. Она смотрела перед собой, и на мгновение её лицо будто стало старше, обострившись и потемнев.       Потеря.       Она знала её — не по книгам, не из жалостливых рассказов и даже не по наблюдениям за чужой скорбью. Её собственная смерть — пусть и временная, пусть и странным образом преодолённая — отняла у неё всё в один миг: дыхание, будущее, дом, голос родных. Вернувшись, она будто вошла в чуждый мир. Мир, в котором всё шло своим чередом, не подозревая, что где-то между секундами и снами она отмерла, а теперь — жива. Но чужая.       — Иногда, — наконец произнесла Малфой тихо, не глядя на подругу, — не знать — проще. Чем помнить и не иметь возможности вернуть.       Эти слова прозвучали сдержанно, почти сухо — но за ними зияла бездна. Ребекка обернулась и посмотрела на неё. Обе они слишком рано познакомились с тем, что не имеет формы, но оставляет шрамы.

***

      Ночь стояла ровная и безмятежная. В гостевую комнату, где остановились Диана и Ребекка, проникал мягкий лунный свет, то меркнувший, то вновь вспыхивавший сквозь проплывающие облака. Монотонный стук мелких дождевых капель по стеклу навевал дрему. Эйвери уже давно мирно посапывала во сне, тогда как Диана, по обыкновению, не могла сомкнуть глаз. Часы на стене неумолимо подбирались к третьему часу, а она всё ворочалась, тщетно пытаясь укротить хаос мыслей, гудящих в голове. Почувствовав сухость в горле, она медленно поднялась, накинула поверх лёгкой сорочки тёплый кардиган и, ступая осторожно, дабы не потревожить подругу, вышла за дверь. На нижней ступени лестницы Диана замерла. В полумраке холла, озарённого лишь зыбким, тёплым светом догорающих свечей, её взору предстала знакомая фигура. Эдриан сидел, привалившись к стене, словно утратил последние силы, чтобы бороться с чем бы то ни было. Его голова была низко опущена, плечи обвисли, и вся поза — от напряжённой, согбенной спины до вялых, бессильно раскинутых рук — выражала не столько скорбь, сколько невыразимую, вязкую тоску, обволакивающую изнутри и не отпускающую. Он был подобен человеку, чьё горе сделалось телесным — оно дышало в каждом изгибе его тела, в каждой тени на лице. Сердце Дианы невольно сжалось. В этой неподвижности, в этой глухой, почти сакральной тишине она узнала себя. Себя — ту, что прошла сквозь смерть. Себя, потерявшую всё. Себя, переступившую грань между мирами. Смутная, как сновидение, память о кончине любимого дедушки в прошлой жизни всплыла в сознании, туманно, но внезапной болью.       Её шаги по лестнице были едва слышны, как дыхание самой ночи. Лёгкие, бесшумные, будто она боялась спугнуть не только покой дома, но и хрупкое равновесие чьей-то души. Диана приблизилась, села рядом, аккуратно подогнув ноги под себя, не нарушив ни тишины, ни его уединения. Первые минуты молчания были вязкими и тяжёлыми, как мокрый саван, и она не спешила заговорить. Бывают скорби, для которых не существует слов, и присутствие — единственное, что не ранит.       Эдриан медленно повернул к ней голову. Взгляд его был тускл, омрачён не столько усталостью телесной, сколько той, что выжигает душу изнутри. Он будто искал на её лице ответ, которого и сам не знал. Несколько мгновений он смотрел на неё — и, наконец, хрипло прошептал:       — Я всё думаю: может, если бы я лучше о ней заботился... если бы не уехал в школу, не оставил одну...       — Не кори себя, — мягко, но с твёрдостью ответила Диана. — Ты не бог и не палач. Ты — внук, который любил. И этого достаточно. Уверена, твоя бабушка знала, как сильно ты её любишь.       Он опустил взгляд, и на лице его дрогнула судорога — будто какая-то внутренняя плотина дала трещину. Мгновение — и всё, что он до того сдерживал, прорвалось. Глухой всхлип вырвался из груди, дыхание стало неровным, и он вдруг прижался к ней, словно в ней была последняя точка опоры — не утешение даже, но — дом. Диана обняла его, крепко, надёжно, так, как обнимают тех, кто слишком долго нёс своё горе в одиночестве. Её руки, тонкие, но сильные, обвились вокруг его плеч, и в этом объятии было всё — и защита, и понимание, и безмолвное: я рядом. Он сжимал ткань её сорочки на спине с такой силой, будто боялся потерять даже это прикосновение. Он плакал — беззвучно, почти по-детски, уткнувшись лицом в её плечо, и каждое дрожание его тела отзывалось в ней тихим эхом боли. Диана молчала. Её ладонь размеренно скользила по его спине, утешающе, ритмично — будто заклинание. Комната, наполненная полутьмой и дождевым дыханием за окнами, будто замерла. Свечи потрескивали, бросая зыбкие тени по стенам, и время теряло очертания.       Когда слёзы стали иссякать, рыдания — стихать, а дыхание — выравниваться, Эдриан, не отпуская её, медленно склонил голову — сначала к её груди, а затем ниже, к коленям. Это движение было неосознанным, словно он и сам не заметил, как вновь стал мальчиком, ищущим в чьём-то тепле убежище от боли. Малфой чуть напряглась — не столько от неловкости, сколько от неожиданности. Но не отстранилась. Она позволила — и, не произнося ни слова, опустила ладони на его волосы, перебрала пальцами мягкие пряди и замерла, продолжая гладить его с бесконечным терпением. Эдриан же лежал, обняв её колени, прижавшись щекой к её ноге, вцепившись пальцами в край кардигана, будто в спасительный канат. В его теле чувствовалась усталость, не знавшая слов. Но с каждым движением её руки — неторопливым, ласковым — в его груди начинало оттаивать нечто замёрзшее, слежавшееся в тугой ком. Не радость, нет — до неё было ещё далеко. Но тишина внутри становилась светлее, а дыхание — свободней. Будто из глубин скорби, наконец, поднимался первый глоток воздуха.       Не замечая, как уходит время, Диана оставалась в том же положении, словно боялась спугнуть хрупкий покой, что наконец снизошёл на друга. И лишь спустя долгое, неопределённое молчание она осознала: Эдриан уснул, тихо, почти незаметно, положив голову ей на колени, будто нашёл в её присутствии временное пристанище. Она медленно подняла взгляд. Сквозь неплотно задернутые шторы уже пробивался первый, робкий луч утреннего света. Тучи рассеялись, ночная мгла отступала. Начало рассветать.