Спасти возлюбленного из книги

      Осень, 1998 год.       Нарцисса, уже которую неделю не снимавшая траурных одежд, тихо шагнула в полуразрушенную комнату. На выжженных стенах ещё угадывались тени былого уюта, а в воздухе стоял едва уловимый запах пепла и пыли — запах прошедшей беды, осевшей в каждом углу. Женщина остановилась у кровати, от которой остались лишь обугленные перекладины да клочья потемневшей ткани. На краю лежали увядшие цветы. Нарцисса осторожно взяла их в руки, будто боялась потревожить покой, и, вздохнув, заменила свежим букетом из белых и чёрных роз.       Она опустилась на край кровати и какое-то время молча смотрела перед собой. Затем, чуть дрогнувшими губами, произнесла:       — Как ты, моя Диана? Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь, дорогая. — Она замолчала, будто в горле встал невидимый ком, мешающий дышать. — В этом мрачном особняке так не хватает тебя, милая, — добавила она с болезненной мягкостью. — Особенно мне.       Тонкие пальцы, в которых сжались увядшие цветы, задрожали. Лепестки осыпались на пол, как будто разделяя с хозяйкой тяжесть утраты. Нарцисса опустила взгляд, и из её глаз вновь скатилась слеза — тонкая, прозрачная. Она упала на чёрную ткань, впиталась и исчезла, как исчезают следы жизни спустя время.       Женщина слабо улыбнулась — не от радости, а от тихой, почти благоговейной покорности.       — Может быть, ты была права, милая, — прошептала она. — Мы и вправду неправильно жили… слишком гордо, слишком холодно. — Она замолчала, и в её лице проступила усталость, что бывает лишь у тех, кто пережил больше, чем способен выдержать человек. — Но если где-то есть место, где ты теперь счастлива, — продолжала Нарцисса едва слышно, — пусть хоть оно будет светлым. Пусть там тебе будет тепло.       Она поднялась, ещё раз провела пальцами по прохладной спинке кровати, будто по детской руке, и направилась к выходу. На пороге обернулась. В окно, сквозь запыленное стекло, пробивался луч света, падая прямо на цветы в центре кровати. Нарцисса задержала дыхание — и впервые за долгое время ей показалось, что в комнате стало немного светлее.

***

      Сквозь широкие стеклянные фасады Лондонского аэропорта просачивался тусклый осенний свет, преломляясь в полированном металле стоек регистрации и в линзах тысяч очков. Под высоким потолком гул голосов не смолкал ни на миг: объявления на английском и французском, резкий смех, поспешные прощания, хлопки чемоданных замков. В воздухе витал запах кофе из автоматов, перемешанный с ароматом сигаретного дыма, ещё не изгнанного из залов до конца. Пестрая людская толпа двигалась в разных направлениях — студенты с рюкзаками, деловитые мужчины в строгих костюмах, матери с детьми, вечно опаздывающие путешественники с потными ладонями и тревожным взглядом. На стенах висели рекламные плакаты: цветные, громкие, обещающие новые возможности, дешёвые рейсы и какие-то неясные горизонты будущего. Мониторы выстраивали строки с перечнем рейсов — зеленоватые буквы на черном фоне ритмично сменялись, отстукивая часы и минуты, оставшиеся до отправления. А над всем этим возвышался ровный, почти машинный голос диктора, размеренно перечислявший города и номера выходов.       Эдриан, одетый в чёрное пальто, с волосами до плеч, оглянулся. Затем, вновь опустив глаза, посмотрел на красивую открытку с городскими зданиями с надписью «Данидин, Новая Зеландия». А сзади открытка была подписана от руки, красивым почерком: «Дорогому другу, От Р.И.Э.». Пьюси сложил открытку вдвое и положил его в один из карманов своей дорожной сумки. На руках его остались лишь билет и посадочный талон. В билете длинной строчкой значилось: Лондон — Лос-Анджелес — Окленд — Данидин. В это же время по залу прокатилось сухое объявление:       — Рейс Британской Авиалинии до Лос-Анджелеса, посадка у выхода пятнадцать.       Парень машинально поднял голову, хотя и так уже догадывался, что пора. Он поправил ремешок сумки и направился к выходу на посадку, совсем не имея представления, будет ли он ещё вдыхать сырой лондонский воздух после дождя. А если и будет — то когда? С кем? Или вновь один?       Он шёл медленно, будто боялся сделать шаг, за которым уже не будет дороги назад. Где-то позади гулко катились колёса чемоданов, кто-то смеялся, кто-то спешил, кто-то прощался — а для него всё это звучало, словно из-под воды. Вокруг жили, двигались, говорили, — а он лишь существовал. Его собственная жизнь, казалось, застыла где-то между строк чужих писем, между страниц, которые давно никто не открывает.       Так странно. Стоит человеку потерять всё, что наполняло его дни смыслом, как даже воздух становится тяжелее. И всё же приходится идти. Ведь, быть может, впереди — не конец, а просто другая дорога. Может, за океаном найдётся уголок, где не будет ни воспоминаний, ни теней, где можно снова дышать свободно.       Эдриан остановился на секунду, поднял взгляд к мутному стеклу окна, за которым вновь сгущались сумерки. В отражении — тот же он, только с чужими глазами. Глаза, в которых всё ещё жила боль, но уже не было отчаяния — лишь усталое смирение. Если всё должно вернуться к началу — пусть начнётся заново. Пусть всё, что было, останется здесь — под этим вечно серым небом, в этом городе, в этой тишине после дождя.

***

      — Проснись, соня, — донёсся мягкий, почти певучий голос, в котором слышалось то ли ласковое напоминание, то ли улыбка.       Мерзлость и холод медленно отступали, растворяясь, как туман перед утренним солнцем. На их месте возникло ощущение тепла, тихого покоя и того едва уловимого счастья, которое не желает отпускать и заставляет человека жадно держаться за сон, не открывая глаз. Чьи-то пальцы, нежные и лёгкие, как лепестки, коснулись его щеки, скользнули ко лбу и, задержавшись, переплелись с волосами. Где-то вдали звучали птичьи голоса — чистые, прозрачные. Лёгкий ветер шевелил листву, и этот шелест напоминал дыхание живого мира.       Седрик нехотя распахнул глаза. Мир, сотканный из света и тепла, встретил его обликом, который он прежде хранил лишь в сердце, в воспоминаниях и в мечтах. Перед ним сидела Диана. Её золотистые волосы струились по плечам и спускались почти до пояса, мерцая в солнечных лучах. Передние пряди были скромно убраны назад тонкой ленточкой. Голубые глаза её, чистые и ясные, как горный хрусталь, смотрели на него с такой кроткой любовью, что сердце Седрика задрожало. На устах её играла улыбка — простая и вместе с тем беспредельно искренняя, как дыхание самой жизни. Он, отгоняя последние тени сна, ответил ей такой же улыбкой — широкой, светлой, полной юношеской радости.       Они сидели на ковре для пикника, расстеленном под одиноким, высоким деревом, чья крона раскинулась над ними, словно благословляющий свод. Вокруг простирался зелёный луг — без конца, без края, полный свежести и тишины. Небо было прозрачным и чистым, солнце сияло, разливая мягкое золото по травам и лицам, а лёгкие облака, похожие на разорванные клочья пергамента, медленно скользили в вышине.       — Я слишком долго спал? — спросил Седрик, заключив её ладонь в свои руки с такой осторожной нежностью, словно боялся спугнуть тепло, сокрытое в ней. Его голос, ещё немного хриплый после дремоты, звучал так, как будто в каждом слове он доверял ей свою душу.       — Нет, — ответила она мягко, чуть склонив голову набок, словно вслушиваясь в ритм его дыхания. — Всего минут десять… может быть, двадцать.       Он глубоко вдохнул полной грудью, с некоей благодарной жадностью втягивая воздух, и снова сомкнул веки, не теряя улыбки.       — Наконец-то — тишина и покой. И ты рядом, — прошептал он, поднеся её руку к губам и коснувшись её лёгким, почти благоговейным поцелуем. — Я хочу, чтобы теперь так было всегда.       Диана тихо засмеялась. Она склонилась ближе, так что их лица разделяли лишь несколько мгновений дыхания. Седрик открыл глаза, и они, встретившись взглядами, на какое-то время замерли в безмолвии, полном большего, чем могли бы выразить слова.       — Теперь так и будет, — едва слышно сказала она. — Обещаю. Я никуда не уйду. И ничто уже не сумеет нас разлучить. Клянусь.       Глаза в глаза. Лоб к лбу. Их губы встретились в поцелуе — таком неторопливом и тихом, словно две души, долго блуждавшие во тьме, наконец узнали друг друга и нашли долгожданное единение. И лишь кольца — двойные, переплетённые, некогда подаренные Седриком и прежде носимые ими по обычаю на средних пальцах, — теперь сверкали на безымянных, сияя в солнечном свете, как печать их нерушимого союза. Казалось, ничто — ни суровый камень судьбы, ни холодное лезвие смерти — не могло бы разомкнуть этот обет, заключённый не только в металле, но и в самих их сердцах.