И мы сидим в тишине

В наследство от отца Кавех получил поистине важные вещи: чувство вины и машину. Серая, практически совсем новая, ведь куплена была незадолго до его трагичной и неожиданной кончины. Она блестела на солнце, как сверкали слезы горя на щеках его матери. Она до поры до времени просто стояла в гараже и пустовала, пока сам Кавех не вытянулся в росте, а его светлые волосы не достигли плеч. Он старался быть хорошим сыном: прилежно учился, не влезал в передряги слишком часто, был внимателен. На этой машине он, уже будучи старше, возил свою маму в различные места, пытаясь вернуть ей вкус жизни, показать ее радости. Он всегда включал ее любимые песни, которые никогда ему особо не нравились. Он рассказывал истории с учебы, приукрашивая тут и там, просто потому, что хотел увидеть ее улыбку. Огонек в глазах, потухший столько лет назад. Он так старался, но этого всегда было недостаточно. Зато вина поглощала его, словно черная краска на белом холсте. Вязкая и едкая, она отравляла его изнутри. А потом его мама уехала в другую страну, оставив по другую сторону берега своего сына. Она загорелась, решила начать все с начала, стать новой Фаранак, а для Кавеха из прошлого, наверное, не оказалось места. Но ничего, у него остался свой тихий уголок. И, возможно, ему составили компанию завышенные до небес идеалы и чувство вины. Уже царила очередная ночь, когда он сидел в своем — или его отца? — автомобиле в абсолютной тишине и, возможно, думал о чем-то важном. О новом проекте, новом творении искусства. Может быть, он думал о чем-то простом: о не политом с утра цветке, о невыпитой порции горького кофе. Постепенно это превратилось в некий ритуал. Как только сумерки вступали в силу, улицы пустели, люди разбегались после очередного трудного дня по домам, Кавех не мог покинуть собственную машину. И он просто бесконечно много думал о том, что уже давно стоило отпустить. Стук в окно вернул к жизни в мире настоящего и будущего, поэтому Кавех практически мгновенно повернул голову к окну у соседнего сиденья и улыбнулся измученно. И, может быть, с небольшой долей облегчения. Аль-Хайтам всегда так делал: стучал, хотя знал, что дверь для него всегда открыта. Спрашивал, хотя заранее понимал, что можно. Говорил тихо и размеренно, поэтому архитектор решил прислушиваться. Он добавил в яркую и громкую жизнь Кавеха свои серые и пастельные тона, и это было так необходимо. Как глоток свежего воздуха и протянутая рука для тонущего, как вода при первых искрах пожара, как дождь во время засухи. Они разделили тишину, и это казалось столь правильным, идеальным, будто ничего иного никогда не было нужно. Рядом с аль-Хайтамом можно было просто молчать: секретарь и так понимал все-все. Точно так же и Хайтам мог ничего не говорить, ведь Кавех все читал по малейшему изменению мимики на лице, движению руки или упавшей на чужое лицо пряди челки. В киновари пылали мечты и стремления, догорали вина и огорчения. В бирюзе растворялось блаженство, находили свое пристанище спокойствие и уверенность. — Давай уедем куда-нибудь? Где нет работников Академии и клиентов. Нет обязанностей, шума и гама рынка, криков прохожих, — где каждый уголок не будет напоминать о его провалах и неудачах. — Конечно, — простой ответ слетел с тонких губ практически беззвучным выдохом, но благодаря тишине Кавех услышал. Улыбнулся уже ярче, и Хайтам подумал, не затмит ли свет этого выражения Луну на темном небосводе. Они были разными, но всегда оказывались на одной орбите. Где-то вдали от всех остальных. Аль-Хайтам говорил прямо и точно, поэтому Кавех всегда чувствовал, будто он находится под его кожей. Но именно его комментарии отрезвляли, возвращали на землю. Они казались не уколами ножа в спину, а быстрым прикосновением к ладони или плечу, которое проясняло разум. Хайтам видел архитектора насквозь, но хранил его секреты, делил их на двоих, но умело делал вид, что ничего не знает. Кавех же заполнял собою весь мир человека, который привык к уединению с башнями из книг в качестве крепости и наушниками — защита от любого вторжения и «урона». Он обволакивал кожу, проникал в разум, оставляя следы, похожие на ожоги. Ведь он был кем-то поистине ярким. Ему предназначалось возвести новые крепостные стены, но уже для пары молодых людей. — Придется ехать в тишине, проигрыватель сломался, — хотя он не работал еще с того дня, когда перед архитектором лежали билеты в один конец, а в голосе его матери звучали искры потерянной жизни. Кавех надеялся, что сейчас она счастлива, потому что он сам рад этим драгоценным секундам хотя бы частью своей души. Перед глазами мелькала дорога, где время от времени проезжали другие одинокие странники. Тишина, на удивление, больше не тяготила, не опускалась тяжестью на его забитую мыслями голову. Но его разум постепенно сам предавался этому спокойствию, словно позади оставались не только ряды домов разной высоты и вечно цветущих деревьев, уже закрытые магазинчики, парки — зеленые оазисы в душном сером городе. Молчать рядом с Хайтамом было действительно приятно и исцеляюще: слышать, как чужие бледные пальцы перелистывают страницы очередной книги, чувствовать острый взор глаз цвета бирюзы время от времени на себе, пересекаться взглядами в окне заднего вида. Отец Кавеха любил говорить, что после смерти каждый человек становится звездой и продолжает гореть, направляя своих близких на правильный путь. Таким образом, никто никогда не будет одинок. Наверное, именно поэтому, смотря на небо в этот миг, Кавех надеялся, что та звезда, светившая ярче всех и особенно сильно выделявшаяся на фоне остальных, это отец. Что он искренне рад за своего сына. Что путь, по которому идет Кавех, правильный и точный. Но, если честно, архитектор уже знал ответ. Ведь как путь может быть неправильным, когда рядом сидит его настоящая путеводная звезда?