Не/одностороннее

Минхо так сильно хотелось потрахаться. Господи. Лет пять назад, семь, девять, когда все его сверстники только и говорили, что о сексе, были им одержимы, Минхо был занят танцами. Весь пубертат он, конечно, дрочил, потому что, ну. Член вставал, а с таким не особо потанцуешь. Но он не испытывал к этой огромной части подростковой жизни особого интереса. Он хотел добиться успехов в ремесле, а не в том, чтобы трахнуть кого-то. И, как оказалось, он очень много проебал. Сейчас, лёжа на кровати в номере парижского отеля, в ранние одиннадцать двадцать вечера, он осознавал весь ужас своего положения. Он уже был в душе, он уже подрочил. Он уже кончил! И он не получил никакого морального удовлетворения. Оргазм был механическим, вымученным. Минхо после этого даже немного затошнило — от грязности и неоправданности всего произошедшего. Это было бессмысленно. А оргазм вообще бывает осмысленным? Минхо переворачивает непослушное тело, всё ещё завернутое в мокрое, уже неприятно холодное полотенце. Ужасно лень переодеваться — в этом, как и в его дрочке пятнадцать минут назад, не было никакого смысла. Хотя ему следовало бы поторопиться. И ладно. Он знал, как сделать оргазм осмысленным. Значимым. Для этого как минимум нужен человек. В идеале — тот, к которому есть влечение. Застонав в своей безысходности и беспомощности, Минхо перекатывается дальше — и оказывается животом на соседней половине кровати. А лицом — в чужой подушке, пахнущей его собственным шампунем. Потому что он позволил Джисону не брать свой — зачем таскать, ты и так везёшь все свои многоступенчатые умывалки. Всё равно — блять — мы будем в одном номере. Зачем он согласился — Минхо не задаётся этим вопросом. Он знал, что это самое естественное, что он мог сделать. Разделить номер со своим любимым Хани, чаги, Джисони. Объедаться поздним ужином прямо в одеяле единственной кровати. Смотреть тупые видео на ютуб до чесотки в глазах. Смеяться со всяких дуростей. Засыпать вместе. Это были они. И когда Джисон, с привычным ему смущением предложил хён, ты не хотел бы, Минхо даже нахмурился от такой нерешительности, потому что конечно, чаги-я, что за вопрос. В тот момент Минхо и не думал о своих хорни-приступах, отголосках его подавленного пубертата, которые уже раз пять за последние пару месяцев заставляли лезть на стену от желания и постоянно дрочить. А когда — не в первую ночь и не во вторую, а на третью ебаную ночь, уже после всех выступлений и нервов, когда они не потеряли сознание, еле добравшись до кровати, а нормально, почти с удовольствием от жизни закутались в одеяло, Минхо понял, что натворил. Джисон прижимался слишком близко. Его дыхание слишком обжигало ключицу. Его живот слишком резко давил на тазовую кость с каждым выдохом. Его рука слишком нежно обхватывала за рёбра. Пиздец пиздец пиздец. У Минхо не встанет на его милого маленького Джисони, не когда он доверчиво жмётся к нему во сне. Влажное сопение прерывается причмокиванием, а потом возобновляется. Это длится секунду, но этого более чем достаточно для ярчайшей картины перед глазами: Джисон на коленях и обхватывает головку члена Минхо именно с этим звуком. У Минхо не было шансов не затвердеть в ту ночь. Он как-то справился тогда. Выбрался из-под Джисона, несколько минут, как маньяк, стоял над кроватью, убеждаясь, что младший точно спит. Агрессивно заткнул внутренний голос с идеей коснуться себя прямо здесь, перед спящим виновником стояка. В ванной пытался охладить лицо — и, прости господи, член — водой из-под крана. Быстро сдался и тихо передёрнул в раковину: хватило только мысли о подрагивающих ресницах, которые, может, трепещут не от сна, а от ожидания, когда на них прольётся сперма. Минхо жёстко, мозольной ладонью, сжал под головкой, зацепил уздечку сгибом указательного, потёр один-два-три раза и задушенно заскулил в отельное полотенце, кончая. В мгновение ярко, но тут же угасающе-разочарованно. Опустошённый и немного злой, вернулся в кровать к невинному объекту его отвратительных фантазий. С ужасом подсчитывая, что таких ночей впереди ещё шесть. Сейчас была четвёртая. Эта и ещё две — и Минхо будет свободен от ночного тактильного рабства, нежелательного возбуждения и непомерного, мерзкого стыда. Вот-вот Джисон выйдет из душа, посмеётся над ленью хёна, Минхо с несерьёзной злостью нарычит в ответ, потом заставит себя одеться и они лягут смотреть что-то на телефоне младшего. Джисон уснёт лицом в его шее, издаст какой-то звук — в прошлый раз был ёбаный стон! — может, потрётся своей безопасно мягкой промежностью — потому что он не извращенец — о бедро Минхо. И Минхо пойдёт дрочить в ванную. Привычный за последние ночи сценарий. Всё идёт ровно так, как Минхо и ожидал. За одним маленьким ебучим исключением. Джисон решает спать без верха. — Здесь душно, — хнычет он, стягивая майку. Минхо тупо моргает, не зная что сказать. Джисон замечает паузу. — Смущаю? — он ухмыляется одной стороной рта, парадоксально краснея скулами. — Я могу одеться, если… — Спи как хочешь, боже, — Минхо закатывает глаза и возвращается к телефону в своих руках. Нихуя не понимая, что происходит на видео. Он знает, как Джисон выглядит без верха. Он видел его и в одном белье, и — с определённых ракурсов — даже без. Ничего нового. Просто мышцы. Просто смуглая кожа. Просто грудь, и пресс, и талия диаметром с его, Минхо, бедро. И плечи, на которые хочется закинуть ноги, господи боже блять. — Хён, — слышится прямо возле уха. Тепло от чужого дыхания расползается по щеке и вниз, на шею и немного грудь. — Точно всё в порядке? — Мгм, — вздыхает Минхо. — Видео закончилось, хён. Блядство. Минхо моргает и смотрит на уже погасший экран. — Пора уже спать, Сони, — оправдывается он и вслепую, боясь посыпаться от одного только взгляда на Джисона, протягивает ему телефон. Спустя секунду, две, пять ничего не происходит. Тяжесть чужой головы — всё ещё на плече, телефон — в его едва дрожащих пальцах. Минхо вынужденно и вымученно поворачивает голову. Джисон хмурится. Губы поджаты в недовольстве и непонимании. И, конечно, это мгновенно образует в груди Минхо дыру — намёки на дурацкое возбуждение потерялись в болезненной тревожности. Расстроенный Сони — всегда в приоритете проблем. — Что не так, хён? — на грани слышимости, но с отчётливым надрывом в голосе спрашивает Джисон. — Что я делаю не так? — Всё так, чаги, почему ты думаешь… Джисон качает головой в неверии, и Минхо беспомощно замолкает. Неужели он, не заметив, успел за это время что-то испортить? — Я занимаю слишком много места, да? Минхо скользит взглядом по прикрытому одеялом телу, и да, оно почти полностью на половине Минхо, на теле Минхо, но Джисон ведь не о кровати. — Ты мог бы сказать, ты же знаешь, мы могли бы взять ещё номер, необязательно терпеть ради меня, — нижняя губа Джисона поджимается так, словно через секунду он заплачет. Минхо подбирает слова, чтобы избежать этого исхода. Хочет дотронуться и боится его сломать. — Я знаю, что я слишком зависим от тебя… — Я тоже, — выдыхает наконец Минхо, — я зависим от тебя точно так же, Сони. Ты ведь знаешь это? — Тогда… — Джисон судорожно вздыхает — тепло снова ползёт Минхо по ключице. — Тогда в чём проблема? Ты хочешь другой номер? Минхо собирается с силами. Старательно думает, что он хочет и что должен сказать. Что устал? Что ему нужно больше пространства? Что он хочет побыть один? — Эй, Хани, — Минхо вытягивает своё плечо из-под чужой головы. — Давай-ка сядем. Он помогает Джисону усесться напротив, поправляет на всякий случай одеяло, натягивая его до голой груди — кончик пальца задевает сосок, и Джисон, вздрагивая, сам прижимает к себе ткань, кутается в безопасности. Ждёт. — Мне нравится проводить с тобой время, чаги. Даже не так. Я люблю время с тобой, — Минхо говорит искренне, смотрит прямо в лицо Джисона в надежде, что беспокойные черты разгладятся. — Мы сегодня отлично погуляли, и ужин был чудесным, согласен? Джисон едва заметно кивает. Хмурость никуда не исчезает — он в ожидании пресловутого но. И Минхо, видя эту открытость, эту мягкость, закутанную в их общее одеяло, чувствует такую бесконечную любовь. И решает сказать Джисону правду. — Иногда, особенно по вечерам… Я не то чтобы хочу побыть один, но… мне это просто нужно. Потому что так будет лучше. Понимаешь? Пожалуйста, пойми, Джисон. — Если честно, не очень. — Ладно, — Минхо вздыхает и облизывает сухие губы. Это не должно быть слишком неловким, они ведь знают друг о друге вообще всё. Верно?.. — Ты помнишь, когда у нас был относительно спокойный период? Когда мы закончили с камбеком, у нас был маленький отпуск. Это было время только для нас и мы все могли… расслабиться и… побыть наедине, — господи, Минхо, куда ты себя закапываешь, — со своим телом. На мгновение воцаряется оглушающая тишина: Минхо замирает в ужасе от сказанного только что, а Джисон, вероятно, в шоковом смущении — он молчит, глаза размером с планеты и щёки заливает розовым. Ну, вот так. Минхо же решил говорить правду. — Я… — Джисон пытается выпутаться из одеяла, — давай я переночую у Чана или… Это же поможет, да? — Нет, Сони, вряд ли, — Минхо грустно улыбается, наблюдая за нелепыми попытками не упасть с кровати. — Может, идея с отдельным номером неплоха, потому что, когда ты вернёшься на следующую ночь, всё начнётся заново. Джисон всё-таки падает — с приличным таким грохотом. Хорошо, что тут ковры. Минхо в беспокойстве свешивается через край кровати. — В порядке? Джисон смешно лежит — по-гречески укрытый белым, всё ещё красный и испуганный. — Что начнётся заново, хён? Минхо вздыхает. — Наши объятия, твои прикосновения, то, что ты любишь спать на мне, и всё такое. Я не говорю, что мне это не нравится, просто… у меня сейчас такой период. Прости. Джисон медленно садится на полу, и Минхо приходится немного подвинуться, чтобы не столкнуться с ним носом. Лица оказываются на одном уровне. — У тебя период, когда ты… хочешь… меня? Минхо моргает несколько раз в поисках ответа. — Не то чтобы тебя, просто… хочу. В общем. — А кого ещё? Минхо снова моргает. — Не понимаю вопрос. — Ну, ты хочешь кого-то ещё? — Не знаю, я не думал об этом, — честно отвечает Минхо. — Просто мы всегда рядом, мы близки, и логично, что моё тело реагирует на тебя. — И как долго будет длиться этот твой период? Минхо устало вздыхает: — Я не знаю. — Ты думаешь, правильным будет разойтись и переждать? — Ну… да? Я не хочу доставлять тебе дискомфорт. — Твоё тело не доставляет мне дискомфорт, хён, — тихо, но уверенно говорит Джисон. — Я люблю его, как и всё в тебе. И если оно меня хочет, то почему бы не дать ему это? Минхо ошарашенно молчит. — Джисон, — хрипит Минхо на выдохе. — Я… — Скажи мне, если хочешь, чтобы я остановился, — говорит Джисон и кладёт ладонь Минхо на шею. Оглаживает чувствительную зону чуть ниже уха, за ним, проводит по границе роста волос. Запускает пальцы в почти высохшие после душа локоны и немного тянет. Минхо изгибается в пояснице и мгновенно ощущает твёрдость под своим животом. У него встал от одного простого касания. — Скажи, хён, — голос Джисона, ниже, грубее, пускает мурашки по всему телу, — что мне сделать? Я сделаю всё, что попросишь, детка. Минхо стонет — от обращения, от хриплого голоса, от осознания, что это, блять, его Джисони. От вороха фантазий, о которых он спрашивает прямо сейчас, готовый воплотить их в реальность. Что угодно. Разгон желаний огромный — Минхо хочет очень многого, и, он уверен, Джисон даст ему всё это. С чего начать? Зажмуриваясь, Минхо облизывает губы, сглатывает и шепчет: — Отшлёпай меня. Никакого замешательства и никакой больше неуверенности: Джисон встаёт, удивительно легко выпутавшись из одеяла, садится на кровати и помогает Минхо уложиться поперёк его коленей. Блядский господи боже. Минхо ощущает всё — горячую кожу под животом, острые коленки, которые впиваются почти больно, контрастно мягкую, собранную бороздами ткань джисоновых шорт. Уверенные движения рук сначала по спине, потом всё ниже: поясница, копчик, резинка его собственных пижамных штанов. Пальцы не лезут под ткань, лишь оглаживая поверх. Минхо хочет, чтобы его раздели, и боится этого до ужаса. — Хочешь, чтобы я тебя ударил? Голос Джисона беспощаден. Куда делся его маленький доверчивый мальчик на грани слёз? Спустя столько лет этих перевоплощений Минхо никак не может привыкнуть. — Пожалуйста, — Минхо не сопротивляется. Он хочет быстрее ощутить его руки там, где нуждается, и готов играть по его правилам. — Я хочу, пожалуйста, ударь. Первый удар, как и следовало ожидать от этой уверенной версии Джисона, сразу сильный. Тело Минхо дёргается вверх по кровати, он стонет-шипит от обжигающей боли и удовольствия — потому что с этим движением член трётся о бедро под ним. — Ещё, пожалуйста, — тихо хнычет он, и ощущает такую же волну силы на своей заднице. И сразу же за тем — снова. И ещё. И ещё. Минхо не доверяет себе в тот момент, но, кажется, ударов было около восьми. Безостановочно: Джисон бил его, тело дёргалось вверх, член тёрся о твёрдые мышцы сквозь несколько слоёв ткани. И снова по кругу. Но внезапно всё заканчивается. Минхо ожидает последующих ударов, но — ничего. Сверху над ним слышится частое дыхание, но уверенные пальцы больше его не касаются. Боясь, что будет дальше, Минхо замирает на чужих коленях. — Ты хочешь продолжить, хён? — спрашивает Джисон хрипло. Продолжить типа… продолжить? Или… Минхо хмурится, часто моргая, и откидывает эти размышления куда подальше. Что бы ни имел в виду Джисон, ответ всегда будет да. Ну, или да, пожалуйста. Минхо поднимается — морщась от боли в бёдрах, от ноющего возбуждения, от затёкших мышц. Джисон помогает усесться на него так, чтобы в мягкую травмированную плоть не впивались острые колени. Держит почти на весу, как нечто драгоценное, обнимает. Будто не он отбил ему задницу минуту назад. Устраиваясь в чужих руках, Минхо ощущает внезапно интимную атмосферу. Он, возбуждённый, в объятиях Джисона, объекта своего возбуждения. — А ты хочешь? Джисон кивает несколько раз: — Я же сказал, я сделаю, что захочешь. — Нет, Сони. Я имею в виду, — Минхо морщит нос, отводя взгляд в смущении, — я хочу, чтобы ты тоже получал от этого что-то. Ты… — вдох, — хочешь меня? Минхо не знал, чего ожидать в ответ, но точно не ждал улыбки. Джисон касается его лица ладонью, поворачивает голову, возобновляя зрительный контакт. — Почему ты думаешь, что это одностороннее? — мягкость улыбки окрашивается ехидностью, вновь обретённой уверенностью в себе. Джисон смотрит с укором и медленно наклоняется к уху. — Думаешь, я не представлял, как отшлёпаю тебя? За все те разы, когда ты смущал меня на сцене и перед камерами? Думаешь, я не дрочил на тебя? Ты вообще себя видел? Минхо роняет лицо в чужую шею и хнычет в смущении. Джисон опускает руку с поясницы, мягко надавливает на зад, сдвигая тело на себя — и рвано выдыхает в унисон со стоном Минхо, когда упирается эрекцией во внутреннюю поверхность бедра старшего. — Если ты ещё не понял, хён. Да, я хочу тебя. После Минхо будто оказывается сторонним наблюдателем — настолько всё кажется ему нереальным. Джисон укладывает его на подушки, разводит ноги в стороны и устраивается между ними так естественно, словно ему там самое место. Они едва касаются членами через одежду — этого мало, но, глядя на возбуждённого младшего над собой, Минхо готов подождать. Он послушно обвивает ногами его бёдра, закидывает руки на широкие плечи и тянет к себе. Поцелуй с Джисоном ощущается как что-то самое правильное в его жизни. Их губы идеально подходят друг другу. Нет, не так — они с Джисоном идеальны друг для друга. Джисон мокро обводит языком его нёбо, гладит язык, сплетаясь с ним в слюнявом беспорядке. Мило фырчит в поцелуй и совсем чуть-чуть потирается о тело Минхо своим. Это не безумная страсть, это что-то тягучее, приятно-подавляющее и всё ещё кажущееся нереальным. — Детка, — шепчет Джисон прямо в губы. Минхо довольно хихикает с обращения. Оно очень, очень нравится ему в таком контексте. — Как далеко ты хочешь зайти? Минхо пытается собрать осколки своей адекватности: прикидывает, на что они могут пойти сегодня. Чисто теоретически они могли бы заняться сексом: у них впереди два дня ленивой активности, и, кто бы ни был принимающим, ему было бы комфортно после. Но не хотелось тратить время на подготовку, а ещё хотелось сделать это в более подходящей обстановке — не в душном номере пусть и парижского отеля, а в домашнем уюте и с предварительными обсуждениями кому, как и что нравится. Минхо не хотел торопиться. Сейчас они могли бы подрочить друг другу. Идеальный вариант. В косметичке Минхо, в ванной, есть маленький лубрикант. Он почти не использовал его, потому что естественной смазки более чем хватало. И то, что Минхо ощущает подозрительное тепло в районе измученной головки члена, вероятно, означает, что и сейчас он им не понадобится. Это хорошо. Хорошо, потому что Минхо не хочет отрываться от Джисона даже ради того, чтобы сходить в ванную. Он собирается озвучить своё желание, но Джисон разрушает его планы низким шёпотом в мокрый подбородок: — Можно я сделаю тебе минет? Минхо выдаёт удивлённо-стонущее а?, пока Джисон, расцепляя его конечности, спускается по телу, задевая губами всё, что попадается на пути. — Я всегда хотел. Можно? — и ждёт, послушно держа руку на поясе штанов. Конечно, Минхо только кивает на этот очевидно формальный вопрос. Ощущать чью-то руку на члене — странно. Необычно. У Минхо были игрушки, он иногда использовал флешлайт, но осознание, что его трогает именно Джисон, делает это совершенно особенным. — Ты так течёшь, — с придыханием комментирует Джисон, прокручивает ладонью по горячей влажной коже, заставляя Минхо откинуть голову назад, задохнувшись в стоне. Он, блять, знает это — что он ужасно, смущающе мокрый, и этот комментарий никак не помогает, только стимулирует предэякулят выделяться ещё сильнее. Но Джисон, будто не видя смущённого метания, прижимает палец в центр головки — прямо к влажной уретре. Минхо почти по-животному скулит. — Возьми его уже! Джисон послушно обхватывает плоть губами, и Минхо зажмуривается, чтобы не кончить в ту же секунду. Вид красного, растрёпанного младшего и мокрая мягкость вокруг члена обрушивают на него ощущение дереализации. Кто он и где? Нужно несколько десятков секунд, чтобы вспомнить. Ли Минхо, про-айдол четвёртого поколения, на кровати в номере парижского отеля, умирает от хаотичного минета своего коллеги, мембера его же группы, лучшего друга и соулмейта Хан Джисона. Диспатч бы взорвался. В итоге он возвращается взглядом вниз, туда, где Джисон, явно получая удовольствие, скользит ртом по твёрдости члена, иногда лижет, как котёнок (отвратительно, Минхо, ужасное сравнение!), иногда — берёт почти на треть, оттягивая щёку, упирая головку в нёбо, оборачивая вокруг свой блядский рэперский язык. Минхо изворачивается, даже не пытаясь удержать себя на месте, хватает то смятое одеяло, то брошенную в сторону майку Джисона и спустя секунду обнаруживает свои пальцы погружёнными в тёмные, влажные от пота волосы. Он не давит — всё слишком хрупко, чтобы давить, но сжимает пряди и оттягивает, чтобы позволить младшему самому с силой вернуться к его измученному члену. Движение за движением, не сдерживаемая слюна, много смазки, очень много смазки — и Минхо узнаёт подступающее ощущение оргазма. Внизу живота закручивается тугая раскалённая спираль, он задыхается и — внезапно — боится кончить. Ему так хорошо, так правильно, что завершить это становится очень страшно. Что если, как и все разы до этого, он будет опустошён и разочарован? Что если его будет тошнить? Он не хочет такого, не после того, как Джисон отдал всего себя ради его удовольствия. Минхо пытается ускользнуть от оргазма: тормозит свои ёрзанья, захватывает пряди Джисона сильнее — в попытке остановить. У Джисона явно другие планы — он стонет от дрожащей силы в своих волосах и сосёт сильнее. Слюна и смазка, смешавшись в беспорядке, пропитала простынь под ними и, наверное, матрас — и шершавые пальцы Джисона прослеживает мокрую дорожку от основания члена до — Минхо взвизгивает — нерастянутого входа. Никакого давления — он просто касается, едва заметно очерчивая, размазывая жидкость по кругу. И все силы на сопротивление мгновенно покидают Минхо. Пресс и ноги сводит болезненным спазмом, волна обжигающего удовольствия скручивает всё тело — и он кончает, задыхаясь, с длинным свистящим стоном и белыми вспышками под зажмуренными веками. — Блять-блять, чёрт, — слышит Минхо будто сквозь толщу воды. Интуитивно гладит по волосам, из которых так и не выпутал пальцы, и растворяется в коротких низких стонах — свидетельстве чужого оргазма. Открыть глаза сложно — Минхо нужно несколько попыток. Голову вертолётит, мышцы воют от перенапряжения — будто он упёрто не вылезал из студии и танцевал несколько часов подряд. — Я, кажется… — выдыхает Минхо, запинаясь, — я, кажется, сознание потерял на пару секунд. Ему в живот задушенно смеются. Джисон, как и он, вымотан: дыхание сбито, мокрые пряди взлохмачены — и всё ещё охвачены минховскими пальцами. Улыбаясь, младший поднимает голову, и — господи! Вся нижняя часть лица просто в хаосе. К липкому коктейлю из слюны и смазки на подбородке добавились белёсые разводы спермы. Осознание этого отзывается румянцем на, казалось бы, и так покрасневшем лице. Хотя чего смущаться? Ему только что отсосали, доведя до оргазма одним касанием к заднице, а до этого отшлёпали, наверное, до синяков. Сперма на подбородке — и немного на щеке, даже на волосы у виска попало — явно не повод краснеть. — Ты весь… — Минхо улыбается, стирая большим пальцем подсыхающее пятно возле уха Джисона, — в беспорядке. — Это из-за тебя, — улыбается Джисон и бесстыдно елозит грязной щекой по животу. Щекотно и немного мерзко — Минхо хихикает с беспомощным Хани, ну фу. Ещё дрожащей рукой он берёт, что лежит рядом — майку Джисона, захватывает край и начинает протирать лицо младшего под возмущённые возгласы. — Она вообще-то чистая была! Сними свою и вытирай! — Слишком лень, — Минхо слабо улыбается, и Джисон отражает улыбку. — Ленивый хён, — он подтягивается на теле старшего и внезапно прикасается губами к шее Минхо. Очень интимно — так, что сердце сбивается с ритма. — Сони, — шепчет Минхо, не зная, что имеет в виду. Слишком поражён. — Тебе стало легче? Взгляд Джисона — усталый, почти сонный, но наполненный такой заботой, что Минхо ощущает ком в горле. Это удивительно, невозможно — ощущать такую любовь. — Да, чаги, — шепчет Минхо. — Благодаря тебе. Джисон ярко улыбается и мгновенно смущается этого — опускает голову, хочет снова спрятаться в шее Минхо, но тот не позволяет. Осторожно поворачивает лицо и притягивает к себе — мягко захватывает губы своими. Я люблю тебя, так звучит поцелуй. Минхо тонет в этой романтике, несмотря на липкость, сонливость и чудовищный перегруз эмоциями. Тонет, игнорируя гиперчувствительность, затёкшую ногу, ноющие ягодицы и резинку пижамных штанов, что неудобно впивается в бёдра. Игнорирует всё — включая то, что они с Джисоном открыли ящик пандоры этим своим поступком, что Чан будет переживать и что придётся очень тщательно скрывать их новый статус. А вот игнорировать эрекцию Джисона уже не получается. — Ты же… — Минхо растеряно смотрит, прервав поцелуй, — ты же кончил? — Ну… да? — Джисон неловко пожимает плечом. — Но, как я уже говорил, я очень заинтересован. Минхо удивлённо смеётся. Идеальный спутник для его гиперсексуальности найден. — Нам необязательно ничего… — уже тише говорит Джисон, немного смещая бёдра, чтобы не касаться своим возбуждением. — Эй, детка. Давай мы доберёмся до ванной и там уже решим, что можно с этим сделать? Они вместе забираются в душ, и Минхо, возбудившись заново, просто потрогав чужой член, позволяет Джисону трахнуть его бёдра. Стимуляция острее, чем от минета, более грубая после того ошеломляющего оргазма. Минхо легко представляет себе их настоящий секс — как если бы младший так же толкался в него сзади, так же стонал на каждый выпад и сжимал бока сырыми пальцами — и снова кончает, уперевшись лбом в кафель. Джисону, снова, не нужно много времени, чтобы догнать его. Впервые за долгое время Минхо засыпает в комфортных объятиях — без страха и вины, но с ощущением безопасности и уверенности, что все его эмоции и желания будут разделены с лучшим человеком в его жизни, его любимым соулмейтом. Потому это всё не одностороннее.