Кащеев день

Солнце лепит сизые тени по золотому насту. Тощий старик шагает размеренно, светится метка на пясти: жжётся, бьётся синицей — веришь ли? —испуская лучи наверх. Рыщет не глазом, не пальцем — ш е л е с т о м: где бредёт человек. Свежих мыслей, да по часам, подавай старику. Многое знает, и может сам быстро умерить тоску. Нет только тех, кто смотрел бы да слушал, да своё рассказал, уложил в сказку леса бы душу — сам лесом стал. Палые руки не знают объятий вот уж четвёртый год. Цепко плечо оккупировал ястреб, в нём то ли кроль, то ли кот. Не по-пекински, не мандаринкой серая шейка хранит иглы стареющих фотоснимков... День.Только день. Весь лимит выдан Касьяну на выгул без правил звоном сбежавших минут. Манко плетёт силки обещаний из високосных пут. Золото крыльев жадно расправил: каждый луч — словно меч в сердце вонзает приметой, преданием. Веру бы мне сберечь. Жадной мистикой мнимых пророчеств наполняется череп. Бьётся в силках страха и одиночества визгом синкопы — "верить!" Случаи, перекрёстки, сечения время сжимают до точки будто бы жизненного решения — до костей развороченный беспредельно царствует страх: "в е р ь. с о м н о й т ы ж и в о й. д в и г а й п р и м е т а м и п о к о с т я м. б у д ь м о е й т е т и в о й". Рушится изначальное слово. Больно. И жаль старика. В доме покой. Ни часы, ни говор не тревожат пока. Чайник свистит незатейливо песню. Тра́вы впускают дух лета и беззаботного "вместе!" неподчинённых двух: алчность гордыни и горечь предательства сходят крутым кипятком. Руку беру — по сухому пергаменту вижу и душу, и дом: ставни закрыл. Опечатал каменно — смерть свою знать и носить. Жизнь ото всех потянул не замаянно в золочёную нить. Сходит старческий шорох ладони, ярко метка горит: в искры сжигает приметы юдоли, день разделив на двоих. Мо́рок примет незаметно уходит с па́ром горячих трав. Спит Касьян у весны на пороге, душ урожай собрав.