(не)ангел / (не)бог

      — Я чертовски пьян! — почти кричит Нил, когда мы вваливаемся в его дом, — Блять, мне так плохо!       — Да Господи, успокойся... — на выдохе выстанываю я, после чего запинаюсь об собственный ботинок и влетаю в пол. Вспышка боли возвращает меня в реальность, — Сука!       Нил оборачивается, бросая свой безразличный, холодный взгляд на развалившегося на дешёвом недопаркете меня. Развлечённая ухмылка трогает его тонкие, влажные от алкоголя губы, когда он делает шаг ближе ко мне и протягивает мне трясущуюся от действия спирта на тело руку. Я принимаю помощь и поднимаюсь на ноги, прислоняясь спиной к стене, пока Нил прижимается к дверному проёму, всё так же сверля мне душу своими полуприкрытыми глазами.       — У меня тут, ммм... Гашиш есть... Закурим? — Нил усмехается, слегка наклоняя голову в сторону в вопросительном жесте.       Я несколько раз интенсивно киваю, наблюдая за тем, как плывёт картинка перед моими глазами.       — Давай!       Нил куда-то отходит, пока я продолжаю пялиться на то место, где он стоял. Стены в его доме кажутся мне живыми, и мне кажется что они не только слышат нас, но ещё и пытаются что-то сказать. Наверное, если бы они умели говорить, они бы обсуждали, насколько они пиздец в ахуе с нас. Мы с Нилом совершенно разные люди, его прошлое гораздо печальнее и трагичнее моего. Что уж там — по сравнению с его детством, моё было розовой мечтой. И хоть он никогда и не говорил о том, что с ним произошло летом 1981, я знаю, что что-то случилось. Как минимум та кассета, которую я случайно нашёл в личных вещах Нила и решил послушать. Или те странные, можно даже сказать, извращенские фотографии... Я знаю, что в этом как-то замешан кто-то, кто когда-то жил в доме на улице N нашего родного Хатчинсона. А ещё я знаю, что Нилу тогда было восемь лет, и что-то во всём этом не так.       Я пытался спросить Нила. Возможно, я спрашивал его в неподходящие моменты, потому что он всегда умело затыкал меня жадным, сладким, долгим поцелуем. Он слишком умён, чтобы позволить мне узнать о событиях 1981 года. Но ему нужна помощь. Ему нужна забота. Но, раз уж он ей противится, это его дело... Давить и заставлять я его точно не буду. Никогда в жизни не стану.

***

      Нил Маккормик — не бог. Я понял это, когда застал его на полу ванной комнаты его дома, заплаканного, едва живого, похожего на сломанную фарфоровую куклу. Его такие бессердечные, вечно равнодушные глаза раскраснелись и почти опухли, вместо его привычных игривых стонов, которые мне доводилось слышать чуть ли не каждый день нашей встречи, сейчас он издавал тихие, едва слышные всхлипы. Его прекрасное обнажённое тело больше не манило подсознательный взгляд, наоборот, лишь отталкивало. Синяки на нём шли вдоль бледной спины до самой шеи, которую прикрывали растрёпанные, намокшие волосы. На его запястьях ярко выделялись фиолетово-синие следы, судя по всему, от грубой хватки. Изредка он прикрывал лицо руками, наверное, желая подавить звуки своих хныканий, чтобы они полностью пропали и растворились в вакууме. Он дрожал ещё больше при каждом своём движении, что делало его жалким на вид.       Вы можете себе представить? Я использовал слово "жалкий" относительно Нила Маккормика. Может кто-нибудь остановить планету, чтобы я сошёл?       Я тут же приближаюсь к нему и сажусь рядом. Нил не смотрит на меня, не хочет, боится и смущается. При этом он не отодвигается. Он никогда ничего не боится.       — Я был его ангелом... — шепчет Нил, отодвигая руки от лица. Я слышу, как его кости хрустят при этом движении. Он кладёт свои руки на согнутые колени перед собой, — Что я сделал не так?       Мне нужно немного времени чтобы подобрать слова. Я осторожно кладу руку на расцарапанное плечо Нила. Его кожа похожа на лёд.       — Нил, это в прошлом, всё, этого больше не будет. Надо жить дальше, — мой голос дрожит, из-за чего я звучу как туго натянутая струна от гитары.       — Я устал, Эрик. Я устал, честно, устал, — он прижимается ближе ко мне и смотрит мне в глаза. Никогда я ещё не видел, чтобы в них было настолько много разных эмоций, — Я не хочу больше заниматься этим поганным дерьмом. Больше никогда.       — Пожалуйста, успокойся, — я не могу выдержать его беспомощность и доводящую до отчаяния печаль в одном флаконе с тоской, — Нил, ты не обязан заниматься этим. Ты можешь найти другую работу, пойти в колледж, найти кого-то, кто по-настоящему будет тебя любить.       Нил снова всхлипывает и утыкается носом в мою шею. Я кладу ладонь на его затылок и осторожно глажу его волосы, словно боясь, что хрупкость его тела не выдержит моих рук.       Даже если бы Нил Маккормик мог быть ангелом, он был бы падшим, грязным ангелом с чёрными крыльями, у которых ободрали перья. Я понял: он далёк от чего-то божественного, святого, но назвать его проклятым грешником у меня язык не повернётся. Он — жертва обстоятельств, жертва событий в этом говённом и жестоком мире, в котором не должны происходить те вещи, которые происходят с Нилом Маккормиком.       Нил — не ангел. Ему врали. Нил — не бог. Я заблуждался в этом.       Нил — что-то совершенно непонятное, что-то прекрасное, что-то загадочное.       — Я люблю тебя, — шепчу я, целуя его в висок, пока он продолжает тихо плакать.