Благими знамениями

— Че делаем? — слышится за спиной почти одновременно с гулким хлопком двери. — Куда идем? Арсений дергается; крышка ноутбука под его ладонью опускается мгновенно, погружая комнату в кромешную пустоту. Он ерзает, поправляя расстеленную толстовку — копчик ноет от неудобной позы, сами собой затекают ноги. — Епта, — выдыхает резко, вглядываясь в придверный сумрак, будто по голосу не узнал, кто идет. — Ты чего не спишь? Шастун плюхается рядом — прямо на карман арсеньевской толстовки, где, в свою очередь, лежит телефон — единственный источник интернета. Грациозно, как пьяный бобер, перепутавший бревно с арматурой — типичный представитель семейства Антоновых. У Арсения давно уже не хватает терпения с ним бороться. Вселенной определенно везет, что Антон Шастун существует в единственном экземпляре. Происхождение его неясно: Арсений видел его семью — адекватные люди, обладающие базовой эмпатией и чувством такта. Как у них могло зародиться чудовище, проезжающееся по личным границам с упорством ожившего трактора — загадка похлеще кода да Винчи, но если Арсений что-то и умеет, так это принимать неизбежное. В конце концов, сидит же он в избе посреди глухого леса, потому что Матвиенко говорит, что так надо. Слушаться Сережу Арсений умеет тоже. — Фильм смотрю, — вздыхает он, надеясь, что разговор, не начавшись, подойдет к концу. Наверное, проще было бы ответить что-то вроде «а тебя ебет?» — Арсений всякий раз так и планирует, но тогда Антон зацепится, обидится, попробует помириться… Мириться — еще более утомительно; за год совместной работы Арсений так и не может доказать, что они — не друзья, и их конфликты не имеют значения, так что останавливается на железном нейтралитете. Поболтать о погоде и раз в полгода посидеть вместе в столовке — компромиссный вариант. — «Марвел» ж не выпускали ниче, — тянет Антон, и задумчивое выражение его лица видно даже в тусклом свете Луны. — В киноиндустрии существуют и разные… другие вещи, — морщится Арсений, не отказывая себе в удовольствии добавить: — Более интеллектуальные. Невозможно. Невыносимо. Сначала ленты социальных сетей безжалостно и беспощадно плюются в него супергероями, после — в родном фандоме плодятся альтернативные вселенные со спасением мира каким-нибудь человеком-с-волшебной-пробкой-в-жопе, а теперь еще и Шастун приседает на уши с очередной чушью. Мир несправедлив. — Это какие? Арсений ответил бы, если бы знал — какие-то умные фильмы точно существуют, но он смотрит сериал про двух фантастических геев, которые пытаются предотвратить конец света. Все, что волнует Арсения и его последнюю нервную клетку — ожидаемый где-то в последних сериях поцелуй, отсылки на который кидаются на него, стоит только включить вай-фай, но не скажешь же этого Антону? — Я смотрю социальную драму про апокалипсис, — наконец говорит он, — которая постепенно обрастает разными интерпретациями и логическими теориями. Это очень интересно, обсуждение искусства иногда полезнее и более эмоционально наполняет, чем сам первоисточник. Он поправляет очки, надеясь, что Антон впечатлится и отвалит — но тот лишь придвигается ближе. Арсений матерится себе под нос: после стольких лет (всегда) он так и не может выбрать верную тактику, чтобы Шастуна отвадить. Надменный мороз — было, нарочито уродливое дружелюбие — проходили, сказаться больным и крякать в ответ на каждое слово — дайте два. И теперь он снова проваливается. — Я не настолько тупой, как ты считаешь, — безо всякой обиды, кажется, говорит Антон. — Я тоже смогу понять, ну, вот это, что там тебя наполняет. Арсений вспоминает миллионы фанатских разгонов — в основном на тему того, кто и в какой последовательности впихнет член в разные биологические отверстия. А еще — про поцелуи в носик и рассаду на заднем сиденье, и о том, как Ази обнимает своего демона крыльями, и они исчезают на небесах. — Вряд ли, — как никогда искренне отвечает он. — Можно я досмотрю? — Врубай. Арсений чувствует, как между ушей что-то вскипает. — В одиночестве. — У меня бессонница, — признается Антон, и черт его знает, насколько сказанному можно верить. — Там Сережа сопит, пыхтит и кряхтит во сне. Я готов смотреть самый лютый пиздец, даже если у тебя там рассуждения о бытье Божьем, только спаси. Нервный смешок сам собой срывается с губ. Шастун не представляет, насколько прав. Арсений как в рекламе — смотрит сначала на Антона, потом на ноутбук, а потом снова на Антона. Последние серии нового сезона в папке на рабочем столе как бы намекают — не зря же он всю ночь бдил над торрентами, чтобы получить все и сразу, и посмотреть даже без интернета. До сих пор Арсений чувствует себя в сети как шпион, которому нужно выкрасть бриллиант, спустившись на веревке между лазерами — спойлеры то и дело летят в лицо, внезапные и беспощадные. Он не то что не может писать, чтобы не наворотить противоречий канону — он не может общаться даже с собственным шефом! Даром что они дружат едва ли не с первого класса, Сережа из года в год становится лишь язвительнее — как начальник и как друг. Арсений не знает, что из этого хуже. Иными словами, ему жизненно необходимо досмотреть сезон сегодня. Сейчас. До того, как выстраданный выезд на природу станет еще хуже — полностью природным, с палатками, комарами в трусах и ссаньем в кусты. Арсений подготовленный — у него с собой тридцать переносных батарей для зарядки мобильника и — мало ли! — две пачки безрецептурного успокоительного, но все-таки. — Можем пересмотреть Гарри Поттера, — вздыхает он вопреки здравому смыслу. — А то на тебя смотреть жалко. — Рад, что ты выбрал что-то, что соответствует моему уровню. Антон беззлобно фыркает, и Арсений ловит себя на зависти. Не впервые — у Шастуна столько качеств, которыми Арсений хотел бы, да никак не может обладать, что каждое взаимодействие становится тренингом по личностному росту. Приходить в офис бодрым и выспавшимся даже утром третьего января, смеяться над своими ошибками, заводить друзей в курилке и всегда знать, что и как ответить трамвайному хаму — неполный список Антоновых талантов. Арсений на его фоне чувствует себя фанерным солнцем, висящим на нитке — рядом с настоящей звездой он выглядит куцым и тусклым. Можно ли дружить с человеком, вызывающим столько эмоций — вопрос риторический, но Арсений для себя на него отвечает. Ответ, безусловно, отрицательный — но он все-таки включает выуженный из глубин жесткого диска «философский камень», позволяя Антону сесть рядом и коснуться плечом плеча. Только сначала проходится нервным взглядом по панели задач и отключает уведомления — сеть слаба, но все-таки держится, и что-то лишнее, всплывающее в углу экрана, может разом похоронить всю игру в Ханну Монтану. Потому что о некоторых сторонах арсеньевской жизни Антону все-таки знать не нужно. — Ебать они умники, конечно, — комментирует Шастун уже первые три минуты фильма, и Арсений вспоминает, почему с полгода назад зарекся смотреть с ним хоть что-то; тогда Антон пригласил его на какую-то научную фантастику и всю дорогу ржал с отношений главного героя с его собакой, пропуская всю, собственно, сюжетную часть. — А ты если бы упал в змею, че бы делал? Арсений злится — но все равно хихикает с формулировки. — Охуел бы, — отвечает честно — и отворачивается в экран. — А если бы тебя отправили в волшебную школу, тогда что? Арсеньевский взгляд сползает на соседа. Он пытается посмотреть с надменным прищуром, чтобы без слов указать Антону, что они, вообще-то, смотрят фильм, и болтать — невежливо. Хотя первую часть Арсений видел раз сто и цитирует половину диалогов по памяти, так что возмущение получается не таким искренним. — Сейчас бы уже не поехал никуда, — подумав, говорит он, и сам удивляется ответу. — Типа, прикольно, конечно, но у меня уже жизнь своя, квартира куплена, работа вот. Друзья… — Последнее тянет с сомнением: круг общения в последние годы сжимается до точки. — Еще всякие занятия интересные. А если там даже интернета нет? — Согласен, — смеется Антон, пока на экране Хагрид грузит детей в лодки; мелькает панорамный вид на Хогвартс, и Арсений, как и всегда, залипает, упуская половину Антоновой речи. — …я вообще не знаю, как бы выжил. — Извини, что? — Не знаю, говорю, как бы справился, если пришлось бы жить в башне с кучей левых пацанов. Хотя какой у нас замок? Тусили бы все в условной многоэтажке, тридцать два корпуса, как в общаге у меня было. Или корпус один, но внутри больше, чем снаружи. Это все-таки магия. — Из сказочного у нас есть долбоебы, — хихикает Арсений, и ему это не нравится — личная юмористическая планка рядом с Антоном падает ниже пояса; в смысле, буквально до задниц и членов. — С другой стороны… — Шастун зависает. — Прикинь, декабрь, шесть утра, штаны вот эти дурацкие, которые шурф-шурф, шурф-шурф, и ты хуяришь не на физкультуру, а на трансфигурацию. Он разводит ладони в воздухе, изображая фейерверк, и Арсений улыбается шире — но только до момента, пока Антоновы пальцы не начинают нервно выстукивать по полу. Насколько он успевает изучить, это естественная реакция на что-то нервное — когда мозг забирает больше оперативной памяти, Антон вздрагивает, дышит чаще, будто с трудом подбирая слова, и царапает стол с упорством поехавшей лишайной кошки. И как же Арсения это бесит. — У них же там тоже есть физкультура, — вздыхает Арсений, кивая в экран, — когда они на метлах летают. Квиддич, во. Вообще из головы вылетело. Так вот, представь, что ты так же ловишь мяч в воздухе, но тебе в лицо хуярит дождь, снег, опавшие листья, укуренные голуби… А если врежешься во что-то, то это будет велосипед на чужом балконе, и какой-нибудь дядя Вася, алкоголик с шестнадцатого, подвесит тебя за трусы вместе с метлой, спрашивать не будет. — А там не как с лыжами, типа, в теплое время года, а зимой… Не знаю, какие-нибудь магические снежки. Волейбол с помощью левитации. — Еще больше шансов получить мячом в лицо. Арсений невесело фыркает; у него с мячами отношения сложные. Те упорно метят в лицо, стоит лишь оказаться рядом — Арсений притягивает мячи даже через забор, стоит только пройти мимо футбольного поля. Со временем он сдается и, потирая очередной синяк на бедре после метания снаряда, зарекается иметь с этим дело. — Ты мячи не любишь? — тянет Антон, со свойственной легкостью проходясь по личной арсеньевской драме. — Че, совсем лох? — Трусы в горох. Арсений показательно переводит взгляд на экран — там Гермиона с умным видом доказывает что-то ошалевшему Рону. Забавно. К седьмому фильму они будут влюблены, после — женаты, но сейчас крохотная боевая девчушка поджимает губы, всем видом выражая презрение. И как только чувства могут так поменяться? Взрасти одуванчиком из-под асфальта, даже если землю трижды залить бетоном. Арсений — не фаталист, но теперь думает, что судьба всегда найдет способ обернуться нужным углом. Мысль кажется красивой; приходится выудить из кармана мобильник и торопливо настучать заметку, чтобы вставить в один из будущих текстов. — Серьезно, даже в футбол не играл с пацанами? Кто пропустил, того бьют по жопе, принесший мяч — капитан команды, самый толстый на воротах… Нет? Ничего из этого? Антон всматривается в его лицо с таким недоумением, что это почти смешно. — Я из Омска. У нас вместо стадиона была лужа, которая иногда подсыхала, и там можно было побегать. Но это три дня в году. — Я из Воронежа, — парирует Шастун, поджимая губы. — Наша лужа вообще не сохла, но мы играли. Иногда, правда, мяч тонул, и приходилось бежать за новым, либо ждать, пока кто-то достанет его палкой. — Ну так и получилось. — У Арсения все силы уходят на то, чтобы не прижать чужую ладонь к полу, только бы избавиться от раздражающего стука; и ведь замечания бессмысленны: Антон свои жесты не замечает. — Знаешь теорию, что в проблемных семьях получаются либо дети «у меня будет так же», либо «у меня никогда так не будет»? Вот если брать провинциальные города как сплошную травму, ты вырос диким, а я — тем, кто никогда не захочет это повторить. — Что ты имеешь в виду? — Ну вот, поход этот сраный. Тебе как? — Восторг, — искренне выдыхает Антон, и Арсений кивает. — А по мне — хуйня из-под коня, я уже хочу свой 4G, микроволновку и теплую ванну. А придется в кустах спать и листком подтираться. — Зато никакой работы. Арсений кисло улыбается. Они вроде досматривают фильм, хотя на волшебных шахматах Арсений уже отключается, а к моменту финальных титров и вовсе падает носом в чужое плечо, пока Антон, рассмеявшись, не допихивает его до комнаты. Ночь получается фантасмагорично-странной —нечеткой, как блестящие искорки в калейдоскопе. Арсений лишь мельком вспоминает о недосмотренном сезоне, а перед сном ленится пролистать ленту — организм жадно требует оставшиеся часы сна. Наутро все это не имеет значения. Булаткин, неугомонный, как крохотная собачка, шума от которой каким-то образом получается больше, чем от овчарки, врывается в комнату, едва не подпрыгивая от радости. Приоткрыв один глаз, Арсений наблюдает, как летит из шкафа ворох разноцветных шмоток. Господи, они приезжают-то на три дня, еще два проведут в глуши, где и волки срать бояться, а Егор все одно — тащит рубашку в мелкий рубчик и футболку с бабочками. — Ты уверен, что правильно понимаешь дресс-код? — не сдерживается Арсений; желание съязвить удачно перебивает сон. — Планирую слиться с окружающей средой, — одухотворенно улыбается Егор, натягивая желтую кепку с пчелой на месте вероятного логотипа. — Куда-то же надо выгуливать этот кринж. На работу я так не могу ходить. — Да ладно? Арсений изображает недоумение — но в каждой шутке лишь доля шутки; если назавтра Сережа запретит ему дурацкие шмотки, в офисе придется сидеть в трусах. И то — не с «Барби» и не со слоновьим хоботом. Как будто Матвиенко сам их не подарил. — Во-первых, я не директорский любимчик, — беззлобно поддевает Егор, — во-вторых, это как-то не супер по отношению к ученикам. А если им похер, то не похер родителям. Кто будет платить такое бабло пацану в кепке с пчелой? — Тот, кто знает, насколько этот пацан умный, даже если выглядит как ходячий кринж. Егор закатывает глаза — и вместе со смешным чемоданом на колесиках выкатывается из спальни. Арсений почти рад — по утрам сил у него втрое меньше, и существует целый список ритуалов, которые нужно провернуть, чтобы выбраться в реальный мир. Раз — открыть Твиттер и не спеша пролайкать всю ленту, два — почитать свежие отзывы на свои тексты, благо, скапливается их порядком, три — выбрать любимый режим на любимой кофемашине и выпить американо, глядя с балкона на спешащих в школу детей. В такие моменты Арсений благодарит вселенную, что не влез в жернова муниципальной школы. Хотя благодарить нужно самого себя и, не меньше, Сережу, чьи неугомонные руки создали школу новую — частную и онлайн, так что вести пары можно хоть с дивана, хоть из другого конца планеты. К сожалению, думает Арсений, именно шило в Сережиной заднице и приводит их всех в момент, где приходится выползать из-под одеяла под нарочито бодрые походные песни, а в социальные сети заходить из туалета, ведь в каждом другом углу его достанут. Матвиенко, правда, все равно шутит про понос, стоит Арсению только зайти в гостиную — такта у него меньше, чем у соседской таксы, а та почти каждое утро ссытся Арсению под дверь и прогрызает пакет с мусором. — Ну че, — вспыхивает радостью Сережа, когда они таскают вещи в машину; шестиместная неубиваемая «буханка» ощущается приговором, — ты закончил это свое? — Ты про сериал или про фанфик? Арсений переходит на заговорщический шепот, в котором, правда, нет смысла: Антон отмывает кроссовки под шлангом в другом углу двора, Егор завтракает, проспавший Эд занимает ванну. Мысль об этом почти смешит: менеджер, отвечающий за работу целой команды, то и дело опаздывает, спотыкается о пороги, падает носом в клавиатуру и почти отправляет клиенту стикер с хуем вместо рабочего предложения… Иногда Арсению кажется, что все они — дети, запертые в телах взрослых, и только притворяются серьезными, чтобы всех обмануть. — Про финал сезона, конечно, — выпаливает Матвиенко с жаром. — Ты вообще видел, что Кроули… — Не видел, — спешно шипит Арсений. — Не успел вчера. — Понимаемо. Уважаемо. Писал? Арсений мотает головой. — Увы, нет. — А чем еще ты, нахрен, занимался? — Реально, больше ведь в жизни ничего и нет. Он язвит, но как-то беззлобно и почти виновато: у Арсения в жизни действительно мало поводов для счастья, и шлепать по клавиатуре — одно из любимых его занятий. Потому что это просто. Каким-то чудом он обретает значительную аудиторию, не делая ничего, по собственному же мнению, феноменального — читатели облепляют его работы, жадно просят следующих глав, ломают головы над поворотами сюжета… Арсений чувствует себя властителем интернета — в лучшем смысле; свою аудиторию он любит, и, чуть что, готов стоять за нее горой. В жизни же он ощущает себя дубом, проросшим посреди пустыни — кто-то уронил желудь, а ему теперь страдать и мучаться от неподходящих условий, тщетно пытаясь вписаться в дружную компанию кактусов. — Ты мне весь мозг сожрал, что там народ требует хлеба и зрелищ, а в следующей главе планируются потрахушки. Даже без редактуры ломился выложить, только бы до похода. А сейчас говоришь, что ты нихуя до хуя не добрался? Арсений невольно смеется. — Ты даже когда злишься, все равно похож на котенка со стикера, которого за шкирку держат, а он эть-эть лапками. — В честь чего ваше графоманское высочество покинуло родную гавань? — спрашивает Сережа, проезжаясь по Арсению цепким взглядом. — Я серьезно. Не идет? — Ты же знаешь, нет вдохновения, есть дисциплина. Все бы пошло, если бы я нормально сел. — Иногда ты тупо смотришь на файл и выглядишь как собака, которая сожрала новогоднюю игрушку и не может высрать эту кукурузину. — Я запомню, сравнение охуенное, — улыбается Арсений и наконец признается: — Там Шастуну не спалось, пришлось его развлекать. Я же ебаный клоун. В Сережином взгляде застывает немой вопрос. — То есть между десятью тыщами ожидающих продолжения и одним заебавшим тебя коллегой ты выбрал… Арсений впервые рад появлению Антона — потому что, едва долговязая фигура в толстовке цвета хаки мелькает на горизонте, Матвиенко переключается. Из друга детства — в нестрогого и справедливого директора. У него меняется даже лицо; Арсений греется мыслью, что он один знает такого Сережу. Их история, тянущаяся с первого класса, часто становится темой для офисных шуток, но без прикола — Арсений счастлив, что красная нить связывает их жизни накрепко; хотя признается только в посвящениях вида «моему незаменимому редактору» — он ведь не какая-нибудь сопля. — Не выспался нихуя, — без предисловий жалуется Антон, и Арсений снова чувствует, как Сережин взгляд иглой вонзается между глаз. — Но че там, едем, нормально все? Загрузились? Арсений с сомнением оглядывается на «буханку», заваленную теперь разномастными сумками, свертками и пакетами — они едут будто не на двое суток, а на месяц, и не чуть дальше вглубь Финского залива, а в экспедицию на давно забытые земли. Но Арсений не имеет права язвить — он драматизирует сильнее всех, и единственный не любит походы. Соглашается, правда, все равно — просто отказать Сереже не может. «Ты же встрял в своей херне намертво, — говорит тот вместо приглашения, — а писателю нужны новые впечатления. Такой макси потом бахнешь — сам с себя упадешь». Матвиенко знает, на что давить. Арсений представляет, как Азирафель стонет в палатке, пока Кроули вылизывает его с головы до ног после походного ужина на костре — и соглашается. Если бы Арсений писал справочник по тому, как осознать свои ошибки, все началось бы с тошноты. Худо-бедно гламурный домик, где они останавливаются на пару дней, прежде чем уехать в глухие леса — это одно, раздолбанная дорога до залива — другое. Принципиально. Сначала заканчивается кривое-косое подобие асфальта, после — галька, еще через полчаса исчезает и колея. «Буханка» катится от сосны к сосне, и Арсений чувствует себя маринованным огурцом в банке. Его мотает от стены к стене — не помогают ни ремень безопасности, ни попытки упереться ладонями в переднее кресло. — Ты — худший водитель в мире, — вздыхает Арсений, когда они наконец останавливаются на полянке у самой воды. Выграновский в зеркале заднего вида показывает ему средний палец. — Я проходил курсы экстремального вождения, — парирует он, — а ты хуй в руках держишь чаще, чем руль, так что нехер тут. — Это были курсы по тому, как любое вождение сделать как можно более экстремальным для пассажиров, — вклинивается Егор; Арсений спешно отбивает ему пять. Матвиенко ворчит что-то о премии, которая приходит и уходит, хотя кушать хочется всегда — и уходит разбирать вещи.

☓☓☓

Арсений — друг, поэтому вопрос о поездке встает лишь мельком, и он соглашается, в отличие от второй половины небольшого, в общем-то, коллектива. Но с установки палаток он сбегает, не возвращается и к обеду, хотя с поляны тянет приятным запахом дыма. Арсений усаживается на берегу, брезгливо застилает игольчатую землю старым пледом — и достает мобильник. Сережа накануне шутит, что зарядки у него занимают столько же места, сколько и все остальные вещи. Арсений не спорит даже: он вполне способен носить единственные штаны, а трусов — избегать как явления, но остаться без телефона? Вот еще. Пусть даже новомодная иконка «икса» посреди экрана дразнит недоступностью, а сеть, кряхтя, выдает одну крохотную палочку связи, у Арсения есть обязательства — тексты, которые кто-то действительно ждет. Он тоскливо думает, что, возможно, потому и не выходил на связь — только бы не увидеть печальные тэги; его не обвиняют, читатели редко приходят с агрессией — но кто-нибудь обязательно ляпнет, что вечер пятницы стоило ждать ради очередной главы, а без текстовой дозы мир бесцветный, унылый и злой. Арсений дарит людям сказку — и, наверное, грешно жаловаться, что кто-то проваливается в нее настолько, что ощущает себя зависимым. Но чувство вины то и дело вгрызается во внутренности — будто он обязан наступить себе на горло, отложить дела, не болеть и не работать, но выплюнуть больше букв, чем физически успевает настучать по клавишам. Временами Арсений мечтает о фандомном психотерапевте. Он открывает файл, усаживается поудобнее, опираясь лопатками на шершавый ствол — умиротворение и блаженство. Музыку, правда, не включает — нечего убивать аккумулятор больше положенного; за спиной слышится шебуршание пакетов и негромкие голоса. Ему бы уйти в лес поглубже, найти площадку между ничего и нигде, но — страшно; перед выездом он погуглил (зря) — и теперь знает, что в Ленинградской области водятся зайцы, лисы, кабаны и даже медведи. Правда, по мнению автора статьи, шанс встретить медведя — меньше десятой процента, но все-таки. Мир перестает существовать. В момент — стоит только проехаться взглядом по строчкам, где Кроули стягивает чужую обувь и услужливо предлагает чай. Арсений этот текст всей душой любит — альтернативно-историческая драма про дворецкого и его хозяина, где элементы БДСМ не включены толком, но читаются в отношениях и во взглядах. Настолько, что читатели воют от интимности еще до первого поцелуя — а проходит уже двадцать глав. И сейчас у Арсения стратегически важная задача — довести героев до секса, но так, чтобы обойтись без касаний губ. Поцелуи интимнее оргазмов — эту мысль Арсений нагло ворует у самого себя и вкладывает в уста демона, который вот уже две сотни страниц пытается выбить из ангельски-невинного Ази хоть шаг навстречу. Арсений вынужден признать, что иногда клише работают чертовски хорошо. Он снова шутливо ругает Арсения-из-прошлого, который, спеша, не добил важную мысль, и теперь предложение заканчивается на полуслове; нет и шанса узнать, что именно хотел сказать Кроули после привычного «ваше сиятельство», и Арсению-из-настоящего приходится передумывать мысль, изворачивая сюжет на ходу. У него нет даже примерного плана — кажется, герои оживают под пальцами, альтернативная вселенная в голове включается, стоит лишь прикоснуться к кнопке, и он смотрит спектакль, осмысленную галлюцинацию, в которой ничего не решает. Арсений любит писательство, как наркоман — дозу, и это, наверное, не всегда здорово, но стал бы он иначе тратить на это годы? Завел бы блог? Выжал бы из себя хоть букву? Кем бы он вообще был? Арсений нежно улыбается экрану — телефон неожиданно милостиво выдает почти полную шкалу связи, и можно сделать быстрое фото, закинуть в сеть — смотрите, мол, где пишу. Извинения за задержку следуют тоже — в череде грустных смайликов Арсений сообщает, что работа над главой в разгаре, и даже конец света не заставит его бросить персонажей на полпути. Иллюстрация — побитые старые кроссовки на фоне мутной воды — грузится еле-еле. Арсений переключается на текст. Сзади слышится топот такой силы, будто даже не один медведь, а целая стая проносится мимо, учуяв запах богомерзкого гейского секса. — Еб-твою-мать! — в одно слово выпаливает Арсений, наблюдая, как цветное пятно проносится мимо и плюхается в воду. — Сука, Эд! Загорелое — когда только успел? — тело в татуировках всплывает на поверхность, смеется, брызгает пустоту — Арсений понимает, что до него вода не долетит совершенно никак, все равно дергается и вызывает новый взрыв смеха. — А? — кричит Эд, выпрыгивая из воды и шлепая ладонями. — Тут пока еще, — выделяет голосом, — тепло, мы пока еще не преподы, хорош сопли жевать! Че там у тебя такого, что важнее реальной жизни? Все просрешь! — Ты такой деликатный, — говорит Арсений тихо; ему незачем спорить. Важнее реальной жизни для него практически все. — Он никогда не был деликатным, — раздается с другой стороны. — Я тоже, кстати. Че у тебя, как? Уже заебался? Шастун — снова он и всегда он — садится рядом, вытягивая ноги в траву. Голая кожа проезжается по земле. Арсений спешно блокирует экран, заранее зная, что в следующий раз снова зависнет над недописанной фразой в немом вопросе, что имел в виду автор. — Заебался, — просто говорит он и, поднявшись, подтягивает за собой плед и молча усаживается под соседнее дерево. — Намек ясен. — Приятно. Арсений вздыхает — и снова утыкается носом в телефон. Ненадолго. Он едва успевает проверить, загрузился ли твит, и добить-таки пару фраз про Ази, готовящего ужин на двоих, — безусловно романтический по мнению Кроули, но чисто соседский для ангела, — прежде чем на поляну выпрыгивает Булаткин и, пожав плечами, садится рядом и протягивает Арсению бутылку пива. — Спасибо, — отвечает тот машинально и даже делает глоток. — Че за дела срочные? — фыркает Егор, вызывая новую волну раздражения. — Не так много осталось дней, когда можно плавать. Только вышедший из воды Эд поддакивает, хлопая по булаткинской ладони; Арсений вытирает экран от капель, налетевших с чужого тела, и наконец, сдавшись, убирает мобильник в карман. Очевидно, сегодня Кроули не доберется не то что до чужого члена — даже поесть не успеет. И сам Арсений, возможно, тоже. — Вода прям теплая? — уточняет зачем-то, и Выграновский размашисто кивает. — Парная. Конечно, это оказывается ложью. Эд, очевидно, не приукрашивает специально, но картины мира у них разные — у Арсения это «Рождение Венеры», у Эда — скриншот из заставки «Смешариков». Едва арсеньевские пятки касаются воды, он в тысячный раз думает, что поездка была ошибкой — но из ниоткуда появляется Матвиенко, мягко подталкивает в плечо, и приходится нырнуть, нарочно задевая остальных фонтаном брызг. Если бы Арсений читал книгу про отношения в коллективе, они — всей толпой — были бы худшим примером, живой иллюстрацией токсичности и дискомфорта. Шастун, вон, знает слово «границы» только как место, где ставят штамп в загранпаспорт, Выграновский добавляет к границам эпитет «личные» — и все равно проезжается по ним трактором. Арсений и сам иногда не знает, какого черта остается. Но когда он, уставший, выползает на берег, тут же принимая из Антоновых рук заботливо выданное полотенце, ему почти становится хорошо. Секунду Арсению кажется, что отдых на природе — это его. Пока солнце ласково лижет руки, деревья защищают от ветра, а костер не прекращает гореть. Арсений — тот еще тревожный гриб, вперед всех предлагает купить хотя бы мангал, но Эд настаивает на кострище; черт знает, как можно послушать человека, иногда неспособного даже вовремя вымыть кружку. Но сейчас Выграновский, будто пытаясь доказать что-то, выкапывает такую яму и так тщательно обкладывает ее камнями, что получается почти камин. Арсений довольно вытягивает к нему пятки. А потом откуда-то снова прорезается интернет. Какого-то черта. Телефон, не отключенный от сети, мелко вибрирует чередой уведомлений — и это только личные сообщения; если бы Арсений реагировал на каждый лайк, давно отъехал бы крышечкой. Но и этого хватает — в день выхода главы читатели привычно активизируются, причем не только с претензиями. На одного недовольного сбитым графиком приходится с десяток тех, кто, перечитывая, думал о чем-то личном, и хочет отдать отзыв самому автору. Арсения это удивляет. Не делая ничего особенного, он вдруг становится звездой. То есть, конечно, не «вдруг» — популярность растет постепенно, подписчики шагают сотня за сотней; еще свежи воспоминания о том, как искрилась радость от первой тысячи. Тогда число казалось заоблачным. После — случилась неожиданная реклама, кто-то из каста озвучки выкопал первый косой текст, чтобы похвалить в своем канале, и волна понеслась так быстро, что Арсений, если бы и хотел, не смог бы остановиться. Он и не хотел — с чего бы? Его работа — настоящая, за деньги, где он всех обманывает, притворяясь серьезным и взрослым — не раздражающая, в чем-то даже приятная, но только хобби заставляет сердце физически биться чаще; про Арсения иногда пишут, мол, зазвездился, привык ко вниманию — но он до сих пор изредка пищит в экран от особенно большого или личного отзыва. И все-таки иногда внимание не ласково целует ноги приливом — бьет волной, которая проезжается до пояса, хотя зашел он по щиколотку. Арсений зависает, глядя на экран телефона; он сам себе напоминает котенка, который тянется к игрушке через стекло в тупой беспомощности. Интернета хватает на уведомления — сообщения сыплются одно за одним, вся лавина отправленного за последние сутки падает разом, но, стоит нажать хоть на одно из, телефон тут же показывает язык. Арсений не может ответить — он, блять, даже дочитать ничего не может, и остается лишь пялиться на куцые первые строки. За две минуты он получает приветствий больше, чем начальник целого офиса на совещании. — Ебать ты звезда, — тянет Егор, по-хозяйски проезжаясь взглядом по экрану; тот под углом наверняка не читаем толком, но Арсений все равно спешно отворачивается. — Кто пишет в таком количестве? Отвергнутые студентки? Арсений морщится; студентами их детей называют вполне формально — онлайн-школа готовит к экзаменам и помогает подтянуть школьную программу. Его подопечным — максимум шестнадцать. — Это было мерзко, — озвучивает за него Эд, но, кажется, не из желания защитить — просто Эд всегда рядом, если нужно ткнуть Булаткина в бок. — А больше я ниче говорить не буду, Серега пиздов даст. — Дам, — быстро подтверждает тот и продолжает возиться с зефиром. Арсений старательно избегает встречи взглядами. — Арс, ты бы это, убрал технику. Один хер не работает ничего, и чаты подождут. Матвиенко давит на последнее слово с директорским нажимом — хотя он ведет себя так и как бета тоже. Наставляет, подсказывает, учит. Арсений и возмутился бы, но в океане творческого давления ему необходим человек, способный вовремя кинуть спасательный круг; напомнить, когда можно отдохнуть, когда — сделать паузу, переключиться, найти себя в чем-то, что не рекомендации и не лайки. «Лучшее, что можно сделать, чтобы писать хорошо — хорошо жить жизнь», говорит Сережа, и Арсений соглашается — сильно в теории, потому что жизнь дается ему сложнее любого текста. Иногда он думает, что, если бы мог, сбежал бы в литературный мир — пусть даже в Хогвартс, где каждый год нападает какая-нибудь неведомая хтонь. Арсений думает об этом день, два — и записывает «человек уходит жить в книгу» в невыполнимо длинный список будущих текстов. — Тут срочное, — бурчит Арсений, потому что, когда он уже тянется отключить связь, всплывает уведомление, в котором кто-то плачет, а такое нельзя игнорировать. — По работе. — А я не приветствую, когда работа вытесняет личное. Особенно если работа — вторая. — Сережа припечатывает его взглядом. — Серьезно, Арс, это бессмысленно, тут один увед чудом пробивается. Ты ничем сейчас никому не поможешь. Это правда: красная аватарка с Кроули мелькает, в секунду пропадает с экрана, а перейти в чат не получается — Арсений утыкается носом в вечный значок загрузки, выглядящий его личным адом. Он косится на Матвиенко — тот похож на пантеру, готовую одним прыжком вырвать телефон у него из рук. — Это что теперь, жить реальную жизнь, — нервно отшучивается Арсений, но интернет все-таки отключает. Егор затягивает что-то о том, что они Арсению очевидно не нравятся, и компания — пытка, но отвечать на эти приколы — себе дороже. Да и толку? Булаткин едва ли серьезно переживает — не потому что дурак или злой, но, очевидно, выезд для него — не катастрофа, а для Арсения — она. Почти полностью. С поправкой на поджаренную зефирку. Они расходятся спать ближе к ночи — ребята успевают сбежать поплавать в сумерках, возвращаются мокрые, выдохшиеся, смешные. Арсений представляет травянистый заросший берег, освещенный лишь тусклой Луной. В его фантазии там появляются склизкие рыбы, речные выдры, крокодилы и прочие тентакли, встречаться с которыми не хочется; впрочем, тентакли он записывает в вероятные идеи для фанфика — и долго думает, кому лучше их выдать, Кроули или Азирафелю. Арсений тонет в фантазии: если Кроули — он будет нахальный, самодовольный, плясать с щупальцами наперевес. Ази же постарается скрыть недуг, а то и обольется святой водой — совершенно зря. А если сделать их соседями и, нагло стащив зачин из сериала про русалок, награждать тентаклями всякий раз, когда кто-то касается воды? Арсений вздрагивает — и торопливо настукивает в заметках колкие фразы, которыми Кроули будет отбиваться от мытья посуды. Обязательно будет — этот текст Арсений начнет сразу после текущего, а там осталось всего-то… — Че не спишь? — слышится сбоку, когда Арсений, выудив очередную припасенную зарядку, усаживается на ступенях автомобиля; ему отчаянно не спится. Конечно, Шастун. Антона — неожиданно ли? — хочется ударить. Арсений не впервые ощущает себя хомяком в колесе — заколдованном, с которого не слезешь так просто. С одной стороны, его бесит, что окружающие не понимают серьезность намерений — только Сережа мгновенно отваливает, заслышав, что глава наконец пошла; еще и чай приносит, и разве что веером не обмахивает. С другой стороны, только Сережа про его хобби и знает. Не мог не знать — творческий путь они проходят рука об руку, и Арсений неиронично считает, что не справился бы один. В сухом остатке — Арсения бесит, что его литературное творчество не воспринимают всерьез люди, понятия о нем не имеющие. Идея рассказать кому-то висит в воздухе — месяцами и годами, пока Арсений медитирует над ней с упорством средневекового монаха. За всю жизнь он так и не понимает, как лучше признаться в подобном. «Привет, у тебя какое хобби? Кулинария? А я вот пишу о том, как два мужика ебутся в жопы». Данный факт с большой вероятностью изменит мнение человека — и его не запихнуть обратно в бутылку, как расшалившегося джинна. Арсений не то чтобы переживает о чужом мнении — на словах он крутой парень и не оборачивается на взрыв, но фандомных друзей так и не находит. С теми, с кем он общается, предпочитает эмодзи и мультяшные аватарки, а о местах, где бывает, пишет запоздало, никогда не в режиме «онлайн» — мало ли. И то — однажды был случай, когда девочка обрадовалась, мол, они были в кино в одно время, и начала перечислять каждого из десяти посетителей сеанса. Арсений тогда написал лично и настойчиво предложил замолчать — но фотографии стал фильтровать лучше. Арсений косится на Антона с сомнением — возможно, поделиться с кем-то, чье мнение тебя не волнует, будет неплохой терапией? — Я пишу, — наконец говорит он, но не спешит с деталями; возможно, этого хватит, и Шастун не горит желанием слушать его полночную чушь — тогда они просто разойдутся каждый в свой угол, и Арсений сможет вернуться в текст. Антон садится рядом — так близко, что можно почувствовать запах дезодоранта вперемешку с дешевым мылом. Арсений вздыхает: аромат стиральной машины перебивает все чуткое, природное, дарующее вдохновение. — Письма свои опять? — спрашивает Антон, и вопрос, сам по себе похожий на претензию, звучит даже дружелюбно. — Я реально не въезжаю, что можно строчить в таком количестве, но, типа, не доебываюсь, просто… Хер знает, это классно, если тебе есть, кому столько новостей рассказывать. У меня жизнь унылая — туда-сюда, иногда поссать некогда, при этом тем для разговоров — раз-два и обчелся. Арсений фыркает — у него складывается противоположное впечатление. Если сам он считает себя замкнутым и нелюдимым, Шастун — воплощение жизнелюбия. По чужим жизням он проносится ураганом, мимо стола не может пройти, чтобы не выплюнуть очередную шутку, идею или прикол. Даже офис модернизирует именно он — иногда, правда, доходит до нелепого, вроде того раза, когда Антон неделю гуглит автомат с газировкой вместо кулера, но в целом! — Тебя можно назвать доебистым и нелепым, но унылым — нет уж. — Ух ты, Арсений Попов расщедрился на комплимент, — смеется Шастун; господи, а Арсений на секунду поверил, будто он способен на рефлексию и — подумать только! — негативную оценку самого себя. Это Антон-то, годами плывущий по течению со спокойствием человека, которого вынесло в океан на розовом надувном матрасе. — Может, мне нужно чаще себя ругать? Я, знаешь, такой урод, жесть вообще, как только девушки ведутся. — Никто на тебя не ведется, — не сдерживается Арсений; это, строго говоря, неизвестно — они не так много знают о личной жизни друг друга, а единственной девушкой на работе была Оксана — хороший администратор, Арсений до сих пор иногда по ней скучает и регулярно лайкает свежие фотокарточки близнецов-карапузов. — Откуда ты знаешь? Ты же не видел, как я… — Сам только что сказал, что тебе писать некому! Арсений не замечает, как они скатываются в привычную перепалку; будь здесь семейный психолог, он сказал бы, что это — замкнутый цикл ссоры. Пара цепляется за привычные фразы и паттерны, и эти рельсы — всегда одинаковые! — приводят к беде. Правда, они с Антоном — не пара, даже если Булаткин примерно раз в день шутит на эту тему. — А у тебя там что, прям романтик? — фыркает Шастун,. Острый взгляд вдоль экрана проходит по самой кромке личных границ — Арсений застывает между смущением и желанием щелкнуть чужой украшенный родинкой нос. Антон всегда такой — вроде и не преступник, но что-то чешется, заставляя вечно сомневаться в его хорошести. Арсений вздыхает. Рассказывать такому человеку о чем-то личном — безумие, но, во-первых, Антон не был замечен в сплетнях, во-вторых — куда проще поделиться с тем, чье мнение совсем и исключительно не волнует. В конце концов, даже если Антон понесет по общим знакомым новость, что их литератор — автор остросюжетного гейского порно, кто же ему поверит? — Я пишу не кому-то, — наконец выдавливает из себя Арсений; пульс подскакивает мгновенно, сердце колотится даже в пятках, и чудится, будто сидящий рядом Антон его даже не чувствует, а слышит. — Я пишу художественную литературу. — Типа, роман? На лице у Антона — звенящая пустота; не удивление, не отвращение, не шок, даже, кажется, не любопытство. Арсения пробивает иррациональной обидой. Какого черта? Он выбирает максимально осторожные формулировки — но все равно; так и тянет озвучить жанр, только бы вытряхнуть достойную реакцию. — Скорее, рассказы, — поясняет мягко; прыгать с места в карьер не хочется — он же не Белла из «Сумерек» в погоне за острыми впечатлениями. — Формат небольшой, законченные истории на несколько страниц. Иногда — на много, но это никогда не что-то большое и, знаешь, ветвистое. Короче, не «Анна Каренина», скорее… — Чеховские юморески? Арсений невольно краснеет; если и есть у него слабое место, то это, конечно, творчество, и Антон с лестными сравнениями не помогает. — Ну, не так стильно, — тушуется он, мигом превращаясь в ежа, который ложится лапками вверх. — Я уверен, что даже лучше. Чехов так-то тоже не идеален. — Ты даже не читал. Арсений не говорит даже — бурчит смущенно, и это настолько нетипично, что он сам мог бы быть персонажем фанфика. Того самого, «out of character», и глубокие знатоки его личности вопили бы в комментариях, что все — ложь и суета; Арсений Попов не сбивается с толку единственным приятным отзывом от человека, который действительно в глаза не видел текст. — Если хочешь, я почитаю. Ну. Хотя с чего бы тебе хотеть, чтобы я прочитал, и я так себе рецензент, обычно просто хлопаю в ладоши и говорю, как мне книга понравилась… — Ты книги читаешь? Антон морщится. — Это было почти обидно. «Почти» — видимо, потому что Шастун толстокожий, и Арсений даже не знает, чем можно его по-настоящему зацепить. Он не то чтобы ставит цель — но обидно на фоне непробиваемого супергероя ощущать себя… просто человеком. Боящимся, смущающимся, со своими тараканами, сомнениями — и целым выводком комплексов. Арсений себя не то чтобы ненавидит — просто, ну, не любит. Арсений сам для себя — «никак». — Не все воспринимают книги как источник информации, — поясняет он, потому что Шастун — Шастуном, а быть гнидой всерьез не хочется. — Многие предпочитают фильмы, или сериалы, или залипательные видосы, статьи, посты, вывески в метро… — Он все-таки скатывается в сарказм; вот черт. — Что ты последнее читал? — Пратчетта. «Вот это внезапно». — А конкретно? Мало ли — число книг у сэра Пратчетта перешагивает за сотню; Арсений и сам временами падает с головой — плещется в вымышленном плоском мире, отдыхая от мирской суеты. Он не то чтобы знаток и, тем более, не фанат — в творческом тандеме, подарившем миру историю про ангела и демона, ему ближе сказочный Гейман. Но тем не менее. — Щас вот по соавторским пошел, — жмет плечами Антон. — «Благие знамения», знаешь такую? Хотя еще б, конечно, не знал, сериал рекламируют из каждого утюга. Я на первом сезоне еще держался, а сейчас даже бомж у магаза смотрит, так что надо было уже ознакомиться. Современная культура ж. Арсений предпочел бы это не комментировать — он почти жалеет, что начал разговор; но ждать от неугомонного шумного Антона, что он засядет за пятисотстраничную книгу, не приходилось. Да и в мире миллионы книг. Каков был шанс услышать именно это? — Слышал, — с нарочитым безразличием говорит Арсений. — Но я не пишу так хорошо, как Пратчетт, можешь мне поверить. — А я бы не сказал, что он как-то особенно хорошо пишет. Антон говорит это будто бы между делом — ну, мол, не понравилось, не близко. Бывает. Арсений дергается, как от пощечины, со всей страстью фанатского воодушевления. Антона хочется укусить — или хотя бы болезненно пнуть ногой, потому что очевидно, что никто в мире не имеет права любимые вещи Арсения не любить. Он пришел в мир не для того, чтобы ко всем относиться одинаково толерантно. — Про тебя я уже знаю, — продолжает Антон, пока Арсений выбирает общественно допустимый способ отреагировать, — что ты делаешь классно херову тучу вещей, даже которые вообще не должен. Твои презентации на уроки! Я могу только на стандартный шаблон налепить картинки. И это не техническая проблема, просто вкуса нет. У тебя всегда шедевры. — На кой ты смотрел мои презентации? — недоуменно щурится Арсений. — Резкое желание узнать что-нибудь про луч света в темном царстве. — Антон улыбается. — Да ладно, просто все ж лежит на общем диске, почему бы не глянуть. Может, найду что-то полезное для себя. Я вот шрифты украл. Так что с текстами? Арсения качает, как корабль на волнах — крохотный, бумажный, сложенный из вчерашней газеты. Мозг еще обрабатывает ворох неожиданных комплиментов, а Антон уже катится дальше — как всегда, прет на третьей космической, тогда как Арсений плетется по жизни уставшей грузовой лошадью. — Хрен знает. Я — типичный представитель партии «Неуверенная Россия». Незапланированный всплеск искренности. Арсений осознает это запоздало, когда сердце колет — будто в компьютерной игре, когда приближаешься к краю карты, и подсказка предупреждает, что дальше идти опасно. Изливать Шастуну душу — тот еще риск, хотя для себя Арсений знает, насколько он… среднячок. Его самооценка не то чтобы проживает на дне океана — скорее, исчерпывающе описывается строчками из песни: «я точно знаю, что значит масса, и вечно буду одним из масс». Вот он живет на проспекте Маркса — но что в том счастья, раз он — не Маркс? — Еда, вода, кое-что из бытовой техники? Арсений усмехается. Вроде того. Он, правда, давно зарекается оценивать свое творчество — мешает предвзятость; его дело — написать так хорошо, как может, и выложить в интернет, где чужие слова восполнят недостаток уверенности. Вырастет число лайков — и Арсений, зная, что за каждым поднятым вверх пальцем стоит чья-то улыбка, перестанет считать, что все зря. — Типа того. Хотя читателям вроде заходит, на их радости и качусь. Инерционно. Ну уж не стали бы столько человек читать полную хрень. — Сколько конкретно человек? — щурится Антон. Сука. — Чуть больше одного. — Плюсы: Арсений еще может съехать с темы. Минусы: прямиком в пизду. — Иногда кидаю ссылку паре друзей, из числа тех, кто еще помнит, как читать что-то длиннее, чем описание к фотке. Эксперимент проваливается с треском. Арсений думает, что никогда больше не скажет никому не слова. Подумать только — он не добирается ни до геев, ни до сути фанфикшена, лишь мельком отмечает, что занимается писательством по воле души и сердца — а руки уже дрожат, глаз дергается, колотится неугомонное сердце. Ему в этой ситуации тяжело, грязно и липко; будто кто-то топчется по лицу немытыми сапогами. А трамплинг никогда не был одним из его кинков. — Я давно заметил, как ты умудряешься сжимать свои достижения до размеров изюмины. Уверен, здесь происходит какая-то такая же херня. Арсений вздыхает. Ему внезапно всего становится слишком много. — Можно я допишу главу? — совсем уж невежливо спрашивает он, для пущего успеха косится по-волчьи сурово; шансы на понимание малы, но они есть. И, кажется, это тот счастливый, единственный в году день, когда Антон что-то понимает в личных границах, потому что он поднимается и, зачем-то вытерев ладони о штанины, кивает: — Удачи тебе… с этим всем. И если когда-то нужен будет свежий взгляд, ты знаешь, где меня найти.

☓☓☓

Арсений готов драться за людей, оставляющих отзывы. Он активно пользуется интернетом и не вылезает из социальных сетей — и, конечно, ввязывается в новый конфликт почти ежедневно. Чертова вспыльчивость не дает пройти мимо, когда очередной умник затягивает телегу, мол, автор должен соответствовать ожиданиям, а читатель — писать благодарственную поэму под каждой главой, только бы вдохновить великого. В этих, прости господи, дискуссиях, остается так мало теплого и человеческого, что Арсению кажется, будто и сам он — андроид, и нужно срочно начать мечтать об электроовце. Ему до сих пор греет душу каждый отзыв — даже если ответить толком и нечего, и приходится ограничиться куцым лайком от автора. Потому что Арсений знает: не каждый — писатель, и это уже ценно, если человек выдавливает из себя «автор, красавчег, пеши исчо». В день публикации новой главы этих «исчо» набирается целая папка. Если бы каждое желание продолжения было цветком, Арсений сидел бы в горе букетов, как на день учителя. Хотя профессиональный праздник приносит ему только пару букетов — от особо неравнодушных родителей, готовых подарить улыбку онлайн; читатели же то и дело предлагают подарить какую-нибудь мелочь. Иногда Арсений отшучивается, что, будь он не так беспощадно анонимен, оставил бы в профиле номер карты — но, с другой стороны, финансовая ответственность за свою ерунду — страшный сон. Арсению за фанфики не платят. Он никому не должен, а при желании может и вовсе удалить профиль и раствориться в глубинах интернетных сетей. Но тогда придется слезть с иглы читательского одобрения — а пересесть с нее Арсению некуда. Каждый новый текст генерирует столько серотонина, что зависимость у него вполне реальная, биохимическая, вынуждающая снова и снова отбивать пальцы о клавиатуру. В любой ситуации, включая поездку в глухой лес, больничный, или даже затопление квартиры. Арсений думает об этом, фривольно развалившись на единственном офисном диване. Домой нельзя: там аварийные службы справляются с внеплановым тропическим ливнем, падающим с потолка. Арсений же познает дзен — повлиять ни на что он не может, спасти потолки — тоже, и рабочий стол придется менять; зато у него есть ноутбук, интернет и три файла, каждый из которых требует внимания. Он качает головой — и погружается в новый текст, написанный по мотивам их недавней поездки. Не он такой — жизнь такая; Арсений условно делит собственное творчество на реальное и воображаемое. Есть сказки — что-то с колдунами, темной магией, богами дождей и ветров, и просто современные вселенные, в которых сам Арсений ни разу не был. А есть — то, про жизнь; сходил в кино — написал секс на заднем ряду темного зала, сходил на экскурсию — пожалуйста, безудержный флирт с экскурсоводом. Это своего рода отдых; можно не придумывать ничего, просто вести дневник, вовремя заменяя имена. Теперь у Арсения на экране сонный Кроули просыпается в палатке, пока Азирафель жарит зефир на костре (а хотел бы, конечно, жарить Кроули — от гнусной шутки на эту тему Арсений не удерживается). Арсений, честно, почти благодарен — насколько можно быть благодарным судьбе за внеплановый ремонт. Но в мнимом неудобстве находится что-то светлое — ночной офис пуст и вдохновляющ, и даже иррациональная злость на Сережу («да не могу я тебя позвать, у меня Юлька ночует!») испаряется без следа. Пусть братанов на девушек менять негоже — Арсений меняет друга на текст, в котором тонет по самую макушку, игнорируя неспящие рабочие чаты. Будь Арсений сознательнее, он ежедневно возносил бы молитвы во благо собственного трудоустройства. Сам факт того, что он с первого класса дружит с Сережей, который, в свою очередь, с первого же класса грезит идеей стать бизнесменом — сущее волшебство. Матвиенко прет к цели с упорством новехонького паровоза, и Арсений цепляется за конец состава, чтобы влететь в светлое будущее. И становится репетитором при крохотной онлайн-школе, где преподавателей пока что — раз-два и обчелся. Арсений и сам слышит, как Эд еженедельно отвечает на звонки: нет, извините, географов нет, и литератор один, и он занят, да, мы расширяем штат, спасибо, мы обязательно найдем, мы позвоним… В какой-то момент Сережина доебчивость играет с ними злую шутку: при хорошей рекламе клиенты лезут во все щели, а кем пополнить коллектив — так и остается загадкой. Арсений видел с десяток собеседований, а одну девушку даже пригласил сам, но белокурая красавица Ира оказалась лучше на фото, чем в реальности. Они с Матвиенко послушали несвязную болтовню, полюбовались на красные дипломы — и развернули деву за плечи. Иногда — на самом деле, довольно часто — Арсений спрашивает себя, сколько в его успехе принадлежит ему, а какая часть — следствие удачной дружбы. Он и преподаватель неидеальный — может проспать, опоздать, забыть тему, начать гуглить что-то в середине лекции… Только врожденная харизма помогает вывозить каждый конфуз в свою пользу, но если костыли закончатся, останется ли за ними что-то хорошее? Арсений не знает — и, как и с текстами, выбирает не оценивать сам себя; в конце концов, растущее число пятизвездочных отзывов напротив его фамилии — тот итог, к которому он приходит, и который его устраивает. В конце концов, не жизнь должна быть для работы, а работа — для жизни; Арсений существует со вселенной, чтобы воплощать фантазию в буквы, и все, что ему помогает, становится благом. Сережа с вечными правками, душными настолько, что за годы у Арсения заканчиваются шутки про открытие окон; свободный график, в который умещаются вечера за клавиатурой с баночкой энергетика. Он чувствует себя единорогом из мема — вечно застревает где-нибудь рогом, в смысле, снова и снова хлещет тауриновое нечто, чтобы потом выть от бессонницы. «Зато пишется больше», вздыхает он, хотя глаза закрываются каждые три минуты. Сережа, заприметив новый виток энергетической зависимости, молча отвешивает подзатыльник — и скрывается в кабинете. Сегодня у Арсения нет с собой ни банки — но глава завершается все равно, вперед плана, будто писательский бог целует его между бровей. Он тут же отписывается в Твиттер — вбрасывает цитату и интригующее «скоро»; несколько человек, явно поставивших на него уведомления, первыми спешат лайкнуть. Кто-то гадает, новый ли это текст, или в текущем впроцесснике Кроули все-таки дотянется до чьих-нибудь губ — необязательно даже до ангельских. До писательской — прости господи — карьеры Арсений не думал, что людей настолько волнуют поцелуи. Что обиднее — чем дальше в лес, тем чаще Арсению кажется, что он чего-то не понимает в жизни; он способен создать гипотетическую художественную ситуацию, в которой персонажи приносят друг другу теплые пледы, целуют в носы и бегают в кофейню, пока другой пыхтит на домашней кардиотренировке, но в реальности поцелуи кажутся слюнявыми, секс переоценен, грязные члены вызывают брезгливость, а после пробежки хочется отращивать жабры в ванной с кипятком, а не страстно благодарить партнера за помощь. Арсению не нужна помощь. И слово «партнер» ему не нравится — обезличенное, оно пахнет печатями и договорами, но не любовью. Любовью не пахнет ничто, потому что ее не существует — Арсений способен испытывать нежность только к котятам и к Сережиному хвостику, особенно по утрам, когда тот похож на крысиный. Он думает об этом, старательно выписывая сцену, в которой Кроули — внезапно — осознает влюбленность; в тот момент, когда Азирафель предлагает ему погадать на картах и всей колодой выкладывает поверх ковра косоватое «все будет хорошо». Антон приходит на работу первым. Это удивительно, почти необъяснимо — Арсений уверен, что Шастун, денно и нощно доказывающий всякие теоремы, и близко не подходит к загадке собственных опозданий. А сейчас — пожалуйста, топчется на пороге, по-щенячьи скребется в дверь. Раздражает. Арсений выползает из импровизированной кровати, подтягивая нелепые шорты с узором из крошечных мопсов. Лучше бы его застали с большим розовым дилдо наперевес. — Солнечный круг — небо вокруг! — говорит Антон вместо приветствия; за месяцы знакомства Арсений набирает сотню нелепых цитат, песен и крылатых выражений, заменяющих Антону обычное «доброе утро». — Держи. Едва переступив порог, тот протягивает ему букет — два банана, йогурт, энергетик с арбузом и — господи, почему — розовую зубную щетку. Арсений фыркает. Ручка у щетки заканчивается пластиковой мордой единорога, с которой свисает некоторое подобие гривы. — Ты сошел с ума? — щурится он. — Хотя это риторический вопрос. Заходи. Когда у тебя первый урок? — Через час, — Антон косится на запястье с часами, — и пятнадцать минут. Значит, Арсений не сходит с ума, расписание в Сережином офисе верно, а Шастун — идиот. Парадокс в том, что, ночуя на рабочем месте, глупо жаловаться на нарушение личного пространства — но Арсений умудряется. Его будильник подстроен аккурат под чужое рабочее время; он наверняка знает, что Эд притащится только через час, Булаткин — и вовсе к вечеру, у него сегодня одна групповая лекция. И Антона здесь тоже не должно было быть. — А че так рано? — спрашивает Арсений, вытирая кулаками глаза. — И что это за… — Набор утопающего. В прямом и переносном. Бери уже. Арсений недоуменно хватается за банан. — Здесь даже зубной пасты нет, — вздыхает, вглядываясь в неожиданный подарок. — У меня, конечно, есть своя, но у меня и щетка есть, а если ты предполагал, что у меня нет, то… Антон смотрит на него раздражающе снисходительно. — Душнила. Арсений хотел бы так же — просто ощущать себя в пространстве… правильно. По-домашнему. Не сомневаться над каждым словом. Не бояться. Не искать подвох. Антон заходит в офис как к себе в комнату: на пороге скидывает обувь, шлепает в нелепых носках с утятами, походя щелкает чайником и с королевской грацией удаляется в туалет. Господи, он даже ссать умудряется с видом полноправного хозяина положения — и, к чести Антона, это не переходит в открытый снобизм и желание доказать всем и каждому, что он везде прав и вообще самый лучший. Нет. Антонова уверенность ощущается частью его личности — так здоровые люди не задумываются, как тяжело бывает дышать; Арсений в этой метафоре — лох с хроническим насморком, и две работающие ноздри для него — исключение, но не правило. — Ты приехал, чтобы впихнуть в меня банан? — Ага, — улыбается Антон, — как бы ужасно это ни звучало. И ведь хочется поругаться. Так и тянет. Арсений сглатывает слюну, готовясь к бессмысленной и беспощадной битве при собственных личных границах — поведение Шастуна возмущает. Искренне. Но Арсений почему-то, будто подвластный самому богу, плюхается на диван, вытягивая ноги, и чистит банан. Желудок урчит, намекая, что покупка отнюдь не бесполезна. Антон на кухне щелкает чайником. — Ты какого черта такой хороший? — спрашивает Арсений; кричать приходится через весь коридор. — Честно сказать? «Хуесно», хочет ответить Арсений; ментально ему шесть лет. — Жги. — Я… — Антон тушуется; от этого становится страшно. Если Шастун путается в словах, значит, причина как минимум в инопланетном нашествии. — Короче, я офигел, когда узнал, что ты что-то пишешь, и решил, что надо хватать удачу за хвост. Если уж выпал шанс с тобой подружиться… У Арсения вырывается нервный смешок. Сначала — от самой перспективы дружбы, после — снова, когда он осознает, что он в этой метафоре — удача, пойманная за хвост. Будто Антон неделями вынашивал желание пообщаться поближе, лелеял его и укладывал в колыбельку, а теперь вот — дорвался. Принял рассказанное за зачатки доверия. Парадокс, правда, в том, что мотивация у Арсения как раз обратная, но Антон, бегущий с чашкой кипятка и зажатым в зубах пакетиком, выглядит довольным, как раздурившийся щенок, и спорить с ним сейчас — все равно что наступить на безобидного той-терьера. — Ты хочешь подружиться? — Ну типа. Антон как-то сразу сдувается. Он настолько открытый и искренний, что Арсению хочется сбежать — чтобы не влипнуть случайно, и чтобы не чувствовать себя неправильным из-за собственной скрытности. Какого черта? Вот так просто сказать кому-то, что хочешь дружить… И кому — человеку, с которым грызешься по поводу и без повода. Арсения тянет спросить, мол, и не страшно тебе получить отказ — но Антону не страшно, в этом и заключается его сила. Видимо, когда Шастун стоял в очереди за коммуникационными способностями, Арсений топтался за соседней дверью в ожидании загонов. — Что для тебя значит — подружиться? — спрашивает Арсений, неловко одергивая шорты, будто те по волшебству станут длиннее и закроют ноги; а еще хотелось бы, чтобы ткань поменяла принт. — Быть друг с другом более открытыми, чем с кем-либо еще, — говорит Антон через небольшую паузу. — Не на сто процентов, но больше, чем в базовых настройках. — Ты выглядишь как человек с соткой в базовых настройках. Арсений выпаливает это, не особенно думая о чувствах собеседника — иногда ему кажется, что забота в нем отключена как факт. Он вроде и умеет обращаться со словами, но это внутри головы; как только нужно озвучить, мысль сразу становится уродливой и вываливается из его рта каким-то лингвистическим инвалидом. — Это фича такая. Не значит, что я ничего не скрываю — скрываю, конечно, никто не выворачивает трусы наизнанку перед первым встречным. Но если людям кажется, что ты как на ладони, им проще. Никто не любит нарочито замкнутых — это как лезть в сарай с табличкой «злая собака». — Любая собака — злая, если ее держать в сарае. — Арсений поджимает губы. — Но я тебя понял. Только один вопросик. — М? Антон отрывается от телефона, где до сих пор копается, тыкаясь, кажется, в какую-то нелепую игрушку из серии «три в ряд». Эта его привычка раздражает тоже, но всякий раз, стоит попросить его поднять взгляд, Антон заводит шарманку про концентрацию внимания, мол, так слушать даже удобнее. Арсений в какой-то момент устает язвить, что на данное ворчание концентрации всегда хватает. — Что с тобой не так, если ты лезешь в мой сарай? Вопрос звучит настолько уродливым эвфемизмом, что не фыркнуть не получается. — Я думаю, ты прячешь там что-то классное. Знаешь, как дом старухи из «Карлик Нос». Снаружи — изба избой, а внутри — ебать роскошь. — Антон так усердно тычет в экран, что от напряжения высовывает язык. — Хотя ты и снаружи очень даже ниче, но… Ты же понял, да? Если Арсений что-то и понял, так это то, что играющий Шастун — спасение; тогда его цепкий оценивающий взгляд не скользит от ключиц до коленей и обратно, тогда он не вспыхивает заинтересованно, будто действительно вынося какой-то вердикт. Тогда Арсений не чувствует себя так, будто этот вердикт важен. — Понял. Если ты пытался в комплимент, то спасибо, — криво улыбается он. — Я пойду, у меня еще подготовка к урокам. Антон смотрит ему вслед. — Кстати, классные шорты. Арсений уже не тратит время на споры. Парадокс, объяснения которому он пока не находит: после Шастуна пишется легче. Черт знает, как Арсений не замечает этого раньше, но тот случай на выезде и это проклятое утро, когда Антон с непосредственностью детсадовца предлагает ему дружить, делают из вечно-сомневающегося-Арсения — Арсения на таблетках для всего сразу. Пальцы колотят по клавиатуре так шустро, что ноутбук грозит задымиться, и сюжет сам ложится в связную зарисовку. Первое правило писателя, боящегося забвения: публикуй что-нибудь. Хоть что-то. Всегда. Второе правило писателя: не бойся воровать из жизни в текст. Никто не узнает, был ли ты в том кафе или выдумал его на ходу, но если встречаешь за завтраком импозантного деда с яичницей в кружке — грех дать этому образу умереть. Арсений живет на этих двух правилах. Третье гласит «попробуй хоть что-то, проще вытереть обосранство, чем заткнуть себе жопу». Поэтому, видимо, он дает себе волю — выплескивает буквы решительно и быстро, не перечитывая перед отправкой. И скидывает с подписью, мол, вот вам деталька из какой-то вселенной. Тот факт, что Азикроули там работают в офисе, а Кроули, пытаясь подружиться с замкнутым ангелом, носит ему крекеры и букеты из колбасы и бананов — лишь совпадение, никто ничего не докажет. Да и докопаться — во всех смыслах — до текста может только Сережа, а у него и без того пожары во всех известных местах: необходимость расширять штат нависает дамокловым мечом. В такие моменты — примерно всегда — Арсений рад, что он — всего лишь преподаватель, неприметный, рядовой, и его бытовые заботы мельче черной икры. Иначе времени на тексты бы не хватало. Арсений не знает, как мог бы без своих фанфиков жить. Как же его уродливо веселят вечно осуждающие товарищи, болтающие про взрослую жизнь, ответственность и нагрузку на зрение перед монитором. Интересно, что бы они сказали, если бы только могли оценить вклад фандома в гормоны счастья в арсеньевской голове?

☓☓☓

Если бы Арсению предложили собрать услышанные за последние дни приколы, он мог бы напечатать небольшой — и не особо оригинальный — сборник. «А ты придешь на тусовку, или… стой, ты же и не уходил?» «Арсению можно не наливать, хотя, стоп, ему до дома недалеко». «Да че, одна нога здесь — другая там». Эти и другие приколы выплескивают на него любимые коллеги, стоит им лишь узнать о жизненной ситуации Арсения. А он не спорит даже — подколы получаются беззлобные, да и каждый, включая приходящую уборщицу, предлагает помощь, но Арсений привыкает к незавидному положению и быстро находит свои плюсы. Ему не нужно вставать ни свет ни заря, тащиться по пробкам или обтираться о толпу в вагоне метро. Он всегда чист и свеж, не пропускает тренировки, потому что там можно помыться, и чаще видит ребят. Матвиенко — начальник от бога, несколько раз зовет к себе, и «ну хоть хатку тебе какую снимем посуточно», но Арсений — тот еще скряга, и судьбу свою принимает с честью. Антон, кажется, действительно хочет подружиться. Притихший, он выпускает в мир от силы три процента обычного юмора, а ситуацию с внеплановым ремонтом в арсеньевской квартире и вовсе игнорирует. Лучше бы шутил — теперь Арсений все чаще ловит на себе выжидающе-щенячий взгляд, который становится все цепче и тяжелее вместе с близостью корпоратива, а в день «икс» и вовсе придавливает, как уложенный на груди бетонный блок. — Ну, за то, что мы — не государственные учителя, — смеется Егор, и все дружно чокаются бумажными стаканчиками. Арсений улыбается. Ему не то чтобы нравится идея пить в офисе — он и так жаждет этого ежедневно, а теперь, когда рабочий ноутбук служит и творческим инструментом, Арсений и вовсе мечтает наливать виски в термос и хлебать на каждой сложной сцене, но все-таки. Это не выезд на природу, даже не поход в клуб — хотя Эд в какой-то момент слетает с катушек и зовет всех танцевать на барной стойке. Сережа, главный тусер, косится на Арсения и сообщает, что им бы что-то более уютное и домашнее. Шуток про «собрались у Арсения дома» скапливается навалом — и Арсений, желая вытрясти из момента хоть какую-то выгоду, приходит в мопсовых шортах и таких же нелепых носках с магнитными лапками; когда он сидит, собачки на разных ногах держатся за лапы, как вечно счастливые молодожены. Арсений и сам хотел бы быть носком — но он сидит в углу, уродливо грустный, и спасается тем, что когда-нибудь запихнет эту сцену в фанфик. — Учителя мы хз какие, а как бухать — так это по утвержденному календарю, — ржет Матвиенко, — в нужную дату. — Шеф, а че не устраивает? — вклинивается Выграновский. — Если бы не это, мы бухали бы когда всегда. Как черти. Они вяло обмениваются шутками о грядущем алкоголизме, обсуждают, кому больше не повезло, но в каждом слове сквозит даже чуть чрезмерная нежность. Ирония судьбы: Арсений, всю сознательную жизнь игнорирующий слащавые вакансии с дружным коллективом, чаем и бесплатными печеньками в офисе, оказывается ровно в таком месте — и слушает теперь, какие все молодцы. От этого хочется блевать радугой — а может, его просто тянет блевать; Арсений отставляет стакан в угол. — А че, удобно, и нажрался дома, и уборщица включена в стоимость, — в тысячный раз поддевает его Булаткин. — Причем платит за эту уборку кто? Твой же шеф. Не жизнь — сказка. — А я бы хотел домой уборщицу, — тянет Эд. — Может, нанять? Зарплата уже норм, позволяет. — А я бы хотел дворецкого, — влезает Шастун. — Уборщица — это что? Пришла, ушла, завтра может другая прийти. То ли дело дворецкий. Годами в одной семье, встает раньше, завтрак готовит… Да че там, хоть руки целует, если есть такая потребность. Арсений вскидывает голову. — А тебя в этой схеме мужик не смущает? — смеется Егор. Антон невзначай отмахивается, мол, у него нет проблем с принятием бисексуальности, а мужчины в хозяйстве практичнее: чуть что поднять, принести, унести — девушку напрягать жаль, да и ей будет статистически тяжелее. Арсений дергается снова — тема Антоновой ориентации всплывает стабильно раз в месяц, и каждый раз Арсений завидует тому, как изящно и совершенно обыденно тот напоминает, что его устроит партнер с любым набором гениталий. И, главное, это не вызывает вопросов. Когда Арсений впервые жалуется на это Сереже, Матвиенко говорит, что тут как с половым воспитанием у детей: если не акцентировать, а просто сказать, что жизнь такова, члены входят в вагины, и оттуда рождаются младенцы, ребенок не задаст лишних вопросов. А если задаст, то спокойно, и просто примет информацию к сведению. Сам Арсений о своей ориентации говорит иначе — никак. Продолжая родительскую метафору, он — отец, который до совершеннолетия болтает про аистов и капусту, а в ответ на принесенный справочник по биологии отмахивается и поджимает губы. Сказать «да, я би» для Арсения сложнее, чем признаться почти в чем угодно — кроме, может, фанфиков, но ситуация все еще из разряда «выбери, какую руку хочешь отпилить, правую или левую». Арсений трусливо выбирает сохранить обе. — Тебе с такими запросами, — продолжает Эд, когда становится ясно, что шутки про сосание Антоном членов исчерпывают себя, — нужен не дворецкий, а сразу раб. Чтоб всегда на связи, на все готов, и вообще. — Ну какой раб? — Егор давится вином. — Прикинь, как он спарится, если будет дома ходить в латексе. И хлыстом махать руки устают. — А у тебя как раб — так сразу хлысты и пленка, — тянет Антон с таким осуждением, что Арсения вместо ужаса пробивает гордостью; увы, лишь на секунду. — Ну надо же, сводить тонкие тематические отношения к дешевым элементам из порно. А служить можно хоть в джинсах с тапочками, возбуждение — оно вообще в голове. Антон отхлебывает еще половину стакана, жмет плечами — и переводит разговор на что-то нейтральное; конечно, ему это сходит с рук. Если бы Арсений, с его социальной изящностью, начал бы рассуждать про психологию подчинения, его бы или выпиздили, или отпиздили — а Шастуну позволено комментировать чужие шутки, не считаясь при этом душнилой. Восторг. Арсений почти злится. Вернее, злился бы, если бы его не затапливало паникой — потому что слова Антона чертовски сильно совпадают с рассуждениями Кроули из последней главы. Арсений нервно встряхивает головой. Ну, бывает. Мысли сходятся — это ведь вероятно? Но тот факт, что они с Антоном полгода спорят на любые темы, от религиозных догматов до выбора чая, заставляет преисполниться скепсисом. Могут ли люди, бьющиеся на ножах за то, будет ли лучше черный или зеленый «Гринфилд», словиться в вопросах БДСМ — побуквенно? Арсений, наплевав на приличия, лезет даже в свой фанфик, перечитывает — ну да, «служить в джинсах с тапочками». Все так. Как же нелепо. Он стряхивает эту мысль, как пес избавляется от капель воды на шерсти — резко и неуклюже, едва не стукаясь головой о журнальный столик. Арсений действительно чувствует себя подросшим щенком, еще не соображающим, каких он теперь масштабов. Куда ни плюнь — всюду что-то ломает или роняет. Арсений смиряется — и решает просто не делать и не говорить ничего лишнего. В смысле, видимо, вообще ничего. Если кто-то и замечает, то с вопросами не лезут — себе дороже. К тому же, ближе к вечеру приезжает Яна — загадочная подруга Эда, которую тот представляет с королевским пафосом, и Арсений секунду думает, что она пафосная, сошедшая со страниц журналов инста-девочка. Потом Яна плюхается в центр зала, ничуть не заботясь о длине юбки; из-под юбки выглядывают трусы-шорты с рыжими котячьими мордочками. Арсению даже неловко просить ее прикрыться. Он старается не думать — ни о том, как Эд по-свойски стирает отпечаток помады с виска, ни о том, как смурнеет при этом Булаткин. Арсений, непроницательный до неловкости, зачем-то видит Егоровы переживания, которых не хотел бы, и даже, кажется, чувствует его эмоции. Для Арсения они — тяжелые, лишние. Он со своими-то разбирается едва-едва. Раненым зверем он уползает в самый угол офиса — на лоджию; там становится холодновато — не критично, но пятки облизывает поддувающим сквозь щели ветром, и приходится умыкнуть из переговорной пушистый плед. Сережин любимый. Если бы он видел, может, и начал бы ворчать, да только Сережа, как и все остальные, занят: Яна приводит еще одну подругу, та как раз оказывается педагогом в поисках работы (какая потрясающая случайность!), и собеседование проходит прямо в «я никогда не» — все ключевые данные о человеке можно получить из дурацкой игры. Поэтому Арсений в нее и не играет. Люди резко кажутся чужими. Арсений ненавидит внутренний тумблер, переключающий его из социального прирученного лисенка в дикое неуправляемое животное; он стучит по экрану мобильника почти остервенело, рефлексируя эмоции единственным доступным способом. В коротенькой зарисовке оживает татуированный Кроули и его смущенный светловолосый коллега, прячущий взгляд и боящийся сказать лишнее слово, но выглядывающий из-за угла с щенячьими глазами всякий раз, когда демон проходит мимо. Хотя в модерн-вселенной демонического остается немного — взгляд да способность часами сидеть за административной работой. С изрядной долей тоски Арсений выписывает, как Азирафель приносит возлюбленному печенье и теплые носки на период отключения батарей. Персонажи, ведомые авторским видением, перескакивают через неловкий флирт на стадию «пьяные пососушки на корпоративе» — еще одна деталь, которую Арсений любит теоретически. Он, может, и хотел бы, чтобы кто-то заботился о нем в период переработок, но трахаться в офисном туалете — нет, спасибо; это звучит хорошо только в сказке, где и члены всегда чистые, и персонажи уверены в чувствах, и никто не пожалеет, проснувшись наутро с похмельем и порванной жопой. Жопы, кстати, тоже не рвутся, даже если ебаться без смазки — Арсений так не может; он стирает головку в кровь, если дрочит без изрядного количества слюны. И кто бы мог подумать, что завидовать своим же героям можно даже в мелочах. Иногда Арсению кажется, что он сходит с ума: вымышленные переживания подбираются близко к реальным, эмоции смешиваются в невыносимый почти коктейль. Он все сильнее пьянеет — от эмоций, от ощущения грядущей публикации и чужих отзывов, искрящихся искренностью и благодарностью. Забавно: он делает работу за деньги, тексты пишет бесплатно, даже номер карты не пишет — из соображения анонимности. Но в словах учеников радости куда меньше, чем у читателей. Арсений искренне верит, что как автор он лучше, чем как педагог. Антон крадется на кухню почти бесшумно. Почти. Чуткий арсеньевский слух улавливает щелчок двери холодильника, скрип резиновых тапочек, возню у микроволновки. Арсений по-шпионски высовывает нос — и тут же встречается с Шастуном взглядами. Пойман. — Тебя не ебать? — спрашивает тот, откусывая бутерброд с заветренным сыром. Арсений мысленно делает пометку: нужно добавить это в текст. — А есть желание? Будь они Кроули и Азирафелем, одежда уже летела бы ко всем чертям; пол лоджии был бы — откуда-то и почему-то — теплым, в углу валялись бы презервативы, Антон целовался бы уверенно и не размазывал бы по лицу слюни, а на Арсении были бы красивые трусы. Увы и ах, жизнь — не сказка; если бы Шастун и предложил секс, Арсений отказался бы, чтобы не демонстрировать позолоченную надпись «drama queen» поперек задницы. — Не знаю, о чем мы говорим, но я бы просто рядом посидел, — улыбается Антон и, не дожидаясь ответа, заходит на лоджию. Арсений пытается отыскать в себе тень возмущения, но он устал — текст хоть и идет легко, да только страдать в процессе приходится знатно; Арсений ситуацию из жизни в текст перекладывает, да переживает так, будто сам в ней находится — побочный эффект писательства. И неуместной эмпатии. То ли дело отношения с людьми — там Арсений бесчувственный и гнилой, как упавший с дерева персик. — Садись, че там. У меня все равно голова пухнет. — Изящно предупреждаешь, что будешь на меня срываться? Арсений качает головой. — Когда я на тебя срывался? — Почти ежедневно. — Эх, Шастун. — Улыбка сама расползается по лицу. — Срываться — это когда вымещаешь негатив без повода, а у нас всегда повод есть. Просто ты шумный и надоедливый, как щенок лабрадора. И вроде милый, но куда ни дернешься — всегда жопой что-то заденешь. — Во-первых, щенки не контролируют хвост, ругать их за это бессмысленно, — фыркает Шастун; в тесном пространстве лоджии они соприкасаются коленями. — Во-вторых, ты даже ругаешься литературно. Как там твои рассказы? — Которые? Арсений отчаянно пытается съехать с темы, но цепляется штанами за железный штырь посреди горки. — Чеховские юморески. — Все так же недостаточно хороши для сравнения с Чеховым, — осторожно говорит Арсений. После того, как Антон волей или неволей говорит словами его же героев, обсуждать с ним тексты кажется кощунством. Что, если Антон нахватался фанфиков после одной из неосторожных бесед? Если он нашел профиль Арсения по им же рассыпанным хлебным крошкам? Это было бы даже логично: Антон — би, Антон любит Пратчетта и смотрит сериал, по которому Арсений пишет. Всякий, кто попытается найти фанфики по Азикроули, неизбежно врежется в арсеньевский профиль. Да что там, просто зайдя на сайт, можно найти его в разделе популярное по всем фандомам. Оттуда — два крохотных шага до Твиттера, где Арсений фривольно выкладывает не лицо, но кадры из общих поездок, смешные носки и свою офисную кружку. Потому что, ну, каков шанс, что их увидит кто-то знакомый? А теперь это чеховское ружье выстреливает — и прямо Арсению в ногу. Господи, если бы он знал… …все равно не смог бы ничего изменить в своем поведении, потому что в маскировке Арсений так же хорош, как собака за прозрачной шторой. Арсений не успевает попросить обсудить что-то другое — Антон лезет первым, спрашивая, как ему понравилась поездка — какого-то черта они об этом не говорят, ограничиваясь скупым набором реакций в чате. Арсений, пытаясь быть вежливым, искренне концентрируется на хорошем, обходя неудобства; Антон прыгает от восторга, будто котенок, гоняющийся за пером. Они в этом так очевидно не совпадают, что говорить — значит, лишь множить недопонимания. Но сейчас Арсений почему-то готов. Возможно, затянувшаяся идиллия пугает его сильнее, и хочется пнуть вселенную ногой, чтобы проявить что-то искреннее. Настоящее. Они с Шастуном так долго спорили по любому поводу — с чего сейчас должно быть иначе? — Честно сказать? — уточняет Арсений ради соблюдения несуществующих приличий. — Вообще никак не понравилась, господи, это было ужасно. Антон с серьезным видом поправляет невидимые очки. — Расскажите подробнее.

☓☓☓

Текст дается Арсению тяжело. Наполовину играет роль тот факт, что он все-таки возвращается из ссылки — и с трудом узнает собственную квартиру; пострадавшие части потолка и стен выглядят светлее тех, что постарше. Где-то виднеются фантомные разводы, а старые обои под краску выглядят особо ничтожными, покрывшимися вековой пылью. В сухом остатке Арсению не нравится ничего — ни косой ремонт, ни, неожиданно, необходимость ездить на работу из дома. Точнее — из места, которое он называет домом. В офис он срывается раньше положенного — то ли из-за бессонницы, то ли вспыхивая от чувства противоречия. Арсений так и не понимает, с кем и о чем спорит, но факт остается фактом: его отпускает, стоит только забраться с ногами на крохотный коридорный диван. Переговорка, бывшая недавно пристанью для тусовочной придури, пустует; на столе выставлены в ряд остатки бутылочной роскоши. Арсений пошутил бы про вероятность найти в углу чужие трусы, про лекции, которые ему вести, между прочим, в этом же помещении, наверняка провонявшем настолько, что можно опьянеть от одного запаха. Но адресовать приколы некому — Арсений один; и не только в их офисе, но, наверное, во всем здании. Он лезет в социальные сети скорее по привычке; настойчиво проверяет число лайков, потому что синдром отличника в последние дни разворачивается во всю свою исполинскую мощь. Арсений не впервые думает, что нужно найти психолога — хоть было бы, кому сливать ненужную сейчас рефлексию. А то понимать свои чувства — утомительно, если не имеешь возможности ничего с ними сделать. Арсений чувствует себя как человек в задаче про вагонетку — но не тот, что должен выбрать, кого убить, а привязанный к рельсам в ожидании своей судьбы. Кто отвечает за поворот рычага, Арсений так и не понимает. Он зачем-то связывает Антона со своим творчеством — это ошибка, и Арсений ошибается. Теперь, когда он представляет, как Шастун ползает по его профилю с упорством пересекающей дорогу улитки, у него непроизвольно дергается глаз. Выкладывать фото становится страшно — хоть это и нелепо: если Антон уже нашел его, то что тут поделать, а если нет — старых кадров хватит для опознания. Но, поддавшись иррациональной панике, Арсений скрывает из профиля даже город — будто кто-то нашел бы его в целом Питере по рисунку на кружке. Арсений выкладывает зарисовку — и думает, кто будет ее читать; толпа незнакомых людей сбивается в Антоново лицо. Арсений реагирует на отзыв — и представляет, как Шастун строчит комплименты под фейковым именем. Профили с пустой аватаркой вызывают нервный тик. Крышечка отъезжает медленно, но верно, и Арсений думает уже спросить, так ли это — и не важно, спалится ли он; лучше признаваться контролируемо, чем вечно томиться в догадках. — Слушай, — спрашивает он у Сережи, когда тот, сонный, вваливается в переговорку; до первой лекции остается пятнадцать минут. — А ты, ну, никому не говорил, что я пишу? — Я что, по-твоему, ебанутый? Матвиенко смотрит устало, и многолетняя дружба доносит до Арсения глубинный смысл вопроса — Сережа не стал бы так его подставлять, и, конечно, он понимает, как важно сохранять секрет — секретом. Но кто тогда? — Да, — не сдерживается Арсений, — а какое отношение это имеет к вопросу? — Арс, — вздыхает Сережа, переходя с их личного языка на общепринятый человеческий, — я ж первый был за то, чтоб тебя спрятать, как Ханну Монтану. Ты иначе вообще нихрена не напишешь, ты и анонимно-то под давлением прогибаешься, как веточка на ветру. А я крайне заинтересован в том, чтобы ты что-нибудь писал. — Почему? — Потому что ты хорошо пишешь, — повторяет Матвиенко со вздохом; Арсений слышит это, кажется, в тысячный раз, и даже принимает чужое мнение, но уложить его у себя в голове так и не может. — Если тебе для публикации нужно, чтобы никто не знал имя героя — окей, буду называть тебя хоть моим светлейшим господином. Че непонятного? — Непонятно, откуда Шастун почти дословно цитирует то, что я пишу. — О. — Сережа подозрительно веселеет. — Пришла популярность, откуда не ждали. Да если бы он тупо захотел глянуть, че есть в фандоме, все равно вышел бы на тебя. Ты же местная знаменитость. Ну, или ты зазнался, и он не тебя цитирует, а просто высказывает свои мысли. — Напомни, когда это Шастун высказывал мысли, которые совпадали бы с моими? — язвительно спрашивает Арсений. — И то верно. Арсений бьется лбом о клавиатуру. Занятие предсказуемо проходит как на дрожжах — не плохо, но напряженно; Арсений думает о чем угодно, кроме трагедии Катерины, и лирика, вдолбленная годами филфака, тоже утекает из головы. Спасибо подготовленным презентациям и природному умению импровизировать, он отводит занятие прилично, но на этом ресурс истощается, и Арсений ощущает себя планетой на грани экологической катастрофы. Нет, ладно бы один раз. Одна цитата — это можно списать на статистическую погрешность. Но накануне, когда они обсуждают выезд, Антон со смешком цитирует что-то про воинственные комариные облака, спрашивает, не болела ли жопа от сна в палатке, и мечтательно сообщает, что хотел бы кого-нибудь засосать при свете звезд. Арсений слушает вольный пересказ своего же текста — и немеет; не язвит даже про песок в трусах — хотя Кроули в фанфике посвящает этому монолог, пока Ази грызет осточертевший уже зефир. Арсений — не Кроули. Шастун — тоже не он. Но когда они сидят, уперевшись коленями, и синхронно качаются в такт доносящейся издалека музыке, Арсений снова хочет впихнуть что-то из жизни в текст. Даже записывает в заметках — но, будто одумавшись, откладывает на потом. Еще не хватало — чтобы Антон, если он все-таки читает, понял, прототипом чего он был. Подумает еще, что он Арсению нравится — это почему-то видится нежелательным, даже несмотря на детсадовское «нравится», и близко не стоявшее рядом с любовью и даже влюбленностью. Но даже минимальная степень симпатии воспринимается Арсением как предательство самого себя. Где он — а где Шастун. Невыносимый. Вот бы он исчез, будто его никогда и не было. И все-таки, когда Антон сначала опаздывает на собственный урок, а после — выползает убитый и уходит курить, не поздоровавшись, у Арсения нехорошо сжимается что-то внутри. Тревога обвивает сердце чернильными щупальцами. Арсений сам себе объяснить не может, почему спешит вниз, через хрен знает сколько этажей, чтобы робко улыбнуться Антону в курилке и спросить, как дела. — Норм, — отмахивается тот совершенно несвойственным для себя образом. И отворачивается. Если Арсений и может назвать себя экспертом хоть в чем-то, так это в доебах — и особенно в том, как их избегать. Стоять подальше от людного места, носить наушники, утыкаться в телефон всякий раз, когда кто-то проходит мимо. Базовые рекомендации. Антон в течение дня проходится по всему списку, и Арсений не считает себя вправе мешать — что бы ни происходило, тот, очевидно, предпочитает переживать это один. Арсений не лезет. И на следующий день. И через. Только зачем-то посвящает новую главу знакомому с работы, который недавно отравился чебуреком, а следующую — парню, который особенно любит курить ему в лицо. Читатели — неожиданно — ликуют: личность Арсения, до сих пор окутанная мраком и суженная до твитов про холодный кофе, обрастает личными деталями. Такого прежде не было: он не рассказывал ни о работе, ни о выборе профессии, ни о друзьях толком — все проходили набором слипшихся пельменей под кодовым «мои знакомые». Антон же с каждым фактом обретает плоть и кровь. Арсений не знает, как к этому относиться. Выходной он проводит в обнимку с клавиатурой — потому что так проще. Основная история не идет, и Арсений дополняет офисный текст, собирая зарисовки в сборник драбблов. Азирафель приобретает ярко выраженные черты Булаткина, Кроули — Эда, и они бегают друг за другом, не зная, как подступиться; Арсения это забавляет. Понимать чужие эмоции всегда было проще, чем собственные. В понедельник Сережа, наконец добравшийся до его аккаунта, журит за криво расставленные запятые и зовет выпить. Арсений отказывается, но жалеет об этом, едва нога переступает порог холодной одинокой квартиры. Во вторник Антон приносит в офис торт. — В честь чего это? — спрашивает Эд, выползая из переговорки с ворохом бумаг; его, кажется, никто и не просит делать бесконечные распечатки, но Эду проще выделить данные физическим маркером, чем сделать аналогичное онлайн. — Хотя продажи позволяют, почему нет? — Торт — не для чего-то, а потому что хочется, — объясняет Антон. — Считай, это новый праздник — международный день нехватки серотонина. Отмечается каждый раз, когда кому-то не хватает серотонина. — То есть, типа, всегда, — фыркает Булаткин. Арсений немеет. Реально. Физически. Он ощущает, что не может выдавить из себя ни слова — они копятся булыжниками под кадыком, и на каждом шагу царапают глотку. Чужим голосом он спрашивает, где Сережа — потому что только друг со стажем выдержит многотомный набор вопросов, потому что только Сережа знает про его тексты, потому что, ну, а куда идти? Егор отвечает, что тот убежал в магазин — то ли за сахаром, то ли за чаем. Ребята пускаются в бурные обсуждения, мол, как круто, когда директор настолько со всеми наравне, что сам бегает до «Пятерочки»; диалог перетекает на будущий — наконец-то серьезный — сайт, для которого уже нашли дизайнера; девочка молодая, но работы у нее хорошие, и есть знакомый копирайтер, так что с текстом проблем не будет. Арсений слушает их — и сверлит Антона взглядом. Это не может быть совпадением — правда ведь? Международный день нехватки серотонина — кто вообще может такое выдумать? Арсений знает ответ — он сам рождает эту фразу несколькими днями ранее, в одной из офисных глав, которые неожиданно связываются сюжетом; он просто не может родить текст и не привести персонажей к безусловно счастливому финалу. И, пока Ази с Кроули тупят и бегают друг от друга, Арсений возвращается к ним — провести через очередной круг ада, но — ближе к выходу. В последней главе они даже целуются — правда, случайно, и долго расшаркиваются и извиняются после, не понимая и не озвучивая, как обоим понравилось. Удивительно, как плохи могут быть люди в коммуникации, думает Арсений, высверливая Антона взглядом, пока тот по-свойски слизывает с ножа бисквит. Иногда Арсений собой доволен. Редко. Куда чаще он жалеет — о сказанных словах и принятых решениях; сегодня тоска затапливает его с головой, вынуждая сомневаться во всем, начиная с работы на Матвиенко. Он любит преподавать и испытывает что-то близкое к счастью, принося пользу в неформальной дружеской обстановке, но сближаться с коллегами — это было ошибкой. Работа для жизни, но не жизнь для работы — разве не так? Арсений ошибается, примешивая личное — и платит сполна. Неловкостью. Желанием спрятать взгляд. Невозможностью выжать из себя хоть слово. Тексты — все, что у него есть, и Арсений ненавидит тот факт, что теперь не может открыть документ, чтобы не представить Антона, зависшего над его аккаунтом. Какого черта он вообще туда заходит? Арсений не планирует об этом задумываться. У него под боком — уютный и понятный Сережа, с которым приятно разгонять идеи, шинкуя тонкими полосками сыр. Эд с Егором курят на лоджии, Антон закрывается в туалете — в глубине души Арсений надеется, что тот до утра свалится с поносом. Или с прыщом на жопе — дурацким, чтоб было больно сидеть. Такой уж у него уровень мстительности. — Ты забросил дворецкого, — говорит Сережа, отгрызая сыр прямо с бруска, но тут же срезает поеденную часть. — Это не вопрос? Арсений прокручивается на высоком стуле — единственном, кое-как влезающим в общую кухню. Еще помнится, как Сережа купил этот стул — «специально для тебя, Арс, чтобы твоя неугомонная задница обрела покой». Как колесо для хомяка — но Арсений умиляется и немедленно гнездится на стуле, а позже вписывает его в какой-то дурацкий омегаверс, где Азирафель действительно сидит на нем, как на насесте, пока вынашивает малыша. — Это факт. График сбился, я читал отзывы. — Да, кто-то даже писал, что я разбил ему сердце, — фыркает Арсений с чуть большей, чем у него есть, беззаботностью, — но это же неправда. В смысле, может, и разбил, но я не обязан был… Да я вообще нихрена не обязан. Есть время и желание — пишу, нет — пошло все в жопу. Ты же так меня учил все это время. Сначала маску на себя… Матвиенко смотрит на него как на идиота. — Само собой. Я не имел в виду, что тебе надо идти склеить все побитые сердечки, — закатывает глаза он, — тем более, что большинство тебя абсолютно поддерживает и ждет вообще любых текстов. А кому сделали больно — так сказать, в трансформера соберитесь и поебитесь. — Арсений не может не улыбнуться отсылке. — Я хотел узнать, что в лесу сдохло, если самый дисциплинированный автор вселенной пропускает выход глав? — Я не самый… — Арсений морщится. — Скажешь тоже. Я вообще никто не «самый», но почти кто угодно «кое-какой». — Твой мозг иногда вбрасывает удивительные вещи, ты в курсе? Перед глазами плывут стройные списки лайков и отзывов — дешевая популярность. И хотя дается она нелегко, Арсений предпочитает не думать о том, кто и как долго будет его помнить, если он уйдет. Насовсем. Растворится в реальной жизни, оставив заброшенный профиль и некоторое число готовых работ. Останется ли он культурным наследнием, как культовые авторы двухтысячных, которых до сих пор вспоминают в глубинах форумов? — Я пишу, — жмет плечами Арсений. — В черновиках несколько набросков, и офисная аушка только недавно закончилась, сам видел. И то, там надо эпилог бахнуть, чтоб все окончательно убедились, что все хорошо. Но кроме этого… Про Кроули в образе современной ведьмы и любопытного журналиста — бомба будет. Наверное. Когда начну выкладывать. — Сколько у тебя есть? — Две главы. Арсений поджимает губы. — Ты годами убеждал меня, что писать в стол — не твое, и мне едва удавалось уговорить тебя подождать хотя бы до редактуры… Вот в этом самом офисе я бетил главу вместо встречи с поставщиком, чтобы ты вконец не ебнулся. А сейчас — две главы в стол? Он, наверное, мог бы соврать — даже близкому другу, даже Сереже. Мог бы прикрыть свою беспомощность листиками, запинать в дальний угол, натянуть улыбку… и пойти есть проклятый торт. Арсений оглядывается. Антон так и сидит, видимо, в туалете, или ушел, или выпал из окна — не важно. Главное — его нет рядом, только пугающий призрак Шастуна скользит по помещению, мешая мыслить рационально. — Чего вообще стоит популярность? — заунывно затягивает Арсений. — Сегодня ты на волне, попадаешь в чужие кинки, любовь сыплется на тебя, как из рога изобилия. Однодневная. Ничего не значащая. Сережа смотрит на него исподлобья. — Секунду, — вздыхает он и, на секунду удалившись в переговорную, тащит крохотную фигурную бутылку коньяка. — Может, это… — Не поможет. Только голова болеть будет. — Арс, — вздыхает тот, но коньяк все-таки открывает, — ты так и не понял? Смысл не в том, что сегодня ты на волне, а завтра нет. Будем честны, однажды попав на волну, с нее можно спрыгнуть только сразу в другой фандом, в этом ты уже звезда… Но суть не в этом. Главное — сегодня ты кайфуешь от текста, а если завтра перестанешь, то и хер с ним. Откроем интернет-магазин, будешь чашки глиняные продавать. Под твоим именем даже купят. А если сделать поверх надпись «Азикроули — ебаные мужья»… — Теперь я хочу такую кружку. — Что тебя выбило? Арсений вздыхает. Спроси кто угодно другой — не дождался бы ответа. Но Сережа — это Сережа; они вместе с незапамятных пор, и Матвиенко видел каждый его кризис, каждое сомнение, каждый крик в дупло из-за кривого момента в главе. Это Сережа сидел ночами, выбирая скриншоты для коллажа, и вычитывал диалоги вслух, чтобы доказать, что люди так общаются, и приводил примеры из жизни, выбирая подходящие реакции. Арсений думает, что Сереже врать не умеет. А ведь он так хорошо врет даже себе. — Мне кажется, Шастун нашел мой профиль. Сережа молчит дольше обычного. — Возможно. И что с того? — И… Арсений сглатывает. Ответ кажется настолько очевидным, что объясняться — кощунство. — Ну, нашел. Допустим. Ты от этого как-то поменялся? — Не верю, что ты не понимаешь. — Высокий стул поскрипывает при повороте. — До сих пор я мог искренне говорить то, что думаю, и высказывать позицию — в фанфиках и вне их. Какими-никакими переживаниями я все-таки делился. А если начать собирать отсылки в каждом тексте, можно собрать всю мою биографию. Одно дело — когда это для какой-то безликой анонимной аудитории, совсем другое — если все на ладони у человека, который… — Который — что? — С которым ты работаешь, — неуклюже заканчивает Арсений. Бессмысленное «…который тебе важен» хлыстом бьет по языку — это даже выговорить не получается. Да и с чего бы Антону стать важным? Они не общались толком, начали вот недавно, и то — три сообщения, две беседы, в которых Арсений не то чтобы узнает что-то важное. Его мир не переворачивается, и до сих пор он думает, что это не имеет значения. Только при мысли о том, что Антон рыщет там, в его уютном домике, хочется сжаться в комок до конца дней. — А если бы это был Эд? — Вообще похуй, — отмахивается Арсений, почти не думая. — Он толстокожий, чем я его удивлю? У Эда что ни день — все какая-то новая припиздь, я даже некрофилией не заставил бы его охуеть. — А Егор? — Егор бы не полез. У него времени не супер много, ну и зачем ему нужны мои дурацкие фанфики. Он даже за фандом не шарит. — А Шастун — шарит, — фыркает Сережа; не спрашивает ведь — утверждает. — Это я его пнул посмотреть, а то так бы и сидел в дыре, не зная, чем молодежь увлекается. А ведь без Кроули жизнь — не жизнь, и от мира только половина… — Зачем ты ему показал, — беззлобно вздыхает Арсений; кроме фраз из мемов у него не остается ничего. — Спроси у него. — Матвиенко раскладывает бутерброды по тарелочкам; ребята на лоджии возятся — то ли дерутся, то ли ебутся; Арсений тоскливо думает, что надо вписать это в эпилог, но спохватывается, что вообще ничего написать не может. — Ты иначе себя заебешь, если не узнаешь. — Да, а если он не читал, то теперь точно прочитает. — Да вы хоть это обсудите, а так тебя добьют мысли о том, че он там читал и что теперь о тебе думает. Давай, Арс, включай думалку, раз в жизни не только твои герои должны дойти до принципа «словами через рот». Арсений совет игнорирует. День, два, три — он чувствует себя торшером с выкрученной лампой, или белым кроссовком, на который наступили в трамвае, да так и забросили на дальнюю полку, или единственным щенком, которого несли топить, но бросили на середине пути. Арсений молчит. Рот открывает разве что на уроках — профессионализм берет свое, и маска балагура сама цепляется на лицо. Господи, он представить не мог, сколько для него значат тексты — и как уродливо неприятно их терять. Спустя неделю он лезет на стенку — буквально, потому что Сережа, пытаясь его взбодрить, привозит на скалодром, где Арсений до крови сбивает костяшки и, падая, едва не выворачивает лодыжку. Спустя десять дней выжимает из себя последнюю офисную главу — просто чтобы не пропадать; этот текст теперь требует меньше ресурсов, чем все остальное, вместе взятое, и Арсений выжимает весь запас розовых слюней в крохотный эпилог. Тот — по его экспертному мнению — получается сухим, как трехдневный пирог. Арсений впервые не хочет купаться в чужой любви, не обновляет судорожно страницу в ожидании комментариев: если кто-то еще заметит, как он изменился, и без того хрупкая самооценка подломится окончательно. Арсений начинает текст в стол. Один, другой, третий — исторический роман, БДСМ, фантастика про освоение космоса. Кроули в скафандре привлекает его ненадолго. На одиннадцатый день Шастун снова приходит раньше — с двумя стаканами кофе в руках; Арсений воспринимает это как издевательство. — Ты все еще хочешь дружить? — спрашивает он, принимая из Антоновых рук донельзя сахарное нечто со сливочной шапкой сверху; Антон кивает. — Можно вопрос? — Ну? Арсений сглатывает. Признавать, что Сережа прав — почти невыносимо паршиво, и общаться сейчас с Антоном — сущее поражение, но что-то нужно менять. Коллектив уже ощущается давящим, работа не приносит и тех крох серотонина, что были раньше. Арсений жалеет, что когда-то разговор о фанфиках начал. — Ты… не находил меня ни в каких соцсетях? Достаточно обтекаемо — так думает Арсений в первые секунды, пока Шастун не выпаливает радостно: — Находил. В Твиттере. — Зачем? Антон вскидывает бровь. — А ты прятался? Арсений вот-вот ударится головой об стол — он даже отставляет кофе, такой же непрошеный, как и все Антоновы советы, как и его присутствие в арсеньевской жизни. Господи. Святая простота. И смотрит так нелепо, как котенок, едва распахнувший глаза — действительно не понимает. Арсений думает, что «прятался» для его поведения — слишком слабое слово; как «легкий дискомфорт» для момента, в котором тебя раз за разом бьют арматурой по хребту. — А ты видел там что-то мое личное? — спрашивает он, кажется, риторически: это та ситуация, когда если надо объяснять, то не надо объяснять. — Имя, адрес, род деятельности, что-то из этого? Хотя, строго говоря, он мог бы прятаться и получше — не светить детали образа на редких фото, меньше писать о том, как проводит свободное время. Но что бы тогда у него осталось? Арсению нужно было делиться, аудитории — ощущать связь с автором. Он ведь не только писатель — еще и блогер, с каким-никаким личным брендом, идеями, последователями. Этакая гомогейская секта. — Я видел твое самое личное. Твои тексты. — В этом вся фишка и вся беда. Арсений цитирует — и Антон, судя по вспыхнувшему во взгляде интересу, узнает, откуда слова; это бесит еще сильнее. Малоизвестная группа, у которой Арсений то и дело таскает строчки для эпитетов — тоже его. Как и шутки про самоубийство вперемешку с коллекцией смешных носков. Как и процесс рождения фанфиков. Нелепо, но Арсений ощущает их как детей. — Я не думал, что ты не хочешь, чтобы я читал. Ты же сам рассказывал о том, что пишешь, и твои тапки… — Я, мягко говоря, не ждал, что кто-то узнает меня по тапкам. — Да тебя невозможно не найти! — вскидывается Антон, видимо, почуявший-таки в свою сторону обвинение; не нужно быть гением, чтобы понять, что он счел его несправедливым. — Арсений, подумай головой. Твой аккаунт лезет со всех щелей, стоит только загуглить. У меня не было шансов читать фички и не узнать тебя. И, и… да нефиг было становиться таким популярным! — В смысле? — Я не виноват, что ты так хорош, — добивает Шастун; Арсений, если бы стоял, рухнул бы на месте. — Как ты нашел мой аккаунт, если не знал, что искать? Тяжелый вздох получается синхронным. — Не тупи. Я всего-то ползал по фандомному Твиттеру, потому что запал на колоритную парочку. Как и тысячи людей во всем мире, ты не можешь меня винить. Когда нашел тебя, даже не сразу понял, что это ты, но когда понял… — Разочаровался? — Захотел подружиться. Арсений кое-как отключает орущую в голове сирену — и раскладывает имеющуюся информацию по полочкам. Мысленно соединяет ее нитями и лепит стикеры — как Шерлок. Антон действительно однажды предлагает ему дружить — не набивается, но остается рядом, ищет темы для разговоров, интересуется творчеством. Чтобы задеть — едва ли; у него был десяток поводов. Но ведь… — А нахрена ты цитировал куски из моих же фанфиков? — Арсений щурится; повод доебаться официально найден. — Что за издевательство? — Хотел глянуть твою реакцию, — спокойно говорит Антон. — Всегда есть шанс, что я обосрался и увидел то, что хочу видеть. Это было невероятно — то, какой ты замкнутый булыжник в офисе, и насколько… другой там. Смешной. И милый. Не обижайся, но я не сразу сообразил. Это во-первых. А во-вторых… Арсений закатывает глаза. — Есть еще и «во-вторых»! — Во-вторых, зачем ты посвящал мне фанфики, в которых вздыхал по Эду? — Антон, видно, замечает недоумение на лице собеседника. — Да-да, не смотри так. Я читал твои посты про добавление личного в фанфики, а там ты даже не старался скрыть. Кроули — татуированный менеджер! Если ты на него запал — пойди и скажи, а не вздыхай по углам. Или вздыхай, но не так громко. Антон будто разгоняется до полуторной скорости, как скучное голосовое. Арсений едва выуживает из потока возмущений основную мысль — и нервно хихикает. — Я вздыхал по Эду? — Кроули говорит его словами. — Ага, — Арсений ловит себя на необходимости осторожно подбирать слова; еще не хватало разболтать про нищенство Булаткина, которое, вероятно, не всем кажется очевидным. — Потому что как персонаж он — огнище, и когда появился затык во всех прочих фичках, писать про него оказалось просто. Я сам над собой ржал, потому что там не текст, а прям стенограмма происходящего в офисе, ну, только у нас никто на корпоративе не ебется. Но Эд — супер яркий, колоритный, он прям просится в фанфик, настолько он… — И ты утверждаешь, что не влюблен. — Абсолютно. Чисто литературный интерес. Арсений не спрашивает себя, почему это важно. Не ищет объяснений громовым вспышкам во взгляде напротив, не анализирует отношения — только не сейчас. Ему бы вернуть на место часть личности — незначительную по меркам многих, но основополагающую по версии Арсения Попова. — Ты правда нашел меня, потому что искал… фанфики по Пратчетту? — Это скорее фанфики по Гейману, но да, все так. — И ты их читал. — Извини, если тебя это печалит, но — да. — И ты хотел со мной подружиться. Антон смотрит на него с недоумением. — Почему тебя это так удивляет? Херова туча людей в интернете хотели бы с тобой дружить! — Потому что они не видели меня в жизни, — упрямо выдавливает Арсений; мысль не нова, он давится ей уже с пару лет, но решения так и не находит. — А ты — видел, и это удивительно, что… — Ты из-за меня писать не можешь? — перебивает его Шастун. Нагло. Как всегда. — Я видел твит про, э-э-э, писательский кризис, и если тебя так парит анонимность, то ладно. Я обещаю, что больше не зайду. Если это нужно для того, чтобы ты продолжил. — Арсений молчит, так что Антон тушуется. — Что-то я дохера на себя беру, правда? Тоже мне — подумать, что ты не можешь писать из-за какого-то… — Может, это тупо, но так и есть, — вздыхает Арсений и неожиданно для самого себя добавляет: — Ладно, сиди уж. Но если кому-то еще ляпнешь… — Ни в жизнь, — с улыбкой рапортует Антон и демонстративно закрывает губы на воображаемую молнию.

☓☓☓

— Поверить не могу, что, пока вычитывал историю любви дураков с экрана, пропустил историю любви дураков в жизни, — вздыхает Матвиенко, поджав губы; обида у него, конечно, шутливая, игрушечная, но Арсений все равно чувствует себя виноватым. — И как давно… — С позавчера, — вздыхает Шастун. Арсений несмело берет его за руку. Берет. Антона. За руку. Это даже звучит невероятно — Арсению до сих пор иногда кажется, что он лежит в коме, а мир вокруг — симуляция. За последние недели они будто нагоняют упущенное в подростковом возрасте — тогда можно было подружиться с какой-нибудь «левой пяткой Джерарда Уэя», завести отношения на расстоянии, вписать друг друга в био, поставить парные юпы — и жить счастливо. Арсений в ту пору был неизвестным аккаунтом с тремя читателями, два из которых — разные аккаунты Сережи. Друзей у него не было — но не потому что он был каким-то отсталым, просто никогда не было и сил, чтобы отношения поддерживать. А теперь появляется Антон. Он, выражаясь языком мемом, подкрадывается тихо, как мышенька. Шаг за шагом втирается в доверие — комментирует тексты, хвалит за каждую выложенную главу, обязательно пишет сообщения с тем, что именно ему нравится. Арсений смотрит на заваленные личные сообщения, где Антон реагирует стикером на каждый милый момент, и вздыхает. Сначала — раздраженно, позже — с умилением. Антон действительно оказывается фанатом. Почти фанатиком. Знает арсеньевские тексты иногда лучше самого автора, и так удобно оказывается спрашивать, не помнит ли он, в какой момент с Кроули пропали трусы и что он наврал начальнику три главы назад. Арсений — так себе автор, его амнезия еще больше, чем дыры в самооценке, и он почти уверен, что эти два фактора связаны между собой. Антон становится незаменимым консультантом — вместо Сережи, который все больше времени уделяет взрослой и скучной, но такой необходимой работе. Впрочем, скучным их офис не становится никогда — потому что Эд все-таки отвечает на неуклюжие Егоровы комплименты, находится новый преподаватель истории, нелепый и белобрысый, и намертво вписывается в коллектив. Арсений, обычно не любящий новичков, дружится со Славой сразу — и вызывает что-то наподобие ревности со стороны Антона. Оба не сразу понимают, как это работает. Оба принюхиваются друг к другу тщательно, как бабки на рынке внюхиваются в помидоры. — Прям ебетесь? — спрашивает Матвиенко со свойственным ему уровнем такта — нулевым; и если Арсений, на правах лучшего друга, не удивляется ни капли, то у Антона разве что глаза на лоб не лезут. — Пока только сосемся, — фыркает Арсений, — и то — не очень активно. Негде. — А че ж не как в фанфиках? В туалете можно, на лоджии, на кухне вон иногда… Арсений качает головой. — Жизнь не всегда похожа на фанфик. — И все-таки ты впихиваешь наши разговоры в свой сюжет, — язвит Шастун, показывая язык. — Предатель. — Шпион! По лицу Арсения расплывается блаженная улыбка; он и сам не замечает, как скоро Антон вплавляется в его жизнь. С комментариями, с поддержкой — его лайки мелькают на каждом твите через секунду после публикации, и если кто-то взялся бы отслеживать тенденцию, то обнаружил бы связь. Но всем плевать; Шастун теряется в череде аватарок с Азирафелем и Кроули, и только Арсений узнает того самого ангела в ромашковом венке — и сердце от такого уведомления колотится чаще обычного. Антон становится вторым человеком, который может поддевать Арсения на предмет сходства текстов с реальной жизнью. Он пристально выуживает знакомые места и детали их же свиданий, смеется, предлагает повторить то экстремальное, что было рождено арсеньевской фантазией. Быстрая дрочка в такси, свидание в темноте — с последующим сексом в туалете, минет под столом на званом обеде… Арсений прежде не замечал, как много в его работах секса — до сих пор это были абстрактные сцены, такие же, как мытье рук или вежливый разговор на фуршете, но теперь он действительно представляет себя на месте одного из героев, и это становится даже утомительно. Тем более, Антону приходится долго ждать их первого раза. — Надеюсь, это достойно фанфика, — говорит Шастун, когда секс все-таки происходит, и они валяются, не по-фанфиковому запыхавшиеся, в поту и сперме, у Арсения дома. — У нас, конечно, ни рогов, ни крыльев, и даже места поинтереснее не нашлось, но… Арсений думает, что с Антоном фанфика становится достойно все. Каким-то чудом он находит все больше слов и почти изобретает новые буквы, чтобы сложить в слова то, что хочется удостоить внимания, но, что важнее, внутри разжимается невидимая пружина, вечно требующая признания. Будто Антон, сам того не зная, в одиночку затыкает ладонью черную дыру, сосущую из Арсения силы. Дышать — и писать — становится легче. — Самое интересное — это мы, — парирует Арсений, неуклюже чмокая его в щеку. — Я правильно понимаю, что уже завтра мой босс узнает, как и в каких позах я кончал? Арсений смеется. — Я не рассматривал это в таком ключе. Но, получается, так. Даже если я не расскажу лично… — Он пожимает плечами. — И еще несколько тысяч читателей. Такова цена жизни со звездой. Антон серьезнеет. — Если ты наконец признал себя знаменитостью, согласен отсосать тебе хоть на глазах у всего офиса. Напишешь об этом очередной шедевр. — Ну, если только драббл, такой, на один укус. — Ты не умеешь писать драбблы, — вздыхает Шастун, и строгость у него — точно учительская. — Возможно, ты каждый раз надеешься, но получаются только макси. Или миди. Такие, типа, шестьдесят пять страниц. Ой, а как так вышло, а там разрослось, а нельзя ведь порно — и без предыстории! — последнее он выдавливает писклявым голосом, явно пародируя, и Арсений шутливо бьет его по бедру. — Наша срань точно заслуживает предыстории. — Только, чур, на этот раз у меня крылья. Антон улыбается — и лезет за поцелуем.