would it be enough if i could never give you peace

— Нил. У тебя все еще идет кровь, — говорит Эндрю после всего случившегося.  В канун Нового года до полуночи остается двенадцать минут, Эндрю пробыл дома семьдесят два часа, а Нил провел в ванне всего одну минуту, прежде чем тоже заметил это. На внутренней стороне его боксеров кровь. Груда одежды, остатки и Нил Джостен лежат у ног Эндрю на кафеле в ванной, и Эндрю ничего не делает, только стоит рядом с ними, уставившись на остатки, на остатки. Остатки— — Ничего не болит, — говорит Нил откуда-то так издалека, что кажется, будто он тонет. Эндрю раздел его, велел остаться, убрал всю кровь, грязь и ужасную человечность, прилипшую к его коже, и оставил гнить на плитке в ванной. Но все бремя в мире внезапно навалилось на него, его тяжесть впивается в кости под всеми кровоточащими шрамами, и Нил хватается за край ванны, чтобы все не развалилось. Вода чуть теплая. Его тело болит, но по-другому. Эндрю тоже остался, но осталось и кое-что еще. Остатки от— — Нил, — говорит Эндрю тихо и уверенно, так тихо для ванной Ваймака, что это причиняет боль. Их тренер — кто-то, кто за дверью, прячет все ножи, чтобы Нил не мог снова попытаться порезать себе лицо, а Эндрю застрял здесь с ним, промывая его раны и наблюдая, как он неподвижно сидит в ванне. Вода становится розовой. Эндрю очень неподвижен. Нил моргает. — Ничего не болит. Кровь старая, — снова говорит он Эндрю, все еще глядящего на окровавленное нижнее белье Нила и находящего среди этого остатки чего-то еще. Его грудь болит от ужасного уничижения от всего этого, и Нил думает, что Эндрю все равно об этом знает. Он смотрит на Нила сверху вниз с того места, где стоит в центре ванной. Все в нем пустое. — Тебя нужно осмотреть. Нил смотрит в ответ пустыми, жесткими и темными глазами. — Нет, — говорит он, позволяя своему голосу заразить себя чем-то более холодным, чем того желает остальная часть его тела, и отвечает Эндрю окончательно: — Мне не нужен психиатр. Мне не нужна больница. Я не хочу, чтобы ты так на меня смотрел. — Тебе нужно гораздо больше, чем это, Кролик, — говорит ему Эндрю, и… Нил не знает, когда это произошло, но он моргает, и внезапно Эндрю оказывается в воде вместе с ним. На нем все еще вся его одежда, обувь, ножи, потому что, возможно, снимать все казалось излишним, бессмысленным.  Вода хлюпает при движениях Эндрю, внезапная резкость создает волны вокруг плитки, вода с розовым оттенком просачивается во все щели ванной в квартире Ваймака, как будто она никогда, черт возьми, не уйдет. Нил моргает, глядя на Эндрю, а Эндрю смотрит, смотрит и смотрит на него в ответ, изо всех сил пытаясь понять человека, который сидит перед ним. Вся одежда Эндрю промокла насквозь, отягощая его точно так же, как и Нила, обнаженного, на котором нет ничего, кроме шрамов на коже. Но это — то уродливое, ужасное дежавю, которое исчезает в воде, чтобы Эндрю мог увидеть, почувствовать, — не должно и не имеет значения, и поэтому он говорит ему: — Ноябрь вообще ничего не значил для тебя, так почему это должно что-то значить для меня? Он за гранью того, что чувствовал в Эверморе, на том обжигающе черном песчаном пляже в Калифорнии, в подвале дома своего детства в Балтиморе. Липкие простыни, липкие липучки, липкие волосы окрашиваются на глазах, чужой липкой спермой в трусах. Все это было так забавно, ужасно и бесконечно бессмысленно. Концепция уничтожения всей боли только потому, что ты позволяешь кому-то причинять тебе боль, пока это не прекратится. Эндрю не соглашается так, как Нил и предполагал. Поверхность обрывается, вода повсюду, Эндрю одной рукой сжимает пальцами подбородок Нила, и они остаются там. — Я не был никем, — говорит он тихим голосом, пальцы побелели. — Ты другой. Голос Нила не дрогнул. — Потому что это не одно и то же. Каким-то образом он также знает, что Эндрю ему не верит. — Лжец, — огрызается Эндрю. Глаза Нила не отрываются от него, когда он говорит ему — ужасно, конкретно, неоспоримо: — Я позволил этому случиться. — Ты сказал "да"? — Говорит Эндрю, его дыхание касается губ Нила. Не убирая руку с челюсти Нила, Эндрю использует другую, чтобы указать на нижнее белье, на котором все еще видны всё уничтожение Нила, его шрамы, которые останутся с ним, но по-другому. Эндрю не понимает его.  Нил пытается снова: — Нет, но… — Так прекрати это. Прекрати болтать, — говорит он. Руки Эндрю теперь на его щеках, прикосновение такое заземляющее, такое ощутимое, как будто он не может по-другому утешиться тем, что Нил все еще здесь, прямо перед ним. — Перестань оправдывать это. Это никогда не будет твоей виной, так что заткнись. Он этого не делает. Вместо этого он произносит в ответ слоги имени Эндрю. Ему нужно, чтобы Эндрю замолчал. Нил снова произносит: — Я ничего не говорил. Это моя вина. Я знаю это, и я в порядке. Я в порядке, так что не надо… — Ты ничего не сделал, — шепчет Эндрю. Нил моргает, долго смотрит на Эндрю, ему невероятно трудно придать всему этому смысл. Ничего, ничего, ничего. Нил солгал там, и Рико… Солгал вместе с ним. Он прижал их рты друг к другу, прикусил губы Нила до крови, засунул язык так глубоко в горло, что Нил давился слюной. Рико был на вкус, как гниющее мясо мясника и металл. Его рот обжигал каждый дюйм кожи Нила, пока она не обуглилась ужасающими кусками, из которых сочились кровь и гной, распадаясь, как человеческие клочья каштановых волос и кислотный отбеливатель в ванной, отличной от его собственной. Но Рико быстро наскучило. Возможно, Нилу тоже. Это была другая боль, но терпимая. Есть похороненные, погрязшие части его собственной картографии, которые десятилетиями складывались воедино, чтобы сделать Нила тем, кто он есть, и эти две ужасные недели не должны были иметь большого значения в галактике боли, которую он был обречен пережить. Итак, Нил решил, что они не имеют значения. Все стало таким же терпимым, это не стоило крика. Та кровать существовала в безразличной вселенной, состоящей из все тех же обломков, для которых Нил был достаточно испорчен, чтобы привыкнуть, но это не причиняло боли, потому что он позволял причинять боль. Вся боль все еще где-то там, опустошенная среди погрязшей вселенной, которую Нил не заботиться признать, прячась там, как нерешаемый парадокс, уравнение, которому не хватает милосердия исчезнуть, но там лежит и Нил Джостен, бросающий вызов всему, разделяющий агонию на части и позволяющий ей умереть, потому что он сказал так. Итак… — Я позволил ему, — говорит Нил Эндрю, легко, легко, легко. Это ничего, это все, это был самый простой выбор, который ему когда-либо приходилось делать, настолько простой, что он не был единственным, и все оскорбления были милостивыми, необходимыми. — Я не сопротивлялся, я не останавливал его. Я ничего не делал, только лежал там, потому что он сказал, что если я этого не сделаю, он заставит Пруста... Эндрю не дает ему закончить. Он не из тех, кто любит пощаду. — Он изнасиловал тебя, — говорит Эндрю, кусочки головоломки встают на свои места и сотрясают землю. — Он изнасиловал тебя вместо меня. Это все еще не вопрос, когда он произносит это во второй раз, но Нил все равно отвечает, поправляя его, говоря Эндрю, что он неправ, что он неправильно понимает— — Я позволил ему. — Он раскладывает все это, как игральные карты, как алгебраические формулы, как мозговое вещество, чтобы Эндрю разобрал его на части и подержал в руках, чтобы все это имело смысл для него так же, как для Нила. — Я сделал выбор, чтобы обезопасить тебя. Эндрю видит это по-другому. Он крепко держит Нила, впиваясь ногтями в кожу Нила и причиняя боль. Швы у Нила не разошлись, но они снова кровоточат, все ниже и ниже по бледным кончикам пальцев Эндрю. Эндрю замечает это и не отпускает. — Ты этого не делал. Тебя изнасиловали, — повторяет он снова, как будто Нил глупый ребенок и ни хрена не может понять серьезности всего этого. — Он дал тебе иллюзию выбора. Это не делает ситуацию такой, какая она есть. Ты ничего не позволял ему делать. Он забрал это у тебя. Нил собирается что-то сказать в ответ, но Эндрю притягивает его лицо ближе. В его глазах мед, тлеющие угли и ненависть, и Нил не может заставить себя волноваться. Шепот Эндрю, холодный и глухой, когда он говорит: — Но ты… ты все еще такой чертовски наивный. Никогда не обвиняй меня в том, что я стал причиной твоего мученичества. Тебе не следовало отправляться в Эвермор ради меня. И, возможно, Нил тоже ненавидит Эндрю. Он ненавидел бесчувственность Эндрю по отношению ко всему, что с ним делали, гнойный психоз во всех бесконечных хитросплетениях чужой защиты, но теперь Нил понимает это, и, возможно, от этого ему тоже становится плохо, все равно. — Если я должен продолжать делать свой собственный выбор, — говорит он в ответ. — Я выбираю тебя, Эндрю. Каждый гребаный раз. Я должен. Нил Джостен не знал, как жить для кого-то другого, пока не узнал. Чувство погружения в это было безумием, которое он никогда не имел возможности понимать, познавать, но за то время, когда он не наблюдал, за всеми их промежуточными, личными правдами пристальным взглядом, все изменилось. Все это происходило так медленно, что Нил до сих пор не осознавал всей глубины происходящего, сидя напротив того, ради защиты кого он отдал бы свою жизнь. Это другой вид агонии, только потому, что это не так. Эндрю превратился в твердую землю, застрявшую у него под ногтями, спрятавшуюся между его плотью, как сотни шрамов, которые обрекают его на разрушение. Он превратился в неровное, удушающее тепло, напротив которого Нил сидит в ванне, и, может быть, Эндрю сможет встать и уйти из их незначительной аномалии пространства, времени и места, которое они создали в этой гребаной ванной вместе, но Нил не сможет. — Мне позволено хотеть спасти тебя, — говорит Нил, нуждаясь в Эндрю больше, чем Эндрю способен быть нужным, больше, чем Эндрю когда-либо обещал, и— — за это Эндрю убьет его. Нил знает это. Это написано у него на лице, ужасная агония в его глазах, гнев, который становится все краснее и краснее, заставляя его легкие дрожать, перехватывая дыхание. Все это безразличие вытекло из его костей, все осторожные неприязненные чувства Эндрю просачиваются через канализацию куда-то в городские трубопроводы, и Нил надеется, что они исчезнут сами собой. Эндрю называет свою апатию своим же именем, но не сейчас, не тогда, когда дело касается Нила. И вот, когда он говорит, что-то прорывается в его голосе, что-то значительное, что-то, что не могло оставаться так тщательно похороненным. Эндрю шепотом произносит свои слова: — Тебе — нет. Я никогда не просил тебя об этом, и поскольку ты такой чертовски тупой, я должен объяснить это по буквам. Либо да, либо нет, и я говорю тебе "нет". Нил в точности повторяет за ним, наклоняясь ближе, чтобы Эндрю мог чувствовать дыхание Нила на своих губах, когда он говорит. Он игнорирует боль в теле от хватки Эндрю и шепчет в ответ: — С чего ты взял, что мне есть дело до того, за кого, по твоим словам, я могу бороться? Эндрю тоже не отступает. — Всю свою жизнь ты выживал таким образом, и я не позволю твоей глупости спасти то, что спасти невозможно. Нил говорит: — Это не глупость, если это ты. — Это выходит за рамки этого, Кролик, — говорит ему Эндрю, предупреждая Нила уйти и похоронить все под руинами, которые Эндрю сделал бы из них, если бы мог. Нил понимает, что Эндрю в отчаянии, что он должен сдаться и позволить этому... этому, что бы это ни было, закончиться, умереть и сгнить прежде, чем Нил покончит с собой из-за этого… Но, несмотря ни на что, Нил не сделает этого, он не сможет. — Эндрю, ты бы умер за кого угодно, только не за себя. Ты такой же мученик, как и я. Почему ты можешь обещать защитить меня, но не позволяешь мне делать то же самое? Нилу не нужен был ответ на этот вопрос, но Эндрю дает ему его. Он убирает руку от щеки Нила только для того, чтобы провести ею между рукавами куртки, проводя пальцами вверх и вниз по форме ножей, которые Нил видит через мокрую ткань. Он снимает лезвия, и сквозь воду в ванне Нил видит его изуродованную кожу, тысячекратно залитую кровью в наказание за все те обещания, которые Эндрю не смог сдержать. Он тихо ломается. Эндрю прижимает острие своего ножа к коже Нила прямо под подбородком, вонзаясь в плоть, но недостаточно, не до конца. — Потому что я говорю "нет", — Эндрю говорит тихо, его голос хриплый, опасный и отчаянный. Его дыхание напряженное, слишком быстрое, слишком быстрое, слишком быстрое. Нож не дрожит. — Я не твой ответ. Я не cмогу дать тебе спокойствия. Нил не колеблется. Его взгляд тверд, голос не дрожит, и хотя Эндрю выглядит так, будто он мог бы развалиться на сотни несокрушимых кусочков в том же окровавленном покаянии, Нил ему этого не позволит. Он говорит ему: — Я не хочу спокойствия. Я хочу тебя. Это никогда не будет тем, чего мы заслуживаем, но этого может быть достаточно. Этого достаточно. Обмен одной жизни на другую — это то, чего не должно было случиться, но они Лисы, они Нил и Эндрю, и это карты, которые им раздали. Они делают невозможный выбор, который вовсе не является выбором, и, осуждая себя за свои обещания, в результате они причинят боль друг другу. Они лицемеры и лжецы, и Нил распутал бы целый континуум, чтобы дать Эндрю утешение, которое ему причиталось, и Эндрю позволил бы Вселенной сломать себе шею, если бы это означало, что Нилу не нужно было уничтожать себя таким образом. Они созданы для этого, друг для друга. Если Нил и не знал ни одной гребаной вещи в этой суровой, безразличной вселенной, то он знал это. Возможно, Эндрю тоже знает. Они найдут друг друга в грязи земли, уничтожая себя в куче собственных тел, и, после всего, они останутся там. Нил смотрит на него и не останавливается. — Теперь ты не ничто, не так ли? Скажи мне, что ты чувствуешь. Хватка Эндрю на ноже ослабевает, и Нил — Нил понимает. Эндрю — нечто вроде свертка, собранного из всех этих вселенных и всех этих бесконечностей, который не должен был оказаться здесь, но оказался: желая, несмотря на то, что ничего не хотел. И вместе с этим возникает потребность притягиваться друг к другу, как крошечные солнца и спутники, выходящие на орбиту, потому что необъяснимо, невозможно было представить, что они умрут, если этого не сделают. Любая другая агония несущественна. Нил знает, что за неимением ничего лучшего Эндрю обещает ему: — Я хочу убить тебя. И по той же причине Нил спрашивает: — Я причиняю тебе боль? Они снова слишком долго сидят там, в пустоте, желая, чтобы другой сдался, встал, ушел, и впервые, кажется, оба понимают, что не могут. Они застряли здесь, друг с другом, вода в их ванне становится розовой, белье Нила валяется на полу, как старые кучи пыли и костей, и, может быть, они будут гнить вместе, может быть, они захотят. Они не заслуживают этого, но они заслуживают друг друга.  Нил чувствовал себя в безопасности с Эндрю, заставляя его чувствовать унизительное, ужасающее "это", потому что он был удовлетворен, зная, что Эндрю вообще ничего не захочет чувствовать, когда прошлое Нила наконец придет за ним. Но Эндрю, таким ужасно мучительным образом, бросил вызов тому, за что его принимали люди. Нил недооценил его. Эндрю говорит: — Кажется, ты никогда не остановишься. Но Эндрю тоже недооценил Нила. Точно так же Нил бросил вызов тому, кем Эндрю считал себя, и слишком поздно он понял, что тот, на кого он себя обрек, обрек Эндрю в ответ. И теперь Эндрю застрял, сидя со всей своей одеждой в чужой крови, и ужасное чувство падения — желания, позволения — является синонимом вручения Нилу пистолета, нацеленного в его собственное сердце, предполагает Нил, и— — Нилу все равно. Эндрю может ненавидеть, и еще раз ненавидеть, и еще раз ненавидеть его за это — убейте его, если понадобится, — но Нил не является чем-то вроде несбыточных мечт, дежавю или условных-безусловных обещаний, за которые Эндрю держался, пока его руки не были окровавлены, деформированы и не обнажились кости. Эндрю постоянно возвращается к нему, и Нил знает, что это пугает его. Тот, на кого Эндрю обрек себя, невероятно, бесконечно хочет быть, а Эндрю не создан для этого. Нил наблюдает, как он разваливается на части и падает при мысли о том, что кто-то нуждается в нем для чего-то другого, кроме того, что он когда-либо мог им пообещать, и это ломает его. Эндрю тысячу раз обрекал себя на то, чтобы быть нужным, но он никогда не знал, каково это — быть желанным, и все же Нил не может перестать показывать это. На этот раз Нил двигается первым. Он осторожно поднимает руку к руке Эндрю, обхватывая пальцами ту же рукоять. Ладонь Эндрю не перестает дрожать, нож все еще прижимается к шее Нила, но когда он опускает его, Эндрю позволяет ему.  — Перестань так дышать, — говорит ему Нил. Эндрю огрызается: — Не указывай мне, что делать. Но Нил игнорирует его. Отдаленно нож выскальзывает из их рук, опускаясь на дно ванны. — Я ни о чем не жалею, — говорит Нил, и это еще одна истина, отданная даром, только чтобы Эндрю держал её в своих испуганных ладонях и лежал рядом в воде. Он встречается взглядом с Нилом, дыша целенаправленно, осторожно, когда Нил продолжает: — Я бы снова отправился в Эвермор, если бы это означало обеспечить твою безопасность. Я поверю тебе, если ты скажешь, что в том, что со мной сделали, не было моей вины, но ты должен поверить мне, когда я скажу, что это тоже не твоя вина. Поэтому, если ты хочешь убить меня, убей, но ты сам нарушишь наше обещание. Это сделает тебя лжецом, Эндрю. Эндрю молчит, пока говорит: — Я ненавижу тебя, Кролик. — Ага, — соглашается Нил. — Скажи мне, что еще ты чувствуешь. Снова проходит бесконечность, прежде чем он просто отвечает: — Я хочу тебя. — Ты хочешь меня как? — Нил вынужден спросить. Эндрю вынимает руки из воды и снова прикладывает их к щекам Нила, только на этот раз прикосновение мягкое, безболезненное. Пропитанная водой ткань трется о его кожу, но ни один из них не обращает на это внимания. Эндрю касается синяков, расцветающих акварельными следами на подбородке Нила, его скулах, и не отпускает, когда говорит Нилу: — Я просто хочу тебя. Сейчас полночь. Фейерверк взрывается в далеком небе в темноте, озаряя звезды и космическое пространство искрами, красками и жизнью. Все это вибрирует, громко и повсюду, просачиваясь через крошечное окошко в верхней части стены, заливая своим светом пространство ванной. Он падает на рубашку Эндрю, его мокрые волосы, влажную кожу Нила. Где-то они разорвут себя на части во имя существования друг друга, и где-то их дьяволы вылезут из могил, чтобы убить их снова, и где-то им придется покинуть эту ванну и сражаться с массивами, о которых люди, в отличие от них, никогда не имели несчастья узнать. Но сегодня вечером они игнорируют все. Вселенная существует для всех остальных, но этот незначительный момент в континууме — для них. Они сидят неподвижно, лицо Нила в руках Эндрю, его сердце бьется в кончиках пальцев на щеке Нила. Они могли бы поцеловаться, но не будут. Не сейчас, не так, пока нет. Но есть утешение и в том, что они могли бы. Пока что Нил шепчет: — Это не эмоция. Эндрю, вечный лжец — по крайней мере, когда дело доходит до этого, — шепчет в ответ: — У меня их нет. — А еще ты ничего не хочешь, — указывает Нил. — Не хочу, — соглашается Эндрю. — Это нас не спасет. Мы все равно будем ужасно заебаны. Я все равно буду ненавидеть тебя за то, что ты не ненавидишь меня настолько, чтобы отпустить, а ты все равно будешь ненавидеть меня за то, что я не хочу, чтобы меня спасли. Мы все равно будем никем. У нас все равно никогда не будет спокойствия. Но этого может быть достаточно. — Хорошо, — обещает Нил. Они не являются ответами друг друга, но они есть.