Репейное чудо

Антон.

Кудрявый паренёк лет шестнадцати, пробираясь сквозь высокую и ещё влажную от утренней росы траву, ступил на скрипучую дощетчатую платформу и облегченно выдохнул. Подошёл к скамейке, поставил большой чемодан и бросил на него потёртую временем тёмно-синюю куртку. Отряхнул брюки от крупных водяных капель и колючек репейника, присел и стал ждать поезд. От солнечных лучей водяные шарики на широких травинках переливались малиновыми, золотыми и синими огоньками. Ждал он долго и терпеливо. Огоньки в траве давно погасли, пришёл безоблачный июльский полдень. Станционный домик стоял среди лопухов и высокой овсяницы, он был небольшой, светло-коричневый, с белыми кружевными карнизами. На коньке крыши весело торчал жестяной петух. Он будто высматривал, не спешит ли сюда из-за дальних лесов какой-нибудь поезд, но поезда здесь появлялись редко: станция располагалась не на главной дороге, а на боковой ветке. Антон сильно зажмурился и проморгался пару раз, из-за летней жары и духоты его начало клонить в сон, он резко помотал головой, покрутил шеей, дабы размяться и не задремать на неудобной деревянной скамье. У крыльца в палисаднике стояла гипсовая скульптура: мальчик и жеребёнок, низенький постамент скрывался в траве, и можно было подумать, что мальчик с жеребёнком стоят прямо на земле, будто они играли на соседнем лугу и на минутку забежали на станцию взглянуть на круглые часы, не пора ли обедать. Мальчик правой рукой обнял жеребёнка за шею и чуть нагнулся, словно хотел что-то ему на ухо прошептать. Жеребёнок стоял смирно, одна в каждой жилке его звенело нетерпение, он будто говорил: «я тебя люблю и слушаюсь, но давай поскорее перестанем шептаться и пойдём ещё поскачем». Так по-крайней мере казалось пассажиру, усевшемуся на неудобной скамье. Ему нравились гипсовые мальчик и жеребёнок, чем-то похожие друг на друга – оба тонконогие, маленькие и, конечно, весёлые, – он смотрел на них, как на товарищей. И даже немного им завидовал, но всё-таки они были ненастоящие. Дверь в домик была открыта, в маленьком станционном зале громыхала пожилая уборщица, длинные седые волосы спрятаны под платок, длинная тёмно-синяя форма скрывала бесформенное тело, женщина протирала окна тряпкой и бормотала что-то неразборчивое себе под нос. За домиком поднимался зелёный солнечный бугор с редкими и очень прямыми берёзами, за которыми виднелись крыши и антенны дачного посёлка. Ещё дальше темнел сосновый лес, он огибал станцию с трёх сторон, а на юге, за рельсовой линией, уходили к реке светлые луга и кустарники. С каждым часом на молчаливой станции становилось только жарче, парень слышал громыхание вёдер уборщицы, пахло смолой и гудроном от разогретых шпал, из-за бугра пришёл серый клочкастый пёс, ростом примерно с козу, у него были полустоячие уши, толстые лапы и озабоченная морда. Он сунулся было в дверь домика, но увидел уборщицу и неловко попятился, поджав похожий на веер хвост. Улизнув от двери, пёс принял независимый вид и деловито оглянулся, заметив наблюдающего и хихикающего с этой картины Антона. С минуту они разглядывали друг друга с любопытством и чуть настороженно. Потом пёс медленно двинулся к мальчику и остановился в трёх шагах. — Чего тебе? — Спросил пса Антон, произнося это не сердито, а больше с неловкостью, как говорят с маленькими детьми, когда не умеют с ними обращаться и боятся обидеть. Пёс нерешительно махнул хвостом и склонил морду набок, с интересом рассматривая на недоумённого зеленоглазого паренька на скамейке. Антон чуть улыбнулся, щёлкнул замком чемодана и поднял крышку, пёс сделал ещё один неуверенный шаг, торопливо сел, и совсем по-человечески моргнул, парень вынул газетный свёрток с дорожным запасом, это были два ломтика хлеба, а между ними – котлета. Хвост пса завертелся не хуже пропеллера, с пушистых одуванчиков стайками взлетели семена-парашютики и осели у парня на брюках, Антон засмеялся, разломил котлету и бросил половину псу. Антон подумал, что кусок моментально исчезнет в собачьей пасти, но пёс, получив угощение, перестал вертеть хвостом, лёг и начал жевать котлету, деликатно придерживая лапой, при этом поглядывал на мальчика благородно и хитровато. Другую половину котлеты он съел сам. Потом они поделили хлеб, он был не такой вкусный, как котлета, но пёс охотно сжевал весь кусок и выразительно посмотрел на мальчика: «Нет ли ещё?» — Всё, — Антон развёл руками, показывая, что больше ничего у него нет. Пёс глазами показал на газету: «А это?» — Это же просто бумага. Видишь? — Парень повертел перед ним смятый газетный лист. Пёс не прочь был пожевать и бумагу, пропитанную таким вкусным котлетным запахом, но Антон его не понял, он скомкал газету и оглянулся, куда бы кинуть. Кругом было чисто, в траве палисадника и на дорожке он не приметил ни окурков, ни бумажных клочком, к тому же сердитое побрякивание вёдер напоминало, что мусорить на станции не следует. Уборщица уже вымыла пол внутри домика и теперь драила крыльцо, Антон привстал со скамейки и подошёл к ступеням. — Скажите, пожалуйста, куда можно бросить бумагу? Уборщица выпрямилась и взглянула с высоты, она сделала вид, что лишь сию секунду заметила мальчика, хотя давно украдкой наблюдала за ним, она знала, что от мальчишек добра не бывает. Бывают лишь вытоптанные клумбы, шум, беспорядок, а то и окурки по углам. Она привыкла обходиться с этим народом сурово. Но сейчас привычка боролась в ней с симпатией к незнакомому парнишке – спокойному, со скромной улыбкой, непохожему на скандальных поселковых пацанов. Наконец она снисходительно сказала: — Если уж порядок любишь, снеси вон туда, за угол, там мусорный ящик есть. — Спасибо, — кивнул Антон и неторопливо зашагал по тропинке, протоптанной вдоль кирпичного фундамент, пёс неодобрительно взглянул на уборщицу и пошёл вслед за Антоном, они свернули за угол. Уборщица посмотрела мальчику вслед: «Ишь, какой, – думала она со скрытым удовольствием, – не хулиганистый, воспитанный парнишка». Потом она взглянула на скамейку, где парень оставил свои вещи, курточка сползла со спинки и свалилась в траву, женщина вытерла о подол руки, спустилась с крыльца и подняла куртку – старенькую, с прожжённым рукавом. «Из лагеря возвращается, — подумала она, – чего же он один-то? Самостоятельный…» К большому огорчению пса, парень выбросил вкусную газету в побеленный дощатый ящик и хлопнул крышкой. Пёс вздохнул и сел. — Чего вздыхаешь? — Спросил Антон. — У тебя тоже неприятности? — Пёс замахал хвостом, он как бы говорил: «Неприятность – чушь. Если хочешь, я готов быть весёлым». — А ты забавный, — усмехнулся парень, – ушастый, хвостатый, блохастый. — Пёс наклонил набок морду, одну ухо встало у него торчком, а другое совсем упало и закрыло глаз. Антон рассмеялся. — Чучело репейное, как тебя зовут? — «Ушастый и блохастый» вдруг подскочил и припал на передние лапы, отчаянно махая хвостом, приглашая парня поиграть. Морда у него стала дурашливая и озорная. Антон шлёпнул пса по косматому загривку: — Ты ляпа! Догоняй! Разинув большущую розовую пасть, пёс рванулся за ним, он тут же догнал подростка и постарался ухватить его за ногу, Антон споткнулся и полетел в упругие заросли репейника, чучело репейное вцепился в его штанину, обрадовано заурчав. Но при этом косился золотистыми глазами: «Тебе не больно? Ты не ушибся?» — Эй-эй! — Возмущенно прикрикнул Антон, — брысь со своими зубами! Не имеешь права! Смотри, что ты грызёшь! Мои заграничные штаны, на них твой портрет, а ты зубами… И действительно, задний карман брюк украшала кожаная заплатка с отпечатанной головой овчарки и буквами «Scarik». Это был знаменитый Шарик из польского фильма «четыре танкиста и собака». Но кудлатый станционный пёс не смотрел многосерийных телефильмов, и ему было всё равно. Он снова примерился, как бы сцапать паренька за штанину. — Ах, ты так?! Антон прыгнул к нему и хотел повалить в траву, но пёс увернулся и зигзагами бросился наутёк. — А ну стоять! — Крикнул псу вслед парень, вставая с колен, и бросился в погоню. Он и правда догнал пса, хотя и не сразу, хлопнув пса по кудлатой спине. – Ты опять ляпа! А ну, поймай. — И пёс бросился за ним, он понял, что такое игра в «ляпки». Наконец они оба выбились из сил. — Пойдём, — тяжело дыша, произнёс Антон, упираясь ладонями в колени, — вдруг у меня украли чемодан со скамейки? Тогда мы с тобой бросимся по следу и поймаем преступников. Согласен? Пёс был на всё согласен, они, неспеша, направились в станционный скверик, чемодан оказался на месте, куртка тоже. Да и кто мог их взять? На всей станции, кроме Антона было всего три человека: в глубине дворика дремал пожилой дежурный, в комнатке с квадратным окошечком шелестела журналом кассирша, а недалеко от крыльца чистила медный колокол уборщица. Она стояла на табурете и драила колокол тряпкой с белым порошком. Солнце отражалось в начищенной меди, как большая лучистая звезда. — Извините, – окликнул уборщицу парень, притягивая к себе пса за шею, — вы не знаете, как его зовут? — Этого-то зверя? — Спросила уборщица хмуро и пренебрежительно. — Да никак его не зовут, как его звать, если он бесхозяйный? Как хошь, так и зови, он на всё откликается, лишь бы кормили. — Значит, он ничей? — Уточняет Антон. — Может, и был чей, а сейчас не поймёшь. Ребятня притащила откуда-то, а в дом никто не пускает. Кусок кой-когда кинут, ну и всё. Кто Полканом кличет, кто Жучкой, кто Фантомасом, прости, Господи. — Спасибо. Ему хотело ещё что-то спросить, но он не решался. Псу было неуютно тут, рядом с сердитой женщиной, у которой в руках тяжёлая тряпка, он переступал передними лапами и нетерпеливо поглядывал на Антона: «Пойдём отсюда, а?» — Извините, что я вас отвлекаю, — всё же решился парень, — я только хотел спросить: если его здесь не будет, о нём никто не станет беспокоиться? — Да кому он нужен-то? — Махнула рукой женщина. — Видите ли, почему я спрашиваю, я хочу взять его к себе домой, если он правда ничей. — Такого-то? — Изумилась она, едва не выронив тряпку из рук, — да мать обоих вас из дому веником выгонит. — Что вы, никто не выгонит, значит, я могу его взять? — Да забирай на здоровье, такое сокровище… — Спасибо, — Антон потрепал пса по загривку и вернулся к скамейке. Пёс оказался добрый и весёлый, и когда парень понял, что эта ничья собака стала теперь его и не надо никогда с ней расставаться, все прошлые горести показались ему пустяками. Антон подвёл пса к своей скамейке. — Мы будем жить вместе. Понял? Ты меня не бросишь? — Пёс фыркнул и замотал головой: то ли семя одуванчика влетело ему в ноздри, то ли вопрос парня показался ему оскорбительным. — Молодец ты, умница, — потрепал Антон его по голове, — только как мы с тобой поедем в поезде? Подожди-ка… Антон достал из кармана складной ножик и расстегнул брючный ремешок. Ремешок был длинный и опоясывал тощенького паренька почти в два раза, Антон отрезал лишний конец, затем проколол в отрезанном куске несколько дырок, вытащил из другого кармана колечко медной проволоки, протянул её сквозь отверстия. — Ну-ка, давай голову, примерю ошейник. — Пёс отнесся к приглашению паренька без особого восторга, но не спорил, он терпеливо ждал, когда Антон закрепит у него на шее непонятную штуку. — Ну вот, — с удовлетворением произнёс Антон, — осматривая результат своего труда, — теперь ты не бродяга, а вполне законная собака, и ничего, что ты худой и кудлатый. Ты ещё станешь гладким и красивым, когда подрастёшь. Ты ведь ещё не взрослый, хоть и большой, ты почти щенок. — При последнем слове пёс поставил торчком оба уха и моргнул. — Щенок, — ласково повторил он. Пёс переступил передними лапами и усиленно замахал хвостом. Антон засмеялся: — Нравится? Я и буду звать тебя Ще-Нок, а когда вырастешь, «Ще» мы отбросим. — Антон достал из чемодана, из-под маек и рубашек старенькие кеды, выдернул из них шнурки, потом соединил шнурки узлом и один конец привязал к ошейнику. Поводок получился непрочным, но он и нужен был только для вида: пёс по имени «Ще-Нок» и без привязи не отходил от хозяина ни на шаг. — Пошли. — Они направились к кассе, и мальчик вежливо попросил молоденькую кассиршу, увлечённую журналом мод: — Скажите, пожалуйста, для собаки надо брать билет? — А как же! Если до города, один рубль. — Антон обрадовано подмигнул псу: денег хватало, теперь они оба станут пассажирами. Билет – это документ, это – доказательство, что Нок – в самом деле, его собака. Он взял пса за ошейник. — Пошли, товарищ пассажир. — И в этот момент Антон увидел у своей скамейки человека. Антон совсем не хотел с ним не встречаться, это был физрук лагеря Илья Андреевич, конечно, оказался он здесь неспроста. Физрук пока не видел парня, но всё равно нельзя было ни спрятаться, ни убежать. Убегается и прячется тот, кто виноват. Или тот, кто боится, а Антон знал, что не виноват, и не боялся. Правда, он испытал тоскливое чувство: смесь унылой тревоги и досады, но это был совсем не страх. Придерживая пса, Антон медленно подошёл к скамейке. — Ага-а, — растянуто протянул Илья Андреевич, — а то я смотрю: вещички здесь, а хозяина нет. Ну как? Набегался? — Я и не бегал, — хмуро ответил парень. — Ну… нагулялся, значит, — сказал физрук примирительно. — Я не гулял, я поехал домой, вы знаете. — Смотри-ка ты, домой! — Воскликнул Илья Андреевич почти весело. — Ладно, друг, кончай дурака валять. И давай топать в лагерь, а то к обеду не поспеем. Да не бойся, ничего тебе не будет, это я тебе по секрету могу сказать. — «Не будет»? — Удивился Антон. — Я и не боюсь, что «будет». Я просто решил уехать домой. — Обиделся. Антон закатил глаза. — А что? Человек не имеет права обижаться? — Человек…Если всякий будет на ерунду обижаться да из лагеря бегать, что тогда? — Во-первых, это не ерунда, во-вторых, я не убегал. Я сказал, что уйду, и ушёл. Начальник сам говорил: «Убирайся». — А ты и обрадовался! Мало ли что человек может сгоряча сказать! Может, ты хочешь, чтобы он у тебя прощения попросил? Антон задумался. — Нет, не хочу. Да он и не будет. — Слава Богу, догадался. Сам во всём виноват, а ещё выкаблучиваешься. — Я? Виноват? — Поражённо произнес Антон, едва не выпуская из рук ошейник Нока. Илья Андреевич вздохнул и сказал добродушно: — Ну, ладно, парень. Не будем спорить, кто виноват. Я про эту историю подробно и не знаю. Мне что нужно? Чтобы ты в лагерь вернулся. — Антон мотнул головой. — Не вернусь я. Теперь я уж совсем не могу, даже если бы и хотел. Видите, у меня собака. Куда её девать? В лагерь ведь не пустили бы… Ну-ка, лежать! — Антон ладонью нажал псу на загривок, и то неохотно лёг. Физрук с усмешкой спросил: — Где ты подобрал эту зверюгу? — Подарили. — Насупился парень. — Ну и подарочек. За версту видно, что он дурак и трус. — Мне и такой хорош, — сдержанно ответил Антон, не поддавшись на провокацию. Илья Андреевич недовольно щёлкнул языком. Пёс шевельнул хвостом, добродушно разинул розовую пасть и вопросительно глянул на подростка. Тот сделал шаг вперёд, словно хотел загородить собаку от чужого человека. — Выходит, ты променял весь лагерь на бродячего пса. — Антон на мгновение растерялся. — Да ничего я не менял…Ну и при чём здесь лагерь? Он без меня проживёт. А собака не проживёт. Мне её отдали, значит, я за неё отвечаю. — А за тебя отвечает коллектив лагеря. И администрация, — внушительно произнёс физрук. — И покидать лагерь ты не имеешь права. — А почему? — Потому что порядок должен быть. Вот пускай приедут родители, напишут заявление, что хотят забрать тебя, и тогда – до свидания. — Как же они приедут? Они не знают… — Напиши им. — Ага, «напиши», — хмыкнул Антон. — Да ладно тебе, — кисло сказал Илья Андреевич. — Ты много о себе воображаешь. Думаешь, будто кому-то нужны письма? Если хочешь, можешь и это отправить, оно у меня. Станислав Владимирович велел отдать. Хоть сейчас опускай в ящик, вот он висит. — Давайте, — оживился Антон. Физрук протянул ему помятый конверт. Антон сложил его пополам и сунул в карман. — Ну, а теперь поехали! — Илья Андреевич по-кошачьи шагнул к скамейке, левой рукой подхватил чемодан и куртку, а правой схватил Антона за локоть. В первую секунду парень замер от неожиданности: никогда в жизни ему не приходилось ещё испытывать на себе злую силу взрослого человека. В следующий миг Антон напрягся, чтобы рвануться со всей обидой и яростью. Но тут же почувствовал: напрасно. Пальцы физрука, сильные, загорелые, с белыми волосинками и короткими ногтями, охватили тонкую руку парня с каменной прочностью. И он отчётливо понял, что выхода нет. Сейчас этот человек в самом деле уведёт, утащит его отсюда, и никто не заступится. Если кто-нибудь и встретится по дороге, то поверит, конечно, взрослому, а не мальчишке, у которого сто грехов: сбежал из лагеря, не слушает старших… «Но это же неправда! Как вы смеете! Вы не имеете права!» – Антон хотел крикнуть эти слова, но помешали закипающие слёзы. Отчаянные слёзы готовы были прорваться вместо слов. Но в этот миг сзади раздался короткий хрипловато-горловой звук. Антон и Илья Андреевич разом обернулись. Пёс уже не лежал, он стоял на широко расставленных лапах. Это был совершенно незнакомый пёс – со вздыбленным загривком и глазами хищника. Верхняя губа у него некрасиво сморщилась и открыла очень белые зубы. Антон опомнился первым, и торопливым шёпотом произнёс: — Отпустите меня, он же бросится. — Пальцы словно оттаяли, стали мягкими и скользнули с локтя. Антон широко улыбнулся, с души словно камень спал. Он подошёл к псу и взял его за ошейник. — Нок, – сказал он, — ничего, Нок, спокойно, Нок… Пёс шевельнул хвостом, но по-прежнему неотрывно смотрел на Илью Андреевича, и шерсть на загривке не опускалась. Физрук медленно отступил на три шага и проговорил: — Бешенный. Вот напишут тебе в школу такую характеристику, что на всю жизнь запомнишь. — Он отступил ещё на несколько шагов, потом осторожно повернулся и зашагал прочь со станции, по тропинке к шоссе.

*

— Добрый день, Антон. — На скамейке сидел, улыбаясь, незнакомый мужчина. Если бы он просто сказал «добрый день», было бы не так удивительно. Когда на пустой станции встречаются два человека, неудобно смотреть друг на друга молча. Но незнакомец назвал парня по имени. И Антон встревожился, боясь новой опасности. — Здравствуйте, — настороженно произнёс он. Всё также улыбаясь, мужчина объяснил: — Ну, что ты удивился? Я прочитал твои анкетные данные на чемодане. Вон как у тебя опознавательный знак. — Действительно, к боковой стенке чемодана был приклеен бумажный квадратик с печатными буквами: «Антон Шастун, 4-ый отр». — Правда, я и не догадался, — облегчённо выдохнул Антон, он отпустил Нока и стал ногтями соскабливать с чемодана бумажку, Нок улёгся рядом со скамейкой и вопросительно поглядывал на нового хозяина. Антон украдкой посмотрел на незнакомца, тот сидел, неудобно согнув ноги и откинувшись на спинку скамьи. На коленях у него лежала замшевая куртка, а правым локтем он придерживал пузатый синий портфель. У незнакомца было длинное лицо, с круглыми складками у рта. Он улыбался, показывая ровные белые зубы. «Дон Кихот с портфелем», – пронеслось в голове Антона, подумал без насмешки. Дон Кихот (не этот, а настоящий, из книжки) ему нравился. А у этого «дон Кихота» ему понравилась улыбка, хотя она могла показаться некрасивой. — Из лагеря возвращаешься? — Спросил незнакомец. — Да, — выдохнул Антон, — возвращаюсь… — Любопытно. Неужели ты и красавца этого из лагеря везёшь? — Мужчина подбородком показал на Нока. — Нет. Я его здесь… Ну, в общем, его мне подарили. — А, понятно, славный пёс, главное, порода хорошая. Антон удивлённо посмотрел на него, тот опять улыбнулся и повторил: — Хорошая, типичная среднерусская дворняга. — Пускай, — отвечает парень с обидой в голосе, — мне породистая и не нужна, зато он верный. Улыбка с лица мужчина сошла, он нахмурился, становясь серьёзным: — Я не смеюсь, — пояснил он, — такие вот дворняги очень часто бывают умнее породистых псов. Я знаю одну девочку, у неё совершенно беспородная собака первое место заняла на областной выставке. За выучку. Я про них писал – про хозяйку и про собаку. — Вы писатель, да? — Ну почему писатель? Я журналист, в редакции работаю… — А…, — протянул Антон и вздохнул. — Почему «А»? В том смысле, что понятно, отчего я любопытен? Или жаль, что не писатель? — Что не писатель, — честно ответил Антон, – а то я хотел спросить. — Вот как, — хмыкает незнакомец, — а может быть, спросишь? Я кое-что в писательских делах понимаю. Или нельзя? — Да нет, можно. Я просто узнать хотел… — Антон осекается, обдумывая вопрос, передвинул чемодан и присел на него, глядя на журналиста, и наконец решается, — писатели про многое просто выдумывают, верно? Особенно фантастику или сказки. И никто над писателями не смеётся, не кричит, что они навыдумывали всякую чушь. А если какой-нибудь человек… ну, не писатель, а просто… Если он какие-нибудь истории просто для интереса начинает придумывать, его сразу дразнят, что он хвастун. Почему? Журналист задумчиво прищуривается, переваривая длинный монолог паренька, и медленно кивает. — Бывает, — ответил тот, — но тут наверно, ничего не поделаешь, просто не надо обращать внимания. Между прочим, над писателями тоже иногда смеются. Антон согласно кивнул, хотел ещё что-то сказать, повернулся и... шаткий чемоданчик опрокинулся под ним, и парень полетел в траву. Он тут же вскочил и рассмеялся. — Садись-ка на скамейку, — тут же посерьёзнел журналист, — а то раздавишь свой багаж да шею ещё свихнёшь. — Не свихну, — отмахнулся тот, — мне эта скамейка уже осточертела, я на ней с самого утра сижу. — Он поднял чемодан и снова уселся на него. — Ну и что? По-моему, очень удобно. Спинка удачно сделана и вообще... — Журналист повозился на скамейке, устраиваясь поудобнее. Антон торопливо проговорил: — Извините, я забыл сразу сказать. Там, кажется, где-то гвоздь торчит, можно брюки порвать. "Дон Кихот" поспешно приподнялся, ощупал под собой скамью. — Чёрт, действительно торчит, это было бы чрезвычайно досадно — порвать штаны, других у меня с собой нет. — У меня нитка с иголкой есть. Зашили бы. — Спасибо, утешил, — хмыкнул журналист. — А почему свои не зашьёшь? Вон у тебя внизу штанина распорота. — Да ну их! — Отмахнулся Антон. — Я их вообще снять хотел, да в чемодан не влазят... Я их надел, потому что через колючки надо было пробираться. На и зацепился там. — Где ты пробирался через колючки? Ты ведь из лагеря едешь. Антон, поняв, что оплошал, нахмурился: — Ну, извини, — поспешно сказал журналист, подняв ладони в капитулирующем жесте, — это опять профессиональная привычка. Командировочное настроение у меня. Когда я в командировке, то у всех обо всём спрашиваю. — Значит, вы в командировке? — Переспросил парень, потому что неловко было молчать. — Угу, — откликнулся журналист. Он вдруг внимательно посмотрел на Антона, наморщил лоб, будто решал что-то, и всё же спросил: — Можно я расскажу тебе маленькую историю? Ты не удивляйся. Понимаешь, мне очень интересно, что про эту историю скажет случайно встреченный человек. Ну, такой как ты. — Конечно, — улыбается Антон, почёсывая за ухом подошедшего к нему Нока. — А что за история? — Да простое в общем то дело.… Получили мы в редакции письмо. От одного гражданина. Пишет гражданин про председателя здешнего совхоза. Пишет, что председатель такой-сякой, с людьми не ладит, зазнаётся, обижает подчинённых. Совхозные машины для своих личных дел использует. Ребят из лагеря на совхозную стройку велел не пускать, когда они там хотели в порядке шефской помощи поработать… — Это, наверное, про наш лагерь, — протянул Антон, — здесь другого близко нет. — Наверно, про ваш.… А ещё этот председатель заставлял студентов дом для его родственника ремонтировать. Там студенческий строительный отряд работает, новый конный двор строят ребят, так вот целую бригаду из этого отряда послал он частный дом чинить. Ну и ещё кое-что понаписано.…В общем, приехал я в совхоз разбираться. Вопрос-то серьёзный. И действительно, вроде бы так оно всё и есть, как в письме. На первый взгляд. А если поглубже копнуть – то в письме сплошная чушь. Конечно, есть в совхозе люди, которым председатель не по вкусу: лодыри и прогульщики. Когда народ на поле не выходит, они на свой огород или на базар. И насчёт машин – чепуха. А насчёт ребят из лагеря, так он правильно сделал, что не разрешил. Нечего на этой стройке детям делать, так такие брёвна и шлакоблоки, что и студенты едва управляются А что касается ремонта дома, что это вообще стопроцентное враньё. Никакой он ему не родственник, а просто однофамилец, получил в прошлом году травму, не успел дом поправить. А студенты услышали эту историю и вызвались помочь. Их председатель и не заставлял. Вот так, брат.… Ну что? Антон смутился, не привык он обсуждать такие «взрослые» вопросы. — Ну так что, — ответил он с неловкостью. — Значит, всё в порядке. Да? Журналист шумно вздохнул и широко улыбнулся. — Вот и хорошо. Ну, ты молодец, честное слово. — Я… — растерялся Антон, — даже не понимаю, почему я молодец? Вы смеётесь почему-то… — Просто радуюсь, — журналист сложил руки в замок, укладывая на колени, — видишь ли, мне не везло сегодня с утра. Встретил двух давних знакомых одного за другим. У меня тут в округе знакомых полно, рассказал им эту историю, а они… Один жалеть меня начал: мол, зря съездил, писать-то не о чём. А другой тут же молоть начал: «знаем мы таких председателей, хоть и не подтвердилось ничего, а всё равно они такие…» И ни тот, ни другой не порадовался, что человек-то оказался хороший, этот председатель. А ты вот сказал самое главное: «Всё в порядке». Это здорово, что ты так сказал. Парень задумался. — Да, только знаете что? Получается, что человек, который письмо писал — плохой. «Дон Кихот» кивнул. — Правильно заметил, Антон. Только это и так было видно сразу. Ещё когда письмо не проверяли. — Почему? — Ну …это заметно. Злое письмо. И подписано как-то странно. Вроде бы и есть фамилия, а не разберёшь толком. На букву «С». И должность под фамилией написана странная: руководящий работник. Не нашёл я в совхозе этого «руководящего работника», хотя многим письмо показывал. — А, он, наверное, не хотел, чтобы его узнали, — предположил парень. — Наверно… — Отозвался журналист и задумался. А Антон сидел на чемодане, поглаживал Нока и незаметно разглядывал журналиста. Тот ему всё больше нравился. И не потому, что он с парнем разговаривал, как со взрослым. Это многие умеют. Антон не сумел бы объяснить словами, но почувствовал доброту незнакомого ему человека, словно ауру, окружающую журналиста. Эта была сдержанная доброта большого незнакомого человека, и в ней ощущались уверенность и твёрдость. А, может, Антону всё это показалось? Ведь буквально полчаса назад он пережил встречу с другим взрослым — сильным и недобрым. Эта встреча оставила горькое послевкусие и беспокойство. И сейчас парню необходимо, чтобы рядом оказался кто-нибудь добрый и умный. Тот, кто всё понимает. «Интересно, как его зовут»? — Антону было неудобно спрашивать незнакомца, и вдруг журналист поднял голову, встретившись глазами с Антоном, и сказал: — Кстати, зовут меня Павел Алексеевич Воля. Ты не думай, что я на знакомство напрашиваюсь. Просто неловко получается: я твоё имя знаю, а ты моё нет. — Необычная фамилия, — улыбнулся парень. — Это да, — кивнул журналист, — не такая распространённая, как, Иванов, например. В моём доме несколько Ивановых живут, да ещё и с одинаковыми инициалами. Бедная почтальонша замучилась путаться между ними. Однажды принесла моего соседу Иванову Александру письмо, в котором его поздравляли с серебряной свадьбой. А ему всего двадцать девять лет, — улыбнулся Павел. — Он тут же понял, что произошла ошибка, и сразу побежал к другому Иванову, дико извиняясь за вскрытое письмо. Постоянно казусные ситуации с этими письмами возникают… — Не думаю, что это специально, получается… — Отстранённо отзывается Антон, опуская глаза, мысочком кроссовка пиная древесный настил, — а вот если какой-нибудь человек нарочно чужое письмо распечатывает и читает, чтобы узнать что-нибудь про другого… — Парень поднимает глаза на журналиста, — это как называется? Это очень плохо? Или…не очень? Эмоции Павла Алексеевича тут же переменились на строгие и напряжённые, он выпрямился: — Вот вопрос. Ты же не маленький, Антон. Наверно, и сам знаешь. Тут уж, как ни крути, а называется это всегда одинаково – подлость…. — Он наблюдает, как парень взволнованно вскакивает с чемодана, едва не падая и пугая задремавшего около его ног Нока. — Ты чего вскочил? — Ну вот, — парень вскидывает руками, начиная сбивчиво говорить, — вот видите! Я ему так и сказал! — Кому? — Шеминову Станиславу Владимировичу. Начальнику лагеря…