Gemini

Эрен и Эрмина — так их звали. У них не было ни титула ни фамилии, только старый замок на берегу озера Анкуин, вросший в землю как истукан, слишком большой для них двоих. Окруженный полем алых маков, словно разлитая кровь отражалась по вечерами на водной глади, сливаясь с закатным пламенем. За полем шумела глухая чаща, на горизонте высились острые горные пики, укрытые ледяными покровами. Восточная окраина страны считалась глушью, до столицы было много миль к западу, их окружали лишь небольшие городки и селения, затерянные среди лесов и полей.К замку люди и вовсе не приближались, их называли проклятыми, называли нечистыми… боялись даже произносить имена. Говорили — они все слышат. Говорили — ростом они до неба, обликом страшнее кошмара. Говорили — их не различить взгляду. Сочиняли страшные сказки, лгали конечно безбожно. Люди всегда лгали — в основном сами себе. Они были почти одного роста — вот и все, что их роднило. Не были ни высокими, ни могучими, не с чего было казаться опасными. Но люди все равно их сторонились. Брат был красив, светел, как солнце — медовые кудри, дивный голос менестреля и руки тонкого мастера. Его золотые птицы казались настоящими, пели для него, словно живые. Только глаза его выдавали. Потусторонняя природа накладывала отпечаток на человеческое тело, искажая в нем что-то. Когда он хмурился, его глаза холодели и наполнялись пламенем, опаляя огнем, вымораживая душу горными ледяными ветрами. В них не было цвета — лишь тень стихии, неба и огня. Он был драконом и когда расправлял медно-золотые крылья, поднимаясь в небо, в мир приходила смерть, отражаясь черной тенью в зеркале полнолуния. Так говорили люди, сестра знала, что они не лгут, но все равно им не верила. В ее мире луной была она — он был ее солнцем, только с ним она ощущала себя живой. Только ради нее он спускался с далеких небес — хотя она тоже умела летать, вороном кружилась над замком, встречая рассвет, с которым он возвращался. В ней ничего не было от дракона, только глаза непривычного для людей разреза, немного раскосые, чем-то неуловимо напоминающие о змеях. Когда она призывала магию, в ее зрачках клубился вороний мрак и кровь струилась меж пальцев, сплетаясь в тайные руны. Кровь ее алых маков и черные перья, непроглядная тьма, казалось, насквозь пропитавшая все — волосы, руки, платье. Совсем непохожие, и — близнецы, как насмешка. Они носили одинаковые плащи, но кроме темной ткани их объединяло и другое. Она родилась на час раньше и считала себя старшей. Заботилась как могла — будто дракону нужна забота. А он всегда ее защищал — будто колдунье нужна защита. Она порой шипела, что его желание власти стремится в бесконечность, сжигая все на своем пути. Он иногда рычал, что она смеется над вечностью, сводя с ума даже его. Но они делили одно небо, от начала дней и до конца времен. Ничто не могло по настоящему их разделить. Больше пламени она любила его за бесстрастность, хоть кто-то здесь умел думать головой… люди не умели совершенно. Он говорил, что любит ее за силу. Что смертные слабы и ничтожны, что они не достойны ничего, кроме презрения. Дракона влекла тьма. И золото, конечно. Этим она его и обманула, Ольгейр Белогорная, вдовствующая королева Эльхары. Дракон был хитер, много хитрее смертных, но жажда в нем возобладала. Она обещала отдать ему все самоцветы Белого Утеса, если он поможет ей отогнать чужую армию от горных перевалов. Приехала тайно, скрыв лицо под маской, говорила ласково, как со старым другом. О них в народе всякое судачили… кто знает, как погиб ее муж. Кто знает, кто был отцом юного принца, мальчика с золотыми, словно солнце глазами. Как бы там ни было, все понимали одно — король Каэтар силен, его воины подступали все ближе к столице, сжигая предместья и люди бежали на север, даже сама королева укрылась где-то в глуши, под сенью святой обители. Как же они отчаялись, что пришли к дракону… сами предложили то, что прежде так отчаянно от него охраняли. Солгали также, как лгал людям он сам. Он улетел. И они напали. Четыре года шла война с Черноводьем, но о них все равно не забыли, решив одним махом избавиться от всякого зла. Люди всегда считали злом то, что не способны были понять. Припомнили и похищенную принцессу и грязные слухи о юном принце и все, что было и чего не было. Говорили, что война и вовсе началась из-за них. Будто они бы сами не нашли повода. Будто он вообще был им нужен. Их тоже вел маг, с ним пришли големы. И рыцари, целый отряд рыцарей, а еще больше всякого сброда, наемников, монахов, селян — все рвались изничтожить древнее зло. Эрмине о том донесли ее вороны, нашептали алые цветы в саду. Прославиться. Урвать свою долю — вот чего они на самом деле желали. И она заранее знала — ненадолго их сдержит. Замок плохо был защищен, дракона хранило его пламя и суеверный ужас перед черным колдовством. Но жадность даже страх в людях убила, старые обиды придали сил. Они оказались беспечны. «Где же ты, Эрен? Когда так мне нужен…» До гор было много миль непролазной чащи, она позвала дракона, но не дождалась ответа. Впервые он не мог защитить ее. И она делала все, что делал бы брат. Она заперла ворота, замкнула рунный круг. Отворила двери его мастерских, выпуская из подземелий его золотых зверей и странные подобия человеческих фигур. Она приказывала им — вместо него, но ее имя для них было также священно. Серебряные воины кланялись, улыбаясь бесстрастными, как у дракона лицами, шли в бой, прекрасные и жестокие, искусные куклы, несущие на клинках смерть. В их механических сердцах билось его пламя и в окружении созданных им стражей Эрмине казалось, что брат тоже был рядом с ней. Она призвала всю свою магию, разливая тьму по венам, поднимая старые кости. Мертвые кости и мертвые птицы, они были в небе и на земле, — она словно растворилась в своих заклятиях, была везде и нигде, глядя их глазами, их костяными лезвиями вонзала свою ярость в живые тела. Только сама в небо не поднялась, — ворону не выдохнуть пламя, не отразить стрелы. И все равно видела, как постепенно под ударами топоров падают ее стражи, кости рассыпаются, возвращаясь в прах, ядовитые маки сгорают под ливнем горящих арбалетных болтов. Что старый замок мог против королевской армии… У них и слуг почти не было, да и те разбежались. Их все равно потом перебили — свои же, за то, что служили злу. В замке они были не по своей воле. Все об этом знали, но их это не спасло. Сейчас она все бы отдала, чтобы брат был рядом. Но время тянулось и тянулось, минуты складывались в часы, а шум его крыльев так и не раздался в небе. Дракон не прилетел. Она была одна против старого мага, против всего войска, обезумевшего от пролитой крови. В горячке боя люди мало чем отличались от зверей. Может быть, они так ненавидели дракона за то, что он напоминал им о чудовищах, живущих в глубинах их собственных душ. Он был олицетворением ужаса и они не хотели видеть в нем то, чего не желали знать о себе. Люди бежали от собственных демонов, смеющихся им в лицо сквозь пламя драконьих глаз. Только она не оставила. Высокая девушка с золотыми косами, гордая, как дикий шиповник и светлая, словно майский полдень. Такая же светлая, как той весной, хотя прошло три года. Три года в древнем, холодном замке, среди боли и крови, среди драконьего пламени и черного колдовства его ведьмы-сестры. Говорили, что они обе безумны. Что дракон держит ее в подземелье, сковав золотой цепью и тайными заклятьями. Вот только даже окна своего она не запирала, в ее башне гулял свежий ветер и ключ от двери пылился на каминной полке. У нее единственной было дозволение носить оружие, только она могла выходить из замка — но никогда его не покидала, только с ним. Могла уйти, но осталась. Она одна сама сделала свой выбор. Тогда, когда он протянул ей руку, взглянул в глаза из-под черной тени плаща и она ушла с драконом, забыв обо всем, бросив нареченного у алтаря, ни разу не оглянувшись на прощание. И теперь принц пришел за ней, но в ее руках тоже был меч и она рассмеялась ему в лицо, презрительно, как нищему у церковной паперти. Он тоже был среди рыцарей, не посмел вернуться в Черноводье с позором. В шуме битвы было не разобрать слов. Кажется, он проклинал ее за предательство, но она единственная оказалась верна. Сражаться ее научил Эрен, привыкшие к пяльцам руки были слишком слабы для меча, но она все равно взяла его и теперь на черном клинке была кровь. Она и правда билась, со своим народом, который хотел отнять у нее все, что было ей дорого. Теперь она могла понять — каково это, быть для всех чудовищем. Эрмина даже ей не пожелала бы такой судьбы — но девушка сама приняла решение. Поддержала ее под локоть, когда она пошатнулась. Враги уже прорвались в замок, поступали к главному залу, в котором они укрылись, черная магия пила кровь, от усталости темнело в глазах. — Держитесь, госпожа. Я буду с вами. Она слабо улыбнулась, стараясь быть храброй, но колдунья знала — и сама все понимает. Им не выстоять. Сколько они еще продержатся — одни против всех, две женщины против толпы озверевших воинов. Они никогда не прощали тех, кто показывал, какими стоило бы им быть. Вот только они этого не умели. И ненавидели за эту насмешку вдвое. Она правда была храброй, такой же, как ее Орм. Почти такой же бесстрашной, как сам Эрен. И Эрмина вскользь подумала, — так вот почему он выбрал ее. Теперь она понимала — но об этом некогда было размышлять. И бояться было некогда — не их мечей, по крайней мере. Она звала дракона, но он не возвращался. И она даже думать не хотела, почему брат ее не слышит. Если бы он умер, она бы тоже умерла. И если ее не станет, ему не жить. Но прежде — никому. Он отомстит, даже если придется вернуться из-за Грани Предмирья. И она будет рядом. Как было всегда. Нужно было продержаться еще немного, пока последнее заклятие набирало силы, темное плетение разворачивалось паутиной над замком. Оставшиеся из поднятых мертвецов и серебряных стражей тут и там еще сражались, сдерживая натиск людей и грубых железных големов. Их было немного, Орм рычал, глухо и жутко, отгоняя самых смелых от двери. Смазанные ядом стрелы его не брали, он был стремительным, как призрак, в глазах горело болотным огнем тусклое пламя и когда кто-то из лучников все же попал, он лишь презрительно рявкнул, перекусывая на ходу древко и отбрасывая его в сторону. Боли он не ощущал, а яд был в его собственных клыках — всего лишь алхимия и немного фантазии, ничего более. Когда-то она у стен монастыря обменяла за серебряную монету серого, лопоухого щенка с толстыми лапами, смешного и неуклюжего, как они все. Щенок вырос и стал ее серебряным ангелом. Но люди шептались, что ведьма призвала настоящего демона из преисподней. Тем лучше, они сами себя запугивали, давая им шанс. Из зала вел тайный ход — почти до самого озера, Мелит оглянулась, когда пес дернул ее за рукав и Эрмина взмахнула рукой, указывая на камин. — Уходи, покуда есть время. Тебя они не тронут. «Ты для них не чужая» Других это не спасло. Но она была младшей сестрой королевы. Что он с ней сделал? Может быть — ничего. Люди говорили, что она околдована, но Эрмина не ощущала и тени магии. То, что связывало ее с драконом, было нитями, сплетенными из ее сердца. — Я его не предам! — упрямо крикнула она в ответ. Так громко, что принц тоже услышал. Он грязно выругался за дверью, Эрмина только вздохнула, усмехнувшись — не весело и не грустно, просто своим мыслям. — Глупая девочка… Она бы укрыла ее, если бы могла. Она была чиста, как речное золото. Наверно брат ее любил, по своему, как умел. Может быть, все же умел. Но было уже слишком поздно. Прежде, чем последнее слово вплелось в заклятие, принц выхватил у кого-то арбалет, распахнул двери и выпустил стрелу. Она не могла отвлечься, опустить руку, лишь с последней начерченной руной увидела, как девушка вдруг осела на пол, звонко вскрикнув, как птица. Магия иссякла, разлившись чернильной тьмой. Вдруг на мгновение стало абсолютно тихо, будто время остановилось, а потом земля разверзлась под их ногами, взметнувшись зеленоватым вихрем, черными перьями, острыми, как лезвия. Эрмина вложила в заклятие все свои силы и всю магию, дремлющую в колдовской земле. Едва успела подозвать пса и сама чуть не упала, судорожно схватившись за железный ошейник дрожащей от напряжения рукой. Голова кружилась, в глазах танцевали всполохи, и все же она успела. Последний удар достиг цели, вокруг туманом серебрился полог, прикрывая их, а за ним бушевал ад. Своды обрушились, рассыпаясь в обломки, в воздухе кружились лепестки алых маков и небеса рвались метелью, только вместо снега были вороны. Перевернувшиеся бочки пылали, алхимическое масло растеклось и выжившие тщетно пытались сбить ядовитый огонь, выли, как звери, плоть клочьями расползалась заживо. Большинство погибло, но она знала, что вскоре придут другие. Они не оставят их в покое, в замке было слишком много зла. Слишком много золота — но они говорили только об искуплении греха и защите людских душ. Так по их мнению звучало достойнее — не напоминало драконьей жажды. Нужно было уходить. И все же она задержалась — всего на несколько минут. Мелит лежала у порога, так и не выпустив клинка из рук. Она осталась верна до конца. Эрмина смотрела, как она умирает. Ее лицо было белым от боли, но она улыбалась и Эрмина знала, что девушка смотрит не на нее. Она бы правда отпустила — но ей это было не нужно. В свой последний миг она видела только его глаза. Ее ожерелье она подобрала, надела на шею Орма. Когда-то Эрен застегнул его на горле той, которая обещала отдать ему свою жизнь. И не обманула — единственная из ее племени. Ошейник остался ошейником и теперь его носил тот, кто был его также достоин. Она не хотела, чтобы его забрали люди. Чтобы касались тяжелой драгоценности, марая золото грязным тленом. Они бы лишь переплавили верность на свои презренные монеты, сливая благородный металл с дешевой медью. Люди всегда так поступали. Стены наполовину обвалились, от факелов занялись ткани, пламя смешалось с магией, все вокруг горело и воздух дрожал, наполнившись пылью и пеплом. От горечи было не продохнуть, она задыхалась, пробираясь на ощупь между оглушенных, обгоревших, окровавленных тел. Старый маг погиб первым, заклятие обрушилось на него своей сердцевиной, выпивая до основания. В его бесцветном лице ничего не было, даже боли — от его души ничего не осталось, тело привалилось к остову стены изломанной серой куклой. Принц выжил, но лежал под обломками, его ноги были придавлены камнем. Она хотела добить, не магией, так кинжалом, но пес успел первым. Он всегда знал, чего она желала — прежде, чем она успевала понять. Рванулся, вцепившись в горло, кровь брызнула под клыками гнилой брусникой. Эрмина впервые пожалела о своем желании. Он не заслужил легкой смерти. Но и жизни не заслужил. Что же. Пусть так. Она слишком устала. Орм вывел ее к чаще у подножья гор. Она долго шла, сама не зная куда, не было сил обернуться вороном. Поздняя осень расстилалась туманным лабиринтом, сколько хватало глаз. Небо было затянуто серыми тучами, она не видела ни солнца ни луны, не считала ни часов ни миль. Серебрились инеем стволы по ночам, днем голые ветви шумели на ветру, чернея могильными крестами на пустом небосклоне. Сколько она так блуждала, иногда засыпая прямо на земле. Холод не мог обжечь ее кожи, а боли она не замечала, будто промерзла насквозь, став ледяной и хрупкой, как снежный осколок. Пес шел за ней серым призраком, безмолвным и неслышным, на выпавшем ночью снегу его следы казались волчьими. Он не чувствовал холода вовсе — ее заклятия давно уже вросли в жилы и кости, сделав почти что големом. Собаки не живут долго. Но ее пес жил вечно — пока дышала она сама. Орм охотился, приносил ей зайцев. Она пила теплую кровь, не разжигая огня. Ни разу не поднялась в небо, словно ей отрезали крылья. Дракон был ее крылом и ее пламенем. Без него ей казалось, что время остановилось и она ходит по кругу, угодив в западню, будто сошла с ума. Может быть она так и не сумела выбраться из замка, иногда ей чудилось, что она бежит по пустым залам и бесконечным коридорам, не находя выхода, словно все двери и окна хаотично перепутались в ее голове. Она истратила слишком много чародейской силы. Может быть в ней самой больше не осталось ни единой искры. Но горизонте высились пики гор, к которым отправился Эрен, но она не могла приблизиться к их подножию, сколько бы ни стремилась. Там тоже ждала ловушка. Тяжелая железная стрела просвистела в воздухе, едва не угодив в цель, когда он приблизился. От второй он смог увернуться, она просвистела мимо, вскользь оцарапав крыло. А вот третья не промахнулась. Дракон в ярости обрушил на рыцарей огонь с неба, разметав конный строй, но было поздно. Он опустился, а скорее упал, крыло подломилось и огонь погас, когда он ударился о землю, из раны брызнула черная, дымящаяся кровь. Земля была стылой, как камень, пешие воины ощетинились копьями из-за окованных железом щитов. Это был момент, когда они могли ударить, навалиться скопом. Но замешкались на миг, а в следующий дракон исчез. Перед ними стоял человек, такой же, как они. Только глаза были бесконечно чужими, в зрачках отражалось нездешнее пламя. Эрен поднял голову, он был не так уж высок, но смотрел свысока, холодно, как на сорвавшихся с цепи собак. И произнес всего одно слово. — Прочь. В этой ипостаси дракон не мог выдыхать пламя, он даже руки на эфес меча не положил, но люди без раздумий подчинились короткому приказу, побросали оружие, шарахнувшись назад заполошной сворой. Хватило взгляда — никто не рискнул проверить, что он может сделать. В его глазах была смерть и они испугались ее сильнее, чем своего бесчестья. Трусость их и спасла. Дракон вновь обратился, неуловимо, как ртуть перетекая в истинную ипостась, не обращая больше внимания на людей, вырвал зубами раскалившийся осколок кованой стрелы, будто вовсе не чувствуя боли. Оттолкнулся от земли, тяжело взлетел, мельком взглянул сверху на суматошно мечущиеся в поисках укрытия силуэты, прищурился мстительно. И выдохнул пламя. Трусость никого и никогда не способна была спасти. От неумолимой стихии и вовсе не существовало спасения, поздно было метаться и умолять. Огонь не знает пощады, он бездушен и бесконечно жесток. Как и человеческая глупость. Он тоже не успел. Из-за раны не хватило сил, кровь то останавливалась, то снова начинала бежать. На полпути он снова сменил облик, чтобы не тратить магию. В предместьях была суматоха, арбалеты на городских башнях тоже взвели. Лететь было рискованно. Да и некуда спешить теперь. Когда он вернулся, замок уже догорал. От него остались руины, люди в страхе переломали и сожгли все, что сумели. Растащили подвалы, унесли золото, но бросили павших, не удосужившись даже утопить в озере тела. Повсюду виднелись кости, они горели вместе с замком, пока дождь не затушил угли и обугленные лица смотрели в небо. Из леса пришли волки, они подбирались все ближе, скользя серыми тенями в сумерках, а вороны кружились над ними, приветствуя пир. Эрен почувствовал, что среди них нет сестры. И лишь тогда побелевшие пальцы разжались, яростный огонь, застилавший глаза, отступил в глубину, вновь переплавившись в мертвенный, стылый холод. Старый волк заскулил и попятился, натолкнувшись на его взгляд, как на нож. Оскалился, поджав хвост, но напрасно. Дракон молча развернулся и ушел, скрыв лицо за плащом и растворившись во тьме. *** Он рассказал ей все потом, когда они сидели у огня, а тогда, в чаще, вихрем налетел со спины, сжав ее плечи так, что пронзило болью. — Эрмина! Его крик был как рев лесного пожара, даже в хрупкой человеческой ипостаси бушевало неудержимое пламя. Он обнимал ее крепко, как мог, чтобы только не переломать костей. Пачкая сажей, кровью и пеплом, но ей сейчас на все было наплевать. — Наконец-то я тебя отыскал. Я думал, что остался один, — глухо сказал он. Обычно его голос звенел металлом. Надменность из глаз отступила, сметенная лавиной тревоги и за бесстрастным лицом она видела терзавшую его боль, словно он на миг стал просто упрямым, дерзким мальчишкой, боящимся упустить в небо сорвавшуюся в ладони звезду. В то небо, в которое не подняться дракону. «Если тебя не станет, я сожгу этот мир дотла. Драконья страсть сильнее разума, ярость страшнее бездны. Лишь тебя я слышу. Ты — темная ночь, в которой пылает мой огонь, снежная тишина на вершинах гор». Эрмина излечила его рану, но ей казалось, что осколок стрелы засел где-то глубже. Потому что ощущала его в своей груди. Она молча гладила брата по щеке, его волосы совсем спутались, пальцы не могли расчесать золотые локоны. Теперь они казались седыми от пепла. — Я никогда тебя не брошу, Эрен. «Без тебя я замерзну на одиноких вершинах, без твоего пламени моя зима никогда не закончится, не взойдет солнце и не будет ничего, ни единого проблеска в этой проклятой безмолвной темноте». — Кто-нибудь еще выжил? — чуть погодя спросил он, когда они сидели у костра. Под драконьим дыханием пламя вспыхнуло, рассыпавшись искрами, мокрые сучья чадили и в горьком дыме Эрмина видела перед своими глазами обгоревшие стены замка. — Нет. — Мелит? — Она меня не послушалась. «Ты сам должен был велеть ей убраться», — хотела сказать она. Но понимала — девушка бы и его приказу не подчинилась. Впервые воспротивилась желанию дракона — даже его воле. Потому что единственная из людей чего-то стоила. Ей было бы жаль, если бы они умели жалеть. Эрен молчал. Он поманил к себе Орма, золотая змея скользнула в ладонь, будто живая. Пропустил сквозь пальцы, глядя в огонь. Все мальчишеское в нем напрочь растворилось, как облетает осенняя листва. Его взгляд был тяжелым, темным, как ночное небо. Эрмина видела в глубине его глаз биение пламени, древнее и страшное, далекие отголоски неумолимой стихии, но ей было спокойно. Впервые за эти дни она кажется вздохнула полной грудью, не задыхаясь от горечи пепла, пропитавшего легкие удушливой сухостью могил. Хоронить было некого — и не о ком теперь сожалеть. «Пока мы вместе, мы бессмертные». Дракон выдохнул и золотая лента в его пальцах растеклась, металл пролился на угли, шипя и застывая в костре неровными каплями. Они напоминали слезы. Может быть потому, что им самим не дано их лить. Они молчали, не о чем было говорить, да и ни к чему. Ночь опустилась на лес расшитым звездами покрывалом, в треске поленьев искры метались юркими мотыльками, смолистый запах прогонял костяную вонь, въевшуюся в волосы и плащи. — Мне нужно время, чтобы собрать силы. Я должен уйти в горы, — наконец сказал дракон. Она молча кивнула, пошевелила суком золу и угли вновь разгорелись, наполняясь алым сиянием. Брат никогда ее не судил и она никогда не преграждала его пути. Там, далеко на Востоке, на вершинах недоступных утесов, в древнем пламени, рвущимся из бездонных глубин, драконы спали и магия в их жилах струилась, свиваясь в огонь. Куда более страшный, чем люди знали прежде. — Куда ты пойдешь? Он лишь спросил о ее решении. Кажется, только ей он не был в силах приказывать. Вороны слишком вольны для золотой клетки. Драконы слишком хитры, чтобы потерять то, что они для себя хранили. «Я не хочу тебя оставлять». Эрмина видела в глазах брата то, что он не сказал. Положила голову на плечо, глядя в его лицо, переплела их пальцы. — Здесь, недалеко, есть монастырь Святого Сердца. Сама королева Ольгейр укрылась там с юным принцем. Она собирает слуг, так я стану близка к ней. Я ведь тоже ее подданная, пора заплатить долг. Ее голос звучал устало, но она улыбалась — так, как улыбалась всегда, будто смеялась над всем миром, который был для нее бесконечно чужим. — Тебе придется кланяться смертной, — нахмурился брат. Но Эрмина безмятежно усмехнулась. — Тем хуже для нее. Мир, который издавна их ненавидел, — он был виной всему, что его ждало впереди. Люди сами создают для себя чудовищ. *** Утро было ясным, прозрачным, как ледяная гладь. Вдали, на горизонте занималось солнце, ей показалось, что кто-то нежно касался пальцами ее век, но это был первый луч, холодный и чистый, словно гладь озера Анкуин, у которого они с братом выросли. Словно его глаза, в которых смешивалось небо и пламя. Дракон уже не спал, когда она взглянула на него. Спал ли он вообще? На его лице залегли резкие тени, он смотрел на нее, но думал о чем-то своем, как всегда. И все же не поднялся, покуда она не проснулась, костер давно догорел, но его жар даже сквозь плащ согревал лучше иного огня. — Отчего не разбудил? Я все на свете проспать могу, ты же знаешь. Она улыбнулась, протянула руку, стирая тень, кривившую его губы. В его объятиях она могла спать вечно. — Еще рано. Ты так красива была. Не хотел тревожить. Брат тоже усмехнулся, он всегда чувствовал, когда ей снились дурные сны. Также, как она ощущала его боль. Под ее руками, неизменно уверенно плетущими вязь черных рун, его раны переставали болеть, свежий шрам к рассвету побелел на смугловатой коже, будто застыв морозным узором на потемневшем стекле. Ей снился дом, оттого ее лицо было таким спокойным. Кажется, она улыбалась во сне. Там они по прежнему были все вместе, как прежде. Горел огонь в большом камине, тени плясали по каменным стенам, теряясь где-то под сводами, там, где глухо каркали на чердаке вороны. Старый замок жил своей жизнью, на осеннем ветру двери тихо поскрипывали, а за высокими окнами дождь мерно лил и лил, расчерчивал ручьями потускневшие от времени стекла и алое поле маков расстилалось кровавым морем в ее саду, сколько хватало глаз. Она всегда проводила вечер у окна, не боясь простудиться — ее руки были холодны, как дождевые капли, потертая кожа книжного переплета пахла влажно и горьковато, а в глазах отражалась безлунная ночь. Орм дремал рядом, положив морду на подлокотник, его теплое дыхание согревало ее бокал, и протирая рукавом затуманившееся стекло она видела в отражении Эрена. Брат сидел у огня, по старой привычке, его стихия отзывалась в нем чем-то бесконечно близким, как знакомая с детства баллада. Иногда он пел, вполголоса, подбирая мелодию на старой лютне. А порой просто сидел, забыв про вино, уйдя в свои мысли и темное пламя в его глазах сливалось по цвету с остывающими углями. Мелит сидела у его ног, завернувшись в теплую волчью шкуру и прислонившись головой к колену. Она тоже молчала и золотая змея на ее шее блестела в отблесках пламени. Иногда он гладил ее волосы, такие же золотые, как у него и она целовала его руки, шептала имя, как молитву. Эрмина порой думала, что девушка не так уж и боится его. Не так, как она сама, — потому что знала, что брат никогда ее не ранит. Что черная колдунья сможет за себя постоять, даже если однажды он вдруг забудет, что у него есть сестра. Не знала и не могла, и наверное все же боялась дракона, он часто бывал жесток, но ей это было неважно. Она никого, кроме него не видела, также, как ее волкодав. Эрмина порой думала, она ведь человек. Как можно верить человеку? Пес никогда не предаст. Только он один. Тогда она еще не знала, что среди людей тоже есть те, кто не смешан с окружающей их грязью. Что среди них бывает хоть что-то необычное. Дракону по своему всегда были интересны люди. Ей — нет. Ее истинной страстью всегда была магия. Она любила старые книги, тайные заклятия и своего верного Орма. Знала, что может прийти в его спальню, что если он велит, Мелит придет к ней сама. Порой слышала ее стоны, видела следы его рук, но никогда не касалось сама. Люди были для нее слишком чужими, она не могла их понять, да и не старалась. Ей казалось, что все это было тысячу лет назад. Хотя на самом деле — три дня. Она хотела бы, чтобы так продолжалось вечно. Но отныне не было ничего. Когда он встал, взмахом руки гася огонь, она снова призвала магию — камни в земле вышли на поверхность, погребли под собой угли и драконье золото. Его никому не дано было теперь взять. Обугленный круг стал надгробием. Мелит осталась в замке, но что до тела — она ушла, а мертвым уже все равно. Также, как им не было дела до бессмысленных человеческих ритуалов. Она не могла понять, зачем они нужны. Но все равно поблагодарила, положила перо у серого камня, — черное, других у нее не было, а цветы она создавать не умела. И дракон тихо пел ей — в последний раз, его голос в тишине звучал, как золотая струна. Потом она протянула ему руку и они ушли, не оглядываясь и не прощаясь. …К вечеру впереди показались белые стены, солнце почти скрылось за горизонтом, на мир спустились сумерки. К ней давно вернулись силы, но вышедшей на порог аббатисе гостья показалась бледной и измученной. В этом тоже был дар колдуньи — во тьме всякий разглядит то, чего желает сам. Ее спутник молчал, его лица она не видела под черным капюшоном. Девушка первой заговорила, придерживая за ошейник пса, ее голос звучал хрипловато, будто сорванный в долгом плаче. — Меня зовут Эрмина, добрая матушка. Это Эрен и Орм, мой брат и мой единственный слуга. Мы пришли издалека, много дней длилась «дорога слез, ведущая ангелов к Святому Престолу». На нас напали, больше никого не осталось. Эти двое пришли с востока и настоятельница не удивилась. Там который год шла война и из тех земель многие уезжали, порой в спешке, не взяв даже коней и припасов в дорогу. — Что там случилось, дитя мое? Твоя семья… это большое горе, я понимаю. Может быть, у вас есть здесь хоть кто-то, родные или знакомые? Обитель и без того была переполнена, королева велела не впускать бродяг. Среди них могли быть и переодетые разбойники и воры, и Бог знает, какое еще зло. Но девушка грустно покачала головой. — Наш дом сгорел дотла, я едва спаслась. Мой брат сражался и был ранен, мы бежали на север. Молю вас, Преподобная, впустите нас. Я едва держусь на ногах, мне нечем накормить мою собаку и негде перевязать его раны. В лесу слишком холодно, ночи так темны, «будто черные силы восстали из мрака и пламени, преследуя обреченных. Лишь на защиту святых стен последняя надежда путников…» Эрмина низко поклонилась, пряча глаза. Она всегда говорила правду. Ни к чему лгать, люди сами придумают добрую сказку — нужно лишь направить их мысли. Аббатиса смотрела внимательно, цепко, как старая сова. Гостья казалась благородной, пусть подол обтрепался в лохмотья, рукава из дорогого восточного шелка, хрупкие запястья и учтивые манеры, — все говорило о том, что она не простая селянка. Она цитировала святые книги, так свободно, будто и сама получила хорошее образование в монастыре. — У меня есть золото. Не так много, но мы не бродяги, — будто вторя мыслям, негромко проговорил ее спутник. Люди неизменно его желали — золота, желали власти, желали любви. Три соблазна, которые всегда у них были в избытке, но для людей оставались лишь призрачной мечтой, недосягаемой, как небесная высь. Может быть потому, что брать свое они не умели — только мечтать. Бог обещал им счастье в обмен на смирение, но их бог был далеко, да и был ли он вообще? Небесный создатель стращал забывших о покорности огнем и кровью, последними днями мира, смертью от неумолимого пламени. Он тоже говорил правду. — Бог велит помогать страждущим, доброта — сама по себе награда, — покачала головой аббатисса. — Ваша доброта не знает границ, — учтиво поклонился Эрен, прижав руку к сердцу. Он откинул капюшон, смотрел прямо, улыбаясь краем губ. Его нельзя было принять за простолюдина, в серых глазах была власть, но она много видела князей и принцев, привыкших отдавать приказы — не это ее смутило. Было в них что-то еще, отчего вспыхнули на морозе щеки. Словно он глядел сквозь ее глаза, обжигая что-то внутри, давно потухшее, погребенное под кучами пепла. Она ведь еще не так и стара… тяжесть не прожитых лет — пережитого горя лежала на плечах, блестела седыми нитями в волосах. Война никого не щадила. Ей казалось, что за эти четыре года она постарела вдвое. Истлела, как старая привычка, выцвела и истаяла до черных углей. И в этих углях вдруг на мгновение разгорелось пламя, ей захотелось протянуть руку, коснуться его груди под темной тканью. Она словно ощущала жар кожи, странный жар, как у безнадежно больных, мечущихся в лихорадке. Будто это она сама лежала на смертном одре и в бреду слышала вкрадчивый шепот из ниоткуда, змеей вползающий в душу. «Не бойся. Дотронься до меня. Ты ведь так хотела летать, помнишь, Лана?». Она вздрогнула. Откуда он знал ее имя? То, прежнее, давно забытое даже ею самой. Она слишком рано надела белую вуаль, слишком рано стала матушкой Юланией, утешающей страждущих и дарующей покой измученным сердцам. Ее собственное сердце давно не билось, но вдруг рванулось к ребрам, едва не задохнувшись от когтей, вонзившихся так, что брызнула кровь. «Греха нет. Дай мне руку, не противься этому пламени. Ты не обожжешься, покуда я не позволю». Он не то просил не то приказывал, она не могла разобрать, не могла отвести взгляд, будто ее затягивало в огненный омут. В его взгляде был огонь, искры рассыпались в пальцах неземными цветами. Это было так красиво — и страшно. Так страшно, что ей захотелось умереть. Губы сами зашептали молитву и он опустил глаза, вполголоса повторяя святые слова. Морок схлынул, также стремительно, как и явился. Но ей казалось, что он улыбается чему-то, чуть заметно, как тень по губам промелькнула. Аббатиса перекрестилась, отгоняя наваждение. Чего только не привидится в сумраке, прости Господи… дьявольские козни, он ведь просто мальчик, раненый, уставший, едва ли способный сейчас держать меч, защищая их от волков. Что за злой рок преследовал этих детей, сколько они так блуждали в лесу, промерзшим до костей, сколько натерпелась его бедная сестра. Она опиралась на руку брата, но казалось, и сама была ему опорой, из последних сил и он не мог упасть, пока стоял за ее плечом. — Девушка может остаться, но только она, — наконец решила женщина, ее голос потеплел, наполнившись сочувствием, она говорила твердо, но поспешно, будто стыдясь своей слабости, — Я не могу впустить тебя. Ладно ее пес, но мужчина в обители, да к тому же молодой… тебе придется ночевать со слугами, уж прости. Он усмехнулся, небрежно отмахнувшись от ее будничной суеты. В сумерках казалось, что снег на его лице тает раньше, чем успевает коснуться кожи. — Не волнуйтесь, госпожа. Холод мне не страшен. Кони всю ночь бились в денниках, монастырские псы рвались с цепей, выли, как обезумевшие. Их что-то до смерти пугало и аббатиса тихо молила Господа отвести от обители зло. Будто молитвы могли кого-то из них спасти. Люди глупы. Так глупы, что сами его призвали. Он пришел утром, едва рассвело, снег под сапогами таял слишком быстро, но они ничего не замечали. Никогда не замечали. В этом их счастье — и приговор. Они сами себе его вынесли — когда посмели забыть свое место. Сестра стояла на лестнице, укрытая светлым монастырским покрывалом. Одинокая, потерянная, тонкая как ива, побелевшие губы дрожали от слез. От смеха, когда брат обнял ее, она тихо рассмеялась, спрятав лицо на его плече. Прозвучало вполне уместно, почти как всхлип. И все равно стало холодно, когда он отошел, расстегивая перчатку, протянул настоятельнице кошель. По настоящему холодно, почти до боли. И в жесткой складке между его нахмуренных бровей таилась та же боль. И еще злость, такая обжигающая, что смеяться хотелось, а может плакать, Эрмина не могла понять. Знала, что смеяться покуда не время. А плакать никогда не умела. — Позаботьтесь о сестре, преподобная мать, прошу вас. Он никогда не умел просить. Под золой его глаз всегда таилось пламя, скрытое до поры до времени за непроницаемой серой дымкой. Но старуха ничего не заметила, украдкой утирая слезу. Война многих лишила дома и сделала сиротами. Бедные дети, натерпелись в пути страха… — Не волнуйся, мой мальчик. Эти стены неприступны. Эрмина видела, как усмехнулся под черным капюшоном брат. Что дракону до каменных стен… Он поцеловал ее озябшие пальцы, коротко поклонился хозяйке и направился к воротам. Орм глухо заворчал у ее ног, прощаясь. Аббатиса удалилась к себе, ей тоже пора было подниматься в дормиторий. Уходя, она обернулась через плечо, блеснула из-под накидки такой же усмешкой, — ни к чему было изображать смирение теперь, когда никто не видит. Где-то в чаще за обителью каркнул хрипло ворон. «Я буду ждать». Сколько бы ни длилась эта зима — однажды снова придет рассвет. Их не удержат никакие стены, не сломят никакие преграды. Они терпеливы, что до времени тем, кто помнит… Они не умели забывать. Терпеть до срока — но не прощать. Не покоряться, даже склоняясь притворно перед теми, кто мнил себя теперь превыше. Не будучи даже равными, лишь прахом в пыли времен. Люди заплатят. Однажды они заплатят за все. Он не обернулся. Но она услышала его голос, далекий, как ветер с горных вершин. «Я вернусь». И на этот мир обрушится пламя. ОТ АВТОРА: в заявке было «Хуманизация Тайцзи, философская сказка». Знак означает первоначало всего, разделенное на черную и холодную, «женскую» половину — Инь, и белую и горячую, «мужскую половину» — Ян. Хуманизации не получилось, насчет философии решать читателям, а вот сказка — сказки всегда о мной :) И да, при каких обстоятельствах родились близнецы сама я понятия не имею и другим думать не советую, это должно быть очень, ОЧЕНЬ странная история, несовместимая со здравым смыслом и трезвым умом)) Привычка — не опечатка, это название одежды монахини. По русски наверное будет «ряса», но я не знаю и оставила как есть.