Поцелованный дьяволом

      В воздухе парила гнетущая, прямо-таки гробовая, тишина, она опускается тяжелым грузом на плечи каждого присутствующего, сковывая и лишая того способности двигаться. Энди овладевает глубокий, уходящей корнями в звериную природу человека ужас, пока до его носа не долетает слабый, едва ощутимый запах воска и гари, а до ушей не доносится ровное, безэмоциональное песнопение, будто приглушенное здешней обстановкой. Поначалу это действует на парня успокаивающе, но когда он замечает устремленные на него взгляды, выражающие смесь благоговейной тоски и смутной радости, к нему приходит понимание собственного довольно скверного положения — это его крещение, его личная детская мука. Ему было пять месяцев, когда мать отнесла его в церковь, сказав батюшке, что им срочно нужно крестить младенца, иначе злые духи захватят его душу, завладеют его разумом и будут помыкать ее яхонтовым сынишкой. Вот так он и оказался здесь, абсолютно лишенный шанса на освобождение из этого душного плена — рук священника, сковавших его беспомощное тело. «Это сон. Это сон! ЭТО СОН!», твердил он себе. Но реальность все равно ударила ему в лицо вместе со святой водой, в которую, согласно ритуалу, младенца необходимо трижды окунуть.       Энди почуял неладное, как только он оказался в руках священника — высокого мужчины лет тридцати, столь исхудавшего, что его можно было принять за призрака, — взяв мальчика, он мгновенно изменился в лице и как бы замялся, оглядывая груз, находившийся в его руках. Пока длилась эта пауза, казавшаяся вечностью, пока священнослужитель нес Энди к воде — все это время младенец так и норовил умчать куда угодно, только бы быть подальше от всего: этого человека, этой церкви, этой воды. С содроганием поднося ребенка, казавшегося никчемным комочком плоти в руках священника, к чану с водой, мужчина, кажется, все больше напрягался.       И вот он, роковой момент, только есть загвоздка — священник решил не просто окунуть, а еще и утопить мальца. В кошмарной агонии он смотрел на утопца, все приговаривая: «Сдохни, Чертово отродье, посланник Дьявола!» В отчаянном рывке Энди пытался вскрикнуть, а лучше, заорать, чтобы все услышали, что происходит и, Черт возьми, спасли. Легкие предательски сжимались, требуя вдоха, чистого, земного воздуха, но младенец мало что мог сделать против взрослого мужчины, тем более находясь под водой. Тогда, чувствуя полыхание в районе груди, но искренне желая жить, Энди сделал над собой невозможное, превосходящее возможности младенца, даже одаренного, усилие, чтобы вдохнуть свой трофей, и он… проснулся.       Верно, он просто находится в своей комнате, старые, запылившиеся обои, кое-где даже отходящие от стены, окно над кроватью, завешенное полупрозрачными занавесками. Но ничего из этого не придавало парню покоя, сбившееся от, очевидно, худшего кошмара дыхание восстанавливалось до одури медленно, так что Энди решил прибегнуть к единственному спасательному кругу — телефону, экран которого как раз вовремя загорелся, оповещая хозяина о новом сообщении, только что поступившем в центр уведомлений. Как выяснил, поуспокоившись, Энди, его мать писала ему о смерти какого-то дяди Сэма, с которым, по заверениям матери, парень был очень близок в детстве. Какой унылый бред! Энди настигла внезапная осечка. В письме была и информация о том, что на третий день после ухода покойника в Мир Иной, как полагается, Энди вместе с матерью, разумеется, посетит похороны и отпевание в ближайшей к кладбищу церкви, а после отправится со всеми членами семьи дяди на первые поминки и так далее по расписанию… Только не это, пожалуйста. Боже, освободи! Почему-то взгляд парня зацепило слово «церковь», оно осело каким-то приторно-непонятной пленочкой на языке, давая попробовать себя на вкус. В ответ на это что-то внутри Энди отозвалось не предвещавшим ничего хорошего подрагиванием и… рокочущим смешком, льющимся изнутри, будто бы прямо из души. Но это же смешно, ты чего, дружище?       — Что со мной происходит? — улетел в пустоту немой вопрос.