Союзники

конец августа 1572 года

Ночью Лувр превращался в тёмный лабиринт. В ловушку, из которой невыносимо хотелось сбежать — и прежде Франсуа так бы и поступил. Но теперь город снаружи, как хищный зверь, отведавший крови, никак не мог насытиться. Франсуа опять не спалось. Стоило задуть свечу, и за дверями покоев ему померещились топот и бряцанье оружия. Он повернулся на бок, нашарил под подушкой гладкую рукоять кинжала. Они не посмеют. Он герцог Алансонский, принц, брат короля и сын королевы, кузен де Гиза, добрый католик. В гардеробной спит верный Канже, готовый и сражаться, и звать на помощь. Но все слова оказываются пустой шелухой, когда клинок пронзает твой живот. Франсуа вспоминал тусклые мёртвые глаза адмирала Колиньи, тела в коридорах Лувра — на тех самых плитах пола, по которым ещё неделю назад они, ещё живые, ходили, танцевали и смеялись, строили планы. Тогда Франсуа смеялся вместе с ними. Он потянулся, задёрнул плотнее балдахин, но бархатная удушающая тяжесть напомнила вдруг другие ночи, страшные, наполненные жаром болезни, шёпотом молитв и пугающими смутными силуэтами. Он рывком сел в кровати, отвёл балдахин в сторону, прихватил шнуром — и услышал, как кто-то скребётся в дверь. Франсуа вытащил кинжал и соскочил с кровати. — Ваше Высочество, — сонный голос Канже был спокоен. — К вам король Наваррский. — Впусти, — приказал Франсуа, бросая кинжал на разворошенные простыни. Сквозь щель неплотно прикрытой двери просочился слабый свет, приёмную наполнили голоса и шорохи — верно, Анри пришёл не один. Но спутники его остались там, тихо переговариваясь с Орильи, когда король Наваррский шагнул за порог и закрыл дверь. — Мой дорогой брат, — сказал он с чувством. — Как же я рад видеть вас в добром здравии! Чувства его казались непритворными, но Франсуа радости и ласке привык доверять меньше, чем презрению или гневу. Они весело проводили время вместе перед свадьбой и после, до той ужасной ночи, но теперь у Беарнца не было никаких причин любить брата своей жены. — И эта радость взаимна, — настороженно отозвался Франсуа. — Однако я удивлён, что из всех спален Лувра сегодня ночью вы предпочли мою. — Я бы мог сказать, что ошибся дверью, — Анри рассмеялся. — Но я пришёл к вам, питая надежду, что ваше дружеское ко мне расположение не изменилось теперь, когда удача отвернулась от меня и моих людей. Вы сейчас, вероятно, единственный во всём Лувре, кто может меня понять. Франсуа растерялся. Слова Анри могли быть только предложением союза, но союза ищут с теми, кто обладает влиянием и силой. Что мог дать кому-то он, Франсуа, самый младший из принцев, самый нелюбимый матерью ребёнок? До недавнего времени верных людей на его стороне было меньше, чем в свите короля Наваррского. Да и не было никогда этой его стороны… Анри приблизился. В темноте выражения лица было не разобрать, но во внезапно наступившей тишине Франсуа услышал, как взволнованно тот дышит. — Я не отвернусь от вас, Анри, — пообещал он. За дверью негромко засмеялись, заговорили снова, что-то зазвенело. Мгновение тишины ушло безвозвратно, и неровное дыхание Анри смешалось с остальными звуками. — Мы обещали вам Фландрию. Это вкрадчивое «мы» включало в себя покойного адмирала и других людей, чьи тела вынесли из Лувра через заднюю дверь. А также пока вполне живого принца Конде и герцога де Монморанси. Того самого Монморанси, который так вовремя покинул Париж. — Фландрия ещё дальше от меня, чем Наварра от вас. Анри был слишком близко — тёмный силуэт его с единственной светлой полоской воротника возвышался над Франсуа, мешая ему собраться с мыслями. Он пожалел, что не успел накинуть даже платье для ночного выхода и стоял теперь перед королём Наваррским в одной сорочке. Франсуа упрямо вздёрнул подбородок и шагнул назад. Жёсткий бортик кровати больно ударил его под колено. Он чуть не завалился на спину самым недостойным образом, но Анри успел подхватить его локоть. Твёрдые пальцы держали крепко, почти болезненно. — Если мы объединим усилия, любезный Франсуа, мы оба получим то, к чему стремимся. Негромкий низкий голос Анри раздавался прямо над ухом, горячее дыхание касалось виска. Франсуа замер, смущенный, разрываясь между двумя противоположными желаниями. Ему хотелось вырваться, отскочить как можно дальше, выставить перед собой клинок. Союз с гугенотами погубит его навсегда, де Гиз, брат король, королева-мать, Анжуйский — все перестанут ему верить. Наваррский обречён, думал он лихорадочно, будут искать повод развести его с Маргаритой, а если не найдут — убьют. Но Анри стоял рядом, пока ещё живой, решительный, он пришёл к нему — никто и никогда не приходил прежде к герцогу Алансонскому в поисках поддержки. Никто и не придёт больше, если он сейчас отречётся от дружбы с Наваррским, от весёлой ласки сестрицы Маргариты. Он навсегда останется лишь третьим принцем, ничем не славным и ни к чему не пригодным! — Одних обещаний мало, чтобы скрепить наш союз, — хрипло сказал Франсуа. Пальцы на его локте разжались, скользнули вниз, разглаживая рукав рубашки, перехватили ладонь, слегка сжали. — Как пожелаете. Союзы скрепляются клятвами или кровью, — вторая рука Анри легла на щёку Франсуа, большой палец погладил скулу. Лицо вспыхнуло, словно вернулась горячка, жар охватил все его члены, хлынул в низ живота. Анри наклонился ниже, кончиком носа потерся о нос Франсуа. О ту самую проклятую отметину, служившую причиной стольких насмешек. — Хотите клятву? Вы тоже видите во мне двуличного урода, Анри? — Я вижу только вашу безрассудную храбрость, мой дорогой брат. Поцелуй, которым Анри коснулся его губ, был совсем не братским, но властным и требовательным, и Франсуа подчинился, не в силах сопротивляться охватившему его томлению. Анри прижал его к себе крепко, грубо, его твёрдая плоть упёрлась в бедро Франсуа. Клятвы лживы, думал Франсуа, выпутываясь из сорочки. Настоящие союзы скрепляются кровью, семенем или тайной — нет нужды проливать первое, если можно пролить второе и получить третье. Тело Анри под одеждой было таким же бледным, как его собственное, но гибким и сильным. Он навалился всей тяжестью, придавил к кровати — и Франсуа понравилась эта тяжесть, эта крепкая спина, за которую можно было держаться, и резкие, почти животные движения бёдер, толкавшихся в его пах. Они целовались отчаянно, потирались друг о друга, изнывая от желания, но не решаясь на большее, оба действуя наугад. Когда Франсуа это осознал, он засмеялся прямо в поцелуй, и Анри прикусил его нижнюю губу. Франсуа толкнул его, заставляя перекатиться на спину. Наконец-то он смог посмотреть на другого мужчину сверху вниз — и это оказалось весьма приятно. — Доверьтесь мне, — потребовал он, облизывая припухшие губы, сам не до конца понимая, о чём именно говорит. — Больше у меня никого нет, мой дорогой. Это было ложью, Франсуа это знал, но и правдой было тоже. Плоть Анри в его руке ощущалась незнакомо, иначе. Член был длинный и толстый, чуть изогнутый. Мысли путались. Вот что чувствуют женщины, подумал он и тут же вспомнил о сестре, о тонких нежных её пальцах — она, верно, не могла их сомкнуть на этом мощном стволе. Франсуа осторожно сжал член, повел рукой вниз, обнажая налитую кровью головку, и Анри издал тихий невнятный звук. Его пальцы впились в ягодицы Франсуа. Это была власть, подобная власти охотника над добычей, и Франсуа насладился ею вполне — он бесстыдно играл с плотью Анри, безжалостно гладил и ласкал, слушая рваное беспорядочное дыхание и стоны, которые тот тщетно пытался сдерживать. Ствол Анри сочился предсеменем, пачкая руки Франсуа, а его собственный член болезненно ныл. Франсуа прижал его к плоти Анри, попытался сжать их одновременно. И зашипел от разочарования, когда не получилось. Широкая ладонь Анри обхватила их члены с другой стороны, двинулась вниз, потом вверх, мучительно медленно, и снова вниз — и Франсуа вздохнул судорожно, ошеломлённый внезапно обрушившимся на него удовольствием. Густое семя мешалось на их соединённых руках, на мягком животе Анри. Франсуа обессиленно вытянулся рядом с Анри, вытер пальцы о простыни. — Итак, брат мой, — сказал он, чувствуя, как накатывает сонливость. — С чего же мы начнём? Король Наваррский мягко рассмеялся в темноте.