Квадрат Декарта

…однажды я познал любовь, её трудно забыть. lil peep — avoid

      Она во всём том же ею любимом бордовом коротком платье с отделкой пайетками. Колени разбиты, детройтское небо тоже в палитре красных оттенков, всё слишком кровавое и живое; именно поэтому Коннор не может справляться с алыми вспышками предупреждения, демонстрирующимися через мигающий диод. Ещё этот бесконечный ливень, холодный и словно кем-то отвергнутый, выплёскивающий остроконечную ненависть через струи воды. — Вам лучше подняться.       Его унылая госпожа Данстанвиль далека от аристократки, хотя тянется к эйвберийской гробнице и хочет в Суссекс. Но Айворианна закрыта в американской мечте и говорит с двумя акцентами, постоянно заказывает «Манхэттен» и на самом деле ненавидит английскую литературу. — Госпожа. — Пошёл ты к чёрту.       Она не избалована, не горделива, даже совсем не знает себе цену. Просто есть, просто живёт; женщина ни серая, ни яркая — стеклянный ребёнок в доме копий. Её нужно усадить в машину и отвезти домой, выслушать примерно пятнадцать — среднее количество обнаружено его системой — пьяных оскорблений и попросить домработника выжать сок из фруктов, чтобы поднять настроение Данстанвиль. — Госпожа, напоминаю, — он возобновляет прописанную в нём речь при знакомстве с семьёй женщины четыре года назад. — Прежде всего, я должен настоять на том, чтобы Вы слушались меня, когда дело касается защиты. Сделаю всё, что в моих силах, чтобы обеспечить Вашу безопасность, и если дам команду, я ожидаю, что Вы будете следовать ей без вопросов. — Ты мой водитель, не телохранитель, — Айворианна продолжает сидеть на мокром асфальте, вытирая вытянутое уставшее лицо от капель дождя и слёз. — Верно, но во мне есть определённые функции, — он подаёт ей руку. — Кроме того, я постоянно так или иначе за Вами наблюдаю. Мои датчики и сканеры включены, отслеживая Ваши жизненные показатели и окружающую среду вокруг нас. Если возникнет какая-либо угроза, я немедленно приму меры, чтобы её нейтрализовать. — Сейчас есть какая-то угроза? — она не смотрит на него, не огрызается в полной мере, но и не любезничает. — Да, Вы пьяны, и я снова напомню, Айворианна, — у него пустое выражение лица, ей оно ненавистно. — Если Вы находитесь в состоянии алкогольного опьянения или под воздействием каких-либо веществ во время поездки от точки А до точки В, моим главным приоритетом по-прежнему будет Ваша безопасность и благополучие. Однако, в зависимости от того, сколько алкоголя выпили, Вы можете использовать свою свободу действий. Обычно мне приходится вмешиваться, если действия подвергают Вас опасности или делают более уязвимыми. — Я просто сижу на асфальте…       Монотонная речь Коннора, притворное беспокойство и синтетическая кожа — очередной мягкий кулак под твёрдую грудь. Удар нежный, несмотря на полное крошение рёбер; разговаривает, как человек, убивает, как робот. — Госпожа, я собираюсь взять Вас на руки в случае отказа подняться самостоятельно.       Она не смешит, как это обычно бывает с подвыпившими людьми у бара, наоборот — тоскливо наблюдать за её поникшим смуглым лицом. Но ему не смешно и не тоскливо, андроиды всего лишь имитируют эмоции. Глаза, напоминающие цвета плакучей ивы, пусты, как у обездоленной нищенки, не у обеспеченной женщины. Там нет строгости и силы, которых Коннор никогда не видел; нет грации аристократки. Черты бразильянки: густой каштановый волос и небольшая родинка возле носа под глазом. В последнее время она другая и непокорная, стремительная и разрушающаяся, грызущая себя изнутри. Полные губы рассекает ровный шрам, из-за которого Айворианна до сих пор комплексует. — Я поднимаю Вас, — из-за её откровенного игнорирования Коннор наклоняется, чтобы взять женщину на руки.       Серебряный браслет на ноге Данстанвиль падает на землю, после чего андроид берёт и его с собой. Усаживает Айворианну в машину и идёт к водительскому сидению; позже касается ноги и приподнимает для закрепления браслета на щиколотке. — Сломан, — комментирует Коннор. — Я почину застёжку.       Айворианна кивает и поворачивает голову в сторону автомобильного окна. Она бы пересела на заднее сидение, как и положено, но слишком привыкла находиться рядом с андроидом. С каким-то набором кодов, множеством элементов и абсолютным отсутствием души. Нужно коснуться его, нужно истребить себя очередной мыслью о неспособности машины выражать истинную по отношению к ней заботу. Коннор всего лишь следует своей системе и выстраивает причинно-следственные связи для анализа её психологического состояния, даёт советы, которые есть в интернете, и не давится паршивой болью, как она.       Я покрыт шрамами, но не влюблён, ты исчезаешь, как таблетка под моим языком; мы действительно никогда не соприкасались, я поместил твоё имя на кожу, смешав краску со своей кровью.       Безлунная ночь опускается на Детройт плотной живой материей, затягивая огни небоскрёбов в густую дымную пелену. Гигантские рекламные щиты — огромные мёртвые глаза — мерцают на фоне, проецируя красочные сцены из виртуальных реальностей. Андроиды, сверкающие металлическим блеском, следуют за своими хозяевами и хозяйками, их лица не выражают абсолютно ничего — полые сосуды. Мощные, ревущие автомобили с неоновыми подсветками проносятся мимо, разбрасывая в стороны искры от асфальта. В окрестностях заводов слышатся глухие ударные звуки — андроиды-грузчики перемещают тяжёлые грузы, занимают места тех, у кого живое сердце. Детройт — безудержная светская жизнь, цифровая эпоха и забытые традиции; тем не менее Айворианне всегда нравилась подобная полярность. Город будущего, переживающий технологический прогресс и неизбежный упадок, где человек всё более зависим от науки и искусственного интеллекта, который уже постепенно заменяет его.       Но всё это пространство одновременно и душит Данстанвиль: камеры наблюдения, андроиды-полицейские, системы автоматического движения, вся цифровая инфраструктура города, Коннор.       И ей нужна Аструд в маленьком баре нулевых годов, где ностальгия по временам, в которых она не была, помогает проглотить пилюлю с горячим сахаром. Ночной киберпанк-клуб с парой женских комплиментов, которые чище мужских, самый дорогой коктейль и светящиеся излучения на мгновение улучшают состояние. Низкая самооценка, убитая диетами, холодностью отца и несколькими незнакомцами в её постели, терпит на короткое мгновение резкий скачок. А затем снова смирение с тем, что нет оргазмов, что почувствовать себя любимой и желанной на пять минут — сплошное позорище.       Такое же позорище, как и видеть человека в андроиде.       Всё потому что Коннор спрашивает «как Вы себя сегодня чувствуете, Айворианна?», «я принёс орехи в меду» и «Вы пахнете бергамотом и флорентийским ирисом». Глупо считать, что делает это по собственному желанию, когда в его базе данных о ней имеется абсолютно всё. Он — сенсоры и гидрогели, сердце — микропроцессор и микросхема, кожа — полиуретан, кости — титан. Правда заменяет всю кукольную семью, угрюмого домработника и становится водителем, телохранителем, помощником.       Оказывается кем угодно — чертовски больно. И даже не опускает на землю то, что у андроида подобающий роботу вид: некоторые части лица с новыми имплантами, только уродующими его облик. Та автокатастрофа в августе, в которой Коннор почти превращается в металлический хлам, так как впервые не справляется с управлением, разрезает сердце женщины. У Айворианны ограниченный бюджет, выручка с выставок её скульптур почти никакая из-за потери актуальности в мире искусств и постоянного отсутствия вдохновения создать что-то новое, поэтому она отдаёт накопленные деньги, чтобы восстановить Коннора. На кожу не хватает — нижняя часть лица андроида без синтетики, по этой причине видна структура из нержавеющей стали с чёрным покрытием. Некогда карие глаза теперь тёмно-красные, как у чёртова киборга-убийцы. К такому обычно не лезут поехавшие люди, противостоящие развитию технологий: андроид пугает внешностью, создаёт впечатление опасного секьюрити.       Они доезжают до виллы семейства Данстанвиль, андроид выходит первым и открывает дверь со стороны Айворианны, протягивая руку. — Прошу прощения, госпожа, — внезапно говорит он. — Датчики сработали с опозданием, я упустил из виду Ваши повреждения на коленях.       Коннор берёт из бардачка аптечку и обрабатывает её раны. Она поднимает ладонь, как будто хочет коснуться головы, погладить чёрные искусственные волосы, однако сдерживает порыв и кладёт руку себе на бедро. После процедуры Данстанвиль встаёт и молча покидает его.       Трёхэтажная вилла, расположенная на одной из высоких точек Детройта, словно парящая над городом, хранит примитивную роскошь и очевидную технологичность. Люминесцентные лампы на стенах, покрытых самоочищающимся материалом, время от времени меняют цвет, а пол, реагирующий на прикосновение, создаёт мягкое тепло. В центре холла интерактивная стена, на которой, как по мановению головы, появляются голографические проекции: от сомнительных шедевров мирового искусства до страшных новостей о войнах. Кухня, отделённая от холла прозрачной перегородкой из жидкого стекла, оснащена современной дорогой техникой; тут обычно готовит домработник или мачеха Айворианны. Джослин Данстанвиль — третья жена Орсона Данстанвиль, имеющая от него единственного ребёнка — бездельника Севарда, недавно отметившего двадцатитрёхлетие. Женщина заботливая и бережная, однако Айворианна предпочитает ни во что не верить: ни в трогательную искренность, ни в слова поддержки. Правда Джослин единственная, кто хоть немного делает вид, что ей не всё равно. — Ты вернулась? Проголодалась?       Мачеха — точнее вторая из них — встречает Данстанвиль и улыбается, будто бы рада видеть, будто бы беспокоится. Ей сорок пять, но время щадит женщину, оставляет лишь едва заметную паутинку морщинок у уголков глаз. Волосы цвета воронова крыла собраны в гладкий пучок, подчёркивая изящную линию шеи с кольцами Венеры. Голубые глаза, как два глубоких озера, переливаются, такие одухотворённые, несмотря на строгие, но не лишённые мягкости черты лица. Она бездонная, не знаешь, что окажется в самой глубине.       Айворианна игнорирует Джослин и идёт в сторону своей комнаты. В двадцать семь лет пора съезжать, пора избавиться от цепей дома — за стенами замка уютнее. Но она застрявшая и неискусная, потерявшая стимул и захлебнувшаяся в ирреальных желаниях. Жить в испорченной семье почти клеймо, нужно нанести больше розового и блестящего, чтобы скрыть недостатки. Орсон Данстанвиль — отец Айворианны — трижды женат. Первая жена Линдсеа, но уже бывшая до сих пор проживает с остальным семейством, так как их первый ребёнок страдает от болезни Баттена и нуждается в постоянном обслуживании. Линусу тридцать, неизвестно, когда смерть его настигнет, поэтому остаётся на попечении известного отца-нейрохирурга, боящегося получить осуждение в случае отказа от сына. Линдсеа настаивает на совместном проживании, несмотря на то, что Орсон женат два месяца на матери Айворианны — Рэйлин. Они живут какое-то время вчетвером, Рэйлин бросает мужа и дочь, затем Орсон женится на третьей женщине, и она оказывается беременной Севардом.       Драма дураков и дур, первая и третья жёны живут вместе, два неудавшихся сына, которых отец любит больше никудышней дочери, похожей на свою мать. Айворианне приходится стараться больше, доказывать отцу, что она не зря родилась на этот свет. И она обозлена на всех: на мать, на первую мачеху, на вторую, на братьев.       Но не на отца.       Ненавидит его любовниц, не признавая, что злодей в жестоком сценарии всего лишь один.       Заходит в свою спальню; Айворианне нравится, когда солнце, пробиваясь сквозь панорамные окна из ультрапрозрачного стекла, заливает сиянием её просторную комнату. Стеклянный потолок, как проектор, демонстрирует завораживающую и печальную смену дня и ночи. Пространство — пустое поле после жатвы. Белые стены, лишённые единого пятна, будто сами по себе хранят тишину. Пол, отполированный до блеска, отражает свет, проникающий сквозь огромные окна, делая пространство ещё более безграничным. Мебель лаконична: низкий, строгий диван, пара кожаных кресел, журнальный столик, без украшений. Минимализм царит в своей абсолютной форме, но, подобно колючке, торчащей из идеально ровной земли, в этом безупречном месте присутствует дисгармония.       В углу громоздится куча вещей. Старые книги на разных языках валяются на полу, переплетаясь с пучками проводов. Рядом в хаотичном порядке лежат фотографии, сделанные во время путешествий, в рамочках, пожелтевшие газеты о древних скульптурах, полупустая банка с кистями, сломанная настольная лампа. Этот хаос, невольно затесавшийся в идеальную простоту, создаёт странный и скорбный контраст: стерильная атмосфера пачкает грязью.       Она ложится на постель, засыпает. Всё как по расписанию; просыпается, завтракает, пытается поработать в мастерской и радуется, что комнаты в вилле максимально отделены друг от друга, что позволяет редко пересекаться с членами семьи. Затем к отцу, чтобы пожелать хорошей работы, разрываясь от порыва обнять, отрицание и торг, ведущие к клубу и алкоголю. — Вези меня в «Ирис», — приказывает Коннору, подходя к машине. — Конечно, госпожа, но перед этим, — открывает перед ней дверь, усаживает на сидение, но не позволяет её ногам сместиться в противоположную сторону. — Как Ваши колени?       Андроид садится на корточки и пальцем обводит раны, проверяя. — Всё в порядке, — прокашливается женщина. — В чём дело?       Он достаёт исправленный браслет и надевает браслет на её ногу. — Спасибо, — Айворианна отворачивается, сильно кусая губы: вырвать бы себе артерию сейчас, чтобы не мучиться.       Ты думаешь, что сможешь снова заставить меня любить, клянусь, что я больше не почувствую этого; пустая оболочка, тихий ад, но ты сидишь глубоко во мне, крича: «Почему ты не любишь меня вновь?!».       «Ирис» — распахнутая пасть чудовища, вырывающегося из глубин цифрового мира. Низкие своды, усыпанные горящими галогенными панелями, создают образ гигантского скелета, выложенного из раскалённых костей. Стены, покрытые узорами из замысловатых проводов, переплетающихся с беспорядочными линиями кода, переливаются фиолетовым, зелёным и синим цветами, имитируя пульс кибернетического сердца. На танцполе, похожем на светящийся диск, кружатся пьяные тела, такие же одинокие и кем-то забытые. Световые лучи лазерных шоу выхватывают из полумрака части мясных фигур, которые танцуют в такт рваным ритмам, исходящим из громогласных динамиков. В углу под сиреневыми огнями стоит барная стойка из полированного металла, холодного и блестящего, за ней, в окружении пузатых бутылок и электронных сигар, находится бармен — сухощавый мужчина, уставший. В воздухе витает приторный запах алкоголя и болезненное ощущение бледной копии настоящей жизни, утопающей в цифровом мире.       Айворианна исполняет танцы, исполняет так, словно через три минуты её органы откажут, и она больше никогда не увидит белые звёзды. Пьёт, как будто через час вода станет грязной, а алкоголь превратится в крысиный яд. Ей нужны прикосновения — пусть мужчины трогают, пусть чувствуются эти отвратительные стояки в районе ягодиц, пусть её считают распутной.       Коннор выжидает, обычно женщина выходит из клуба примерно в три часа ночи. Или в три двадцать один, в три сорок шесть. Однако уже четыре — приходится идти по зову системы, обязующей оберегать свою владелицу. Находит Данстанвиль в толпе, некоторые обращают внимание на повреждённого андроида с нетипичной внешностью. — Госпожа, прошу, — аккуратно разворачивает к себе.       Она вспотевшая и дурно пахнет выпивкой, размазанная помада после поцелуя с кем-то выглядит неопрятно. Айворианна обвивает руки вокруг шеи андроида, чем привлекает взгляды некоторых ещё трезвых посетителей и посетительниц. — Давай потанцуем.

      Снова плачет.

      Парень-гот, я тот, кого не избежать, выбора нет; я искал тебя по всему клубу, я искал её в клубе, но проебался.