Боязнь света

      Спать после потери сознания было не лучшей идеей. Руки, ноги ослабли и онемели. Констанция встряхнула пальцами, избавляясь от неприятного покалывания. Она кое-как приподнялась на локтях. В крохотной белоснежной комнате было несколько темных пятен: железная кровать с шерстяным советским одеялом в клетку, деревянный письменный стол со стулом и несколько разбросанных по стенам распятий и икон. Потолок был арочный, плавно переходящий в стену с одним окном. Голова стала легкая и ясная, кажется, впервые за много лет, но длилось это недолго.       Дверь отворилась. Соня тихонько зашла и передала Констанции кружку горячего крепкого чая.       — Спасибо, — Констанция поднесла кружку к губам, но тут же отняла. Чувствовался яркий, чуть терпкий, древесный запах. — С медом?       — Пей, станет легче.       — Аллергия.       — Сильная?       Констанция кивнула. Один раз чуть Богу душу не отдала, пока скорая искала маленькую деревню.       — Принесу другой, — Соня поспешно забрала чашку.       — Что было, пока я спала? — Констанция села. Тело ощущалось грузным, руки дрожали.       — Не вставай, я сейчас, — Соня одарила ее мягкой сочувственной улыбкой, прежде чем уйти.       Констанция стала припоминать события часовой давности. Легкое, блаженное забытье прошло, взгляд потемнел, волна гнева разлилась по венам, наполняя тело силой. Констанция обулась и вылетела из комнаты. Тяжелые шаги раздавались эхом по коридорам с цветастыми фресками. Золотые нимбы и крылья рябили в глазах. На лестнице встретилась монахиня в возрасте, она отскочила к стене и перекрестилась, смотря вслед странной девушке.       Констанция была готова к тому, что Ева плюнет ей в лицо или бросится в ноги, но никак не могла ожидать, что эта тварь прикинется дурочкой. Десять лет прошло, десять долгих лет. Маленькая девочка раньше все ждала, что Ева спасет ее от отца, заберет из детского дома. Потом вопрошала из раза в раз, почему сестра оставила ее наедине с монстром? А потом повзрослела. Она крепко встала на ноги и сказала себе, что сделает все, чтобы эта дрянь прожила такую же жалкую жизнь, на какую обрекла младшую сестру.       Хромая на онемевшей ноге, как подстреленная волчица, исподлобья глядя на всех, она шла прекрасными, благоухающими цветочными аллеями. И только ее убогий, мрачный вид нарушал святость, красоту и чистоту этого места. Найти Еву не составило труда. Сидя на траве и закатав рукава до локтя, она пропалывала цветочную клумбу. Услышав шаги за спиной, она вымыла руки из лейки и поднялась. От улыбки в уголках глаз появились мелкие очаровательные морщинки. Она отличалась от монахинь, которых Констанция видела раньше: тихих, запуганных, с сухими, впалыми щеками. Лицо Евы еще хранило отпечаток девичьей бойкости, которая не исчезла даже под тяжестью божественной службы. С тринадцати лет она мало изменилась: только вытянулась, постройнела и обзавелась складочками у уголков губ, которые появляются от частой улыбки.       — Голова не кружится? — спросила Ева. — Тепловой удар — не шутка, лучше еще отдохнуть. Та комната сестры Ксении, она уехала по делам в Москву. Оставайся, сколько нужно.       Констанция молча смотрела на нее, скрестив руки на груди. Два воспаленных глаза выглядывали из-под тяжёлых век. Ева откашлялась.       — Тут, кстати, в речке купаются, могу показать хорошее место подальше от посторонних глаз... Погода и правда душная, — пробормотала Ева, ей стало неловко под таким пристальным взглядом.       — Констанция, — напомнила она.       — Ева. Приятно познакомиться, — Ева протянула руку, Констанция вскинула брови. — Соня рассказала, что ты купила дом старого фонда. Это дело хорошее, в том году... нет, в позатом мне довелось побывать на реставрации одной старой деревянной часовни. Рядом еще был источник целебной воды.        Редко люди так холодно с Евой обходились, она занервничала и от волнения стала излишне болтливой. Еве повезло, что в скором времени со стороны трапезной показалась Соня. На ходу она размешивала сахар, как вдруг увидела сестер вместе и поначалу замерла. Обе были в черном, одного роста, телосложения. Если не вглядываться, можно подумать, что это одна девушка стояла напротив большого зеркала. Соня с удивлением и досадой подметила, что ее взгляд остановился на Констанции. Лицо Евы было красивым, с правильными чертами, с особой теплотой и радушием в глазах, но сложное лицо Констанции можно было рассматривать часами и находить все новые, интересные черты. Было нечто демоническое, чарующее и запретное в ее неподвижных глазах, аж дух захватывало. Будто смотришь в глубокое озеро темной ночью и ждешь, когда черти полезут. Соня через силу отвела взгляд.       — Соня! — Ева вытерла тыльной стороной ладони испарину со лба.       Констанция перевела ядовитый взгляд с Евы на Соню. Та смотрела щенячьими глазками, как-то даже расхотелось ругаться. Констанция с силой прикрыла глаза и развернулась, чтобы уйти.       — Отдыхай, я принесу ужин в комнату, — сказала Ева вслед.       — Не утруждайся, — махнула рукой Констанция.       Только когда она скрылась из виду, обе девушки смогли с облегчением выдохнуть.       — Она злится? У меня каждый год по сто новых лиц и имён, — Ева обеспокоенно потерла ладони.       — Ева, ты правда не помнишь? Вы знали друг друга до монастыря.       — В одной школе учились? Тогда меня звали Катей, у меня ещё волосы были по пояс, так неудобно было с ними.       — Разве не мама дала тебе имя Ева?       — Нет, это мое имя в монашестве. Одной ночью оно мне приснилось. Я услышала, как тихий мужской голос ласково шепнул: «Ева». Матушка решила, что это Божий знак.       Все это не к добру, думала Соня.       — Соня, если хочешь, оставайся. У нас сейчас пять гостевых комнат пустуют. Попрошу у матушки, она не откажет.       — Правда можно? — удивилась Соня.       — Считай, это твой дом, а я твоя сестра.       — Спасибо, — Соня с благодарностью взяла Еву за руку.       — Как ты изменилась! Похорошела, прямо куколка фарфоровая, — Ева огляделась в поисках посторонних ушей. — Мужчины, наверное, штабелями падают.       Соня смущенно рассмеялась. Ева слишком много времени провела с женщинами постарше и сама иногда выражалась так, будто ей за пятьдесят, но все это только добавляло шарма и какой-то самобытности. Соня и забыла, как хорошо они проводили время: болтали о внешнем мире, о запретных вещах. Это ведь именно Ева посадила зерно сомнения, а без нее Соня так и состарилась бы в монастыре, не увидев мира.       — Мне пора на репетицию, — Ева глянула на простенькие наручные часы. — Я теперь пою в хоре. Пока паршиво, но матушка считает, что у меня есть данные. Я вас позже познакомлю. Храни тебя Бог, Сонечка!       Ева на прощание сжала Сонину ладонь и убежала. Соня никак не могла перестать улыбаться. Такая вот она, Ева!

***

      Констанции исполнилось двенадцать. Шёл второй год от ухода Евы. Время тянулось медленно. Каждый день, каждый час, каждую минуту Констанция ждала, что сестра вернется. Теперь никто не звал ее Котиком, не помогал с уроками, никто не болтал с ней перед сном, и не выдумывал приключения. Отец только пил, хорошо, если у друзей, а если дома, так такой беспорядок наводил, что Констанция убираться не успевала. Он никак не мог оправиться от потери. По пьяне он всегда возвращался к одной и той же теме.       — Ты знаешь, где она, да? Куда ты ее дела? — от курения голос у него осип.       Не всегда терпеливо спрашивал, иногда бросался кружками, ножами и вилками. Тогда Констанция сидела в доме ведьмы. Уж лучше быть проклятой, чем видеть его одутловатое лицо. Она все думала, почему Ева не взяла её с собой? Она же знала, какие у них отношения с отцом. Хотя бы раз в месяц Констанция думала уйти следом, но тут же бросала эту затею. Ее наивное детское сердце надеялось, что Ева в один день снова появится на пороге дома.       Констанция теперь походила на Еву, но ещё больше на маму. Лицо смягчилось, едва ли теперь кто-то мог назвать её дурнушкой, но всеобщей любовью она так и не обзавелась. Видимо, дело никогда не было во внешности. Остался полный шкаф платьев, но Констанция носила только мальчишескую одежду.       Она стала пропадать в компании Леши, того соседа по парте Евы, которого Констанция однажды поколотила. Они сбегали с уроков, сидели в заброшенном клубе-кинотеатре, играли в карты или ломали старую мебель. Тогда же Констанция начала курить. Сначала дело шло туго: сделав всего пару затяжек, она чуть замертво не падала от накатившего головокружения и тяжести в лёгких, но потом привыкла. Она таскала сигареты у отца. Он сам дымил, как паровоз, поэтому не сразу заметил пропажу. Но как заметил… Это было самое страшное наказание в её жизни. И дело было совсем не в том, что Констанция портила здоровье, нет, он просто терпеть не мог воровство.       Между запоями отец ударился в религию пуще прежнего, пожертвовал все накопления местному храму, за что его в деревне каждая собака зауважала.       Бабушка Анна к тому году уже умерла, а дом прогнил за одну зиму, крыша провалилась. Констанция забрала её фотографию с молодости, там она была хорошенькой девчонкой с пышными кудрями в цветочном платье. Она поставила фотографию у кровати. Родственники не приехали. Констанция не знала, где бабушку похоронили, и сделали ли ей достойную могильную плиту, или поставили деревянный крест без имени и фото, лишь с порядковым номером.       У Констанции начались проблемы, она не могла есть. И без того худенькая девочка в считанные месяцы стала совсем прозрачной, прямо все кости наружу. Отец с отвращением щипал её тонкие руки и при любом удобном случае стыдил. Все повторял, что мужчины на кости не бросаются. Соседи это заметили. Антонина Фёдоровна однажды подозвала Николая к калитке и расспросила, почему у него дочь такая страшная стала. Он так возмутился: Констанция себя доводит, а все шишки ему. Но смириться с косыми взглядами соседей не мог. Тогда он оплатил врачей в частной клинике, даже одежды купил, правда вся она была, как на Еву: голубые платья с рукавами-фонариками. Констанция положила обновки прямо в пакете Еве на полку, подумала, как вернется, наденет. Констанцию положили в больницу, там она ела под надзором и говорила с психологом раз в неделю. В эти времена у девочек вошла в моду одна болезнь, о которой всегда говорили с пренебрежением. Вот, есть настоящие болезни, а есть эта, которая случается исключительно по девичьей глупости. И эта девичья глупость все больше распространялась среди женщин, что каждая вторая, может, и скрыто, не доводя дело до абсурда, но болела ей. Констанция не была с их числа, едва ли её волновало, насколько тонкие у неё бедра. Она просто не могла есть, и все. Чем жирнее и слаще была еда, тем сильнее она брезговала. Пройдя ещё пару тестов, открылось много интересного. Ей поставили несколько заболеваний с длинными названиями, она даже не запомнила. Вроде и таблетки выписали, но отец отказался их покупать. Ему было важно, чтобы Констанция соответствовала статному красавцу-отцу, а что там у неё с головой — совершенно не имело значения. Впрочем, после двух лет беспробудного пьянства отец потерял былой лоск: лицо стало желтоватым, под глазами появились подушечки, живот округлился так, что теперь любимый костюм он носил расстегнутым.       Все эти дорогостоящие мероприятия оказались напрасны. Вроде Констанция и ела трижды в день под наблюдением, но и грамма не набрала. Все само собой пришло в норму, когда она вернулась в школу и стала меньше бывать дома. Лёше нравилось считать Констанцию за мальчишку, ее это устраивало. Оказалось, он был из приличной семьи, по крайней мере, лучшей, чем у Констанции. Дома у них был хороший ремонт: кухонный гарнитур ярко-оранжевого цвета по новой моде, всякие светящиеся лампы с цветной жидкостью. Констанция пять дней в неделю ела у них дома, мама Леши ни разу ее не упрекнула. Наверное, рука не поворачивалась забрать миску из её костлявых рук. Вес она в итоге набрала. У отца начались истерики, что с врачами она не могла поправиться, а с этим хулиганом так сразу. Он даже вынудил сделать тест на беременность, хотя живот у неё все ещё оставался таким впалым, будто там кишечника не было, что уж говорить о ребенке.        Отец излишней щедростью не отличался, Констанции пришлось выстрадать каждую копейку, что он потратил. Он вёл счет: за каждое поручение убавлял сумму долга. Его фантазии стоило позавидовать: один раз он сказал Констанции стать хулиганкой. Она пробралась ночью в соседский курятник и стащила несушку. В тишине ночи она держала в подмышке неожиданно покорную птицу, та даже позволила себя погладить. На следующий день отец доложил соседу, что застал непутевую дочь за кражей. Честно говоря, Констанции было даже смешно с такого ребячества. Едва сдерживая улыбку, она попросила прощения у соседа и вернула курицу. Было немного жаль расставаться, Констанция даже подумывала над тем, чтобы ещё раз выкрасть эту птицу для себя. Они бы стали подругами. Если бы Констанция пожаловалась на выходку отца кому-нибудь в деревне, её, пожалуй, посчитали бы сумасшедшей. За это поручение отец вычел целых сто рублей с долга. Однако, не все его капризы были такими же безобидными.       Через пару месяцев Леша ушёл в компанию мальчишек, и водиться с девчонкой ему опротивело. Дружба так же быстро закончилась, как и началась, а вот курить Констанция не могла бросить ещё четыре года.

***

      Констанция долго лежала в кровати, но заснуть не могла. Волной накатывал гнев. В пятом часу она решила выйти на улицу. Шла вечерняя служба, часы посещения комплекса прошли. Было совсем пусто. Констанция села на скамейку у общежития. В груди что-то болело, может, сердце, если оно у неё было, а может, что-то ужасное пыталось вырваться наружу. Она нервно отбивала ритм по резному деревянному подлокотнику. Скоро во двор начали заходить монахини и послушницы, они робко косились на странную гостью. Соня обменялась парой слов с одной послушницей, потом заметила Констанцию. Сначала она остановилась, будто не хотела подходить, пробормотала что-то под нос — может, молитву или заклинание — и пересилила ступор. Её пушистые волосы подпрыгивали на ходу и подсвечивались от тусклого вечернего солнца за спиной. Платье развевалось на ветру. Она бесшумно, легко и изящно шла навстречу, и по мере приближения ритм стука все ускорялся. Глаза Констанции бегали где-то за Соней, лишь немного скользя по ней самой.       — Ты выспалась? — спросила Соня.       Констанция кивнула. Такой ответ Соню не устроил, она подошла ближе и чуть наклонилась. Констанция прекратила отбивать ритм.       — Ты точно в порядке?       — Да, все нормально, — Констанция встала.        — Может, прогуляемся, пока солнце не село?       — Начались белые ночи.       — Правда? А я и не заметила.       — Крепко спишь, — они вышли на мостовую и медленным шагом двинулись меж аккуратно выстриженных кустов акации.       — Странно, в монастыре я просыпалась от каждого шороха, — Соня скрестила руки за спиной и балансировала по крупным камням мостовой. — На самом деле, Ева звала познакомиться матушкой. Я согласилась, но если ты не хочешь…       — Почему же, я с радостью на неё посмотрю, — сказала Констанция мрачно.       Соня уловила пренебрежительную нотку в её голосе. Оставалось надеяться, что по её вине не произойдет никакой сцены. Ева встретила их у второго общежития. Оба находились вне стен монастыря, тут же была трапезная, а дальше — только глухой лес. Ева встретила их на первом этаже и повела в конец коридора. По пути они с Соней шепотом переговаривались, Констанция следовала за ними, сложив руки в карманы пиджака. Они вошли в маленькую комнату. Она была точно такой же, как у Констанции: ничего лишнего. Низкая старушка в монашеской рясе ухватилась за изголовье кровати, поднимаясь.       — Матушка, не вставай, — Ева попыталась усадить старушку, но та заупрямилась.       — Как же! Гостей встречать сидя? Так они развернутся и уйдут от плохой хозяйки, — проговорила бабушка с характерным протягиванием гласных, так говорили раньше в некоторых северных деревнях.       Старушка отвергла заботу Евы, налила гостьям чаю трясущимися руками и достала из буфета пачку печенья. Сама старушка не ела: зубов не осталось. Ева усадила матушку на кровать и примостилась рядом. Соня присела на один из стульев, второй остался пустым. Констанция стояла у окна.       — Ай, девчонки… — протянула старушка. — Как же прекрасна молодость! Живите во всю, пока есть здоровье. В монастырь-то я подалась уже старухой, хотелось людям помогать. Может, кто будет поминать меня добрым словом.       — Матушка, не говори так, — сказала Ева, печально склонив голову.       — Евочка, милая, Бог обо мне позаботится, не горюй по мне, старой, – матушка гладила Еву по рукам.       Констанция не сильно растрогалась. У Евы и мать новая появилась. А старую она, значит, забыла?       Матушка рассказала несколько историй о школьных годах Евы. Хвасталась, что дочка с красной медалью школу окончила, и посмеялась, что Ева в шестнадцать лет взялась марафон бежать без подготовки, пришла даже не последней, но после отлеживалась целую неделю.       На обратной дороге Ева немного рассказала о тяжёлой болезни матушки. У неё ноги отказывали, становились ватными. Старушка из упрямства долго не давала себе отдыха, работала со всеми, но в этим летом ей стало совсем худо. Тогда Ева вернулась, чтобы ухаживать за ней.       — Матушка все хочет, чтобы я тут осела, но я взаперти и года не протяну. Спасибо, что зашли, матушка любит гостей.       Ева с трогательной улыбкой коснулась плеча Сони, потом внезапно взяла Констанцию за руку. Та сразу же выдернула ладонь. Ева не обиделась, она серьёзным, пристальным взглядом посмотрела на Констанцию. Потом лёгкая улыбка снова осветила её лицо.

***

      Жизнь шла своим чередом. Констанция делала успехи в точных науках. Молодая учительница записала ее на кучу олимпиад. Констанция была глубоко польщена. Рядом с Евой она всегда была невидимкой, но теперь, за неимением лучшего, и в ней разглядели потенциал.       Констанция собирала сумку в день олимпиады, но приехать так и не смогла. Черт ее дернул подняться наверх за фотографией мамы на удачу. Чердачная лестница была скользкая, не единожды Констанция просила залатать крышу, отец все мимо ушей пропускал. И вот теперь дочь расплатилась за отцовскую безответственность. Констанция проскользнула ногой мимо ступеньки и сорвалась вниз. Она пролетела два метра и как-то неудачно приземлилась левой ногой. Она сняла ботинок: нога раздулась так сильно, что обратно было уже не засунуть. Что-то было сломано, она это поняла сразу. Боли Констанция не почувствовала, может, перепады настроения отца сделали ее сверхчеловеком. Была одна проблема — некуда идти за помощью. Отец пил на кухне, да и не помогал никогда, только посмеялся бы. Но другого выхода не было. Констанция хваталась за круглые брёвна стены, поднимаясь. Она доковыляла до входной двери и кое-как перепрыгнула через порог.       — Что там был за грохот? — спросил отец, не оборачиваясь. — Ты ведь ничего не сломала?       Констанция попыталась представить, как бы Ева просила о помощи. Точно, она бы не просила, отец угадывал ее проблемы заранее. Констанция глубоко вздохнула и произнесла мягко, с такой улыбкой, какой Ева учила:       — Папа, мне нужна помощь.       Он обернулся и смерил её презрительным взглядом.       — Пожалуйста, — долго ей не удалось держать улыбку, — отвези меня в больницу.       — Разве это необходимо? — он развернулся на стуле, один уголок губ приподнялся. Констанция знала это выражение лица.       — Прости.       — Что?       — Прости, пожалуйста, — выдавила она.       — За что? — задрав подбородок, спросил он.       — За то, что осталась я, а не Ева.       Констанция знала, что этого недостаточно. Она отняла руку от дверного косяка и резко, со стуком, рухнула на колени. Отец смаковал это, потягивая пиво из бутылки.       — Раз можешь стоять на коленях, значит, не так уж и больно. Я схожу к другу, а потом решим, — отец взял трость, прошёл боком мимо Констанции и скрылся в дверях.       Констанция зло выдохнула. Она не могла похлопать ресничками или надуть губки, приходилось использовать голову. Констанция вскочила и побежала за ним. Как она это сделала со сломанной ногой — сама не знала. И ведь даже не сморщилась от боли. Она перегнала отца на главной улице, распласталась в грязи и завизжала, как свинья резаная. Отец сначала растерялся, потом взял трость в подмышку и побежал в обратном направлении. Не успел он зайти за калитку, как появилась Антонина Фёдоровна. Отцу пришлось изобразить, что он тоже вышел на крик.       — Что такое? Кто кричал? — Антонина Фёдоровна достала из кармана очки для чтения, но тут же сняла их, увидев Николая.       Пробежка не прошла бесследно: нога стала совсем круглой, пульсирующая боль отдавалась в голову.       — Что? Что случилось? — Антонина Фёдоровна вслепую нашла Констанцию на земле. Она была очень слаба на зрение, но при Николае у неё открывался третий глаз. — Что болит?       — Нога, не могу шевелить, — это была чистая правда, теперь она не чувствовала всю ногу до колена.       Отец, снова изображая хромого, плелся к ним.       — Как ты так умудрилась, на ровном месте? — причитала соседка, помогая Констанции распрямить ногу.       — Посидите с ней, я подъеду, — сказал отец.       — Конечно, конечно, Коленька. Такое счастье, что ты подоспел, я бы не управилась одна.       Констанция ещё не могла спокойно выдохнуть. Что там случится в машине, когда она будет наедине с отцом? Может, он её в лесу высадит или в детский дом сдаст.       — Антонина Фёдоровна, — Констанция взяла соседку за руку, — Вы ведь поедете со мной?       — Папа о тебе позаботится, — соседка не ожидала такой внезапной нежности.       — Вы мне как мама, — соврала Констанция.       Они никогда не были по-настоящему близки, но эти слова возложили на Антонину Фёдоровну обязанности, которые она не могла сбросить. Разве женщина может отказать, когда ребенок зовет её матерью?       — Возьму сумочку. Сиди, не двигайся, — сказала она и торопливо пошла в дом.       Через десять минут Констанция сидела в машине боком, заняв все заднее сиденье. Она подняла решительные глаза и в зеркале заднего вида встретилась со змеиными глазами отца. Она знала: отец отомстит, но это потом, сейчас она получила свое. Констанция с годами умнела, все труднее было поиздеваться над ней, отца это беспокоило.

***

      Констанция так легко не сдалась. Она не спала ночь и после утренней службы подкараулила Еву у храма.       — Как хорошо, что ты пришла, я как раз хотела поговорить.       — У меня есть вопросы, — деловито сказала Констанция.       — Конечно, — Ева почему-то обрадовалась ей, — только давай найдем местечко потише.       День был прохладный, тучи скрывали солнце. Надвигалась гроза. Посетителей в такой день почти не было. Они вышли через ворота. По краю обрыва, цепляясь за тонкие берёзки, Ева провела ее к песчаному пляжу. Поднялся сильный ветер, Ева поддерживала подол рясы.       — Это место, о котором я говорила. Туристы сюда не ходят, боятся оступиться на обрыве, — пояснила Ева. — А по мне, без риска не интересно.       — Ты связывалась с отцом? — спросила Констанция.       — У меня нет отца, — просто ответила Ева. — Какая погода славная, прямо ветром уносит.       — И не было?       — Чего?       — Отца.       — Скажу тебе по секрету: у меня память хуже, чем у матушки, все в голове путается. Но теперь я запомню тебя, честно. У тебя имя такое красивое, благородное, прямо княжна или царевна.       Вот что делает с людьми жизнь без ответственности. В тринадцать лет Ева и то взрослее была, а теперь ветер в голове. Все перескакивает с темы на тему, как суматошное дитя. Наверное, в этом и был секрет безграничного счастья и довольства жизнью — быть круглой дурочкой, которая пару имён запомнить не может. А ведь у Евы был потенциал, учительницы пророчили ей светлое будущее.       — Хороша спокойная жизнь, но быстро надоедает, — Ева мельком посмотрела на Констанцию. — Может, помиримся?       — Зачем?       — Я о тебе молилась.       — Зря, я в это не верю и в церковь не хожу.       — Почему? Приходи, я буду ждать тебя.       Констанция раздраженно отвела глаза. Этот разговор утомлял.       — Я вижу, тебе очень больно. Расскажи, облегчи душу, я все выслушаю, — Ева вдруг расчувствовалась, темные глаза увлажнились. — Все хорошо, не бойся.       — Да кто боится?! — Констанция оскорбилась её поучительным тоном.       — Что у тебя случилось?       Ева потянулась к ее плечам, желая обнять. Констанция хлопнула по ее рукам. Глаза яростно сверкнули.       — Не надо, — процедила она сквозь зубы.       Взгляд Евы снова стал глубоким и серьёзным. Констанция отошла от неё и села на поваленное дерево. Ева, недолго думая, тоже села, но слишком близко, почти соприкасаясь с ней коленями. Констанция теряла терпение.       — Да что тебе нужно?! — она вскочила на ноги.       — Я просто сижу, — Ева пятками рисовала фигуры на песке.       — Ты из ума выжила, — разочарованно произнесла Констанция. — Не подходи ко мне.       Как ей тошно было остаток дня! Она долго ворочалась в постели, со злостью прокручивая детали разговора в голове. И вот, когда уже голова налилась тяжестью грядущего сна, она вдруг вспомнила одно событие, которому в детстве не придала значения. Это было за год до того, как Ева сбежала.       — Как по-твоему, мы рядом? — спросила Ева.       — Это ты знаток, — устало проговорила Котик.       Ева вертела головой по сторонам, никак не находя знакомых мест.       — Не помню, чтобы слева был такой тёмный лес, наверное, надо взять правее... — всплеск воды отвлёк её от размышлений.       Она сначала подумала, что Котик кинула камень в болото, но, обернувшись, замерла в немом ужасе. Кот провалилась по пояс в топь и с каждой секундой все глубже погружалась. Ева была в панике. Сначала бросилась к сестре, но сама провалилась по колено, упала на спину и отползла подальше. Она начала в истерике искать что-нибудь длинное. Но на этом чертовом торфяном болоте росли только кусты, мох и голые безжизненные берёзы. Ева нашла ветку, но та совсем отсырела и размякла. Еву всю трясло, она схватила пожухлую березку метров пять в высоту и расшатывала ее. Дерево крепко держалось корнями, Ева прямо выкручивала его из земли. Котик к этому моменту была по грудь в воде. Почему-то она совсем не чувствовала дыхание смерти, а смотрела на своё положение как на странное недоразумение.       — Держи крепко, — Ева кинула дерево, подняв волну брызг.       Котик рукавом вытерла лицо от болотной воды, после чего схватилась за ствол. Ева тащила, но силы в ней не было совсем. Она пыталась снова и снова. Спотыкалась о мягкие кочки, Ева тащила всем телом дерево. Дело пошло, Кот сдвинулась с места. Спина, казалось, в любой момент готова была переломиться от тяжести. Ева все тащила и тащила в исступлении, даже не слыша, что Котик давно кричит ей остановиться. Она не останавливалась: ещё метр, два, десять. Котик добежала до Евы и похлопала сестру по плечу, только тогда она остановилась. Ева вдруг всю тяжесть дерева на плече и сбросила его. Ева села на мокрую кочку и схватилась за голову, из неё вся душа ушла. Брюки быстро пропитались сыростью.       — Кроссовки утонули, — только и сказала Кот.       Ева сняла свои и, не глядя, бросила в сторону сестры.       — А ты?       — Пошли домой.       — А ягоды? — Ева, пока в панике металась, рассыпала корзину клюквы.        Ева схватила сестру за локоть и потащила. Она шла босиком сначала по мокрым кочкам, потом по сухим еловым иголкам, потом по сухому белому мху. Рядом тащила Кот.       — Больно, — сказала Кот, Ева не ответила.       Такой был случай. Помнится, ещё в ту ночь Ева трижды будила ее, может, хотела убедиться, что сестра в самом деле жива. В детстве это казалось забавной историей, но сейчас Констанцию пробрало до дрожи. Она вспомнила, какого это — не чувствовать под ногами ничего, зябнуть в холодной воде без возможности пошевелиться.       Констанция не знала, что и думать. Все, что связано с Евой, было сложным и противоречивым. Конечно, Констанция ненавидела ее, но хотела ли она сделать жизнь сестры страшным сном теперь, когда увидела ее глупые, беззаботные глаза? Пожалуй, что нет.

***

      В монастыре Соне нередко снились мучители, которые терзали ее, чтобы она отреклась от веры. Сейчас неожиданно страшные сны вернулись, но совсем другие. С тяжелым шумным дыханием Констанция смотрела прямо в душу так, что хотелось спрятаться. Мокрые прядки волос прилипли к лицу. Грудь вздымалась от глубокого дыхания. Тревога нарастала. Вдох. Выдох. Ещё один глубокий, прерывистый вдох.       Проснулась Соня с измученной совестью. Это определенно был кошмар, иначе почему Соня так перепугалась и стала молиться, чтобы освободить мысли? Она все еще слышала в голове эти непристойные звуки, и у самой дыхание сбилось. От каждого вдоха дрожь проходила по телу, а внизу живота появлялось странное покалывание. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой грязной. Соня вышагивала взад-вперед по маленькой комнате, пригибаясь на подходе к окну, чтобы не удариться о потолок, как вдруг в дверь тихо постучали. На пороге оказался ее страшный сон.       — Не разбудила? — спросила Констанция.       Соня, все еще не отдышавшись, отрицательно покачала головой.       — Можно?       Соня пару мгновений сомневалась, но все же распахнула дверь и отступила на шаг. Она вся напряглась, как оголенный нерв, но Констанция была слишком погружена в свои мысли, чтобы это заметить. Через маленькое арочное окно поступало немного света. Констанция села на кровать, сложив ногу на ногу.       — Как думаешь, что с Евой?       Соня пожала плечами.       — Я не понимаю. Разве не плохое забывают? Ладно я, но как она могла забыть отца, который безбожно её баловал?       — Я не знаю, — прошептала Соня.       Констанция убрала волосы за ухо, затем скрестила руки на коленке.       — Ты сказала просто жить дальше… Я правда могу? — неуверенно спросила Констанция.       Соня кивнула. Её глаза сияли безумным блеском.       — Не сядешь? — Констанция только спохватилась, что Соня стояла у противоположной стены.       Констанция откинула волосы назад, ослабила галстук и расстегнула несколько пуговиц. Соня опустила глаза и с жадным, ненасытным любопытством скользила по ней взглядом, то поднимаясь к лицу, то опускаясь до бледных рук с выступающими венами. Соня забыла вопрос и вовсе забыла, где находится. Внутри все сжалось, во рту пересохло, дыхание никак не приходило в норму.       Усилием воли Соня отвернулась, изнемогая от собственной порочной фантазии. Мучительно хотелось признаться, нет, исповедаться, открыть свою нечистую душу, но с губ слетело совсем иное.       — Это конец.       — Ты о чем?       — Ты нашла сестру, я — место.       — Остаешься?       — Ева предложила.       — Соня, может… — Констанция запустила пальцы в волосы.       — Так будет лучше! — в сердцах воскликнула Соня, смотря в стену. — Я не такая, как ты.       — Мы разные, но я думала, мы сможем понять друг друга.       Соня должна прекратить это, пока не произошло нечто ужасное. Почему стало хуже? Она ведь не касалась Констанции, не задерживала взгляд на её тонких сухих губах, не рассматривала синие венки, что просвечивались сквозь тонкую кожу век, когда она прикрывала глаза. Никакая сделка с совестью тут не поможет. Соня не могла просто говорить с ней, не могла с простым дружелюбием смотреть в глаза. Соня сгорала, просто находясь с ней в одной комнате.       — Нет, — прошептала Соня.       — Доброй ночи, — Констанция встала и вышла.       Со стыдом, отвращением к себе и скорбью в сердце Соня осела на пол. Пустыми глазами она смотрела на распятие у изголовья кровати. Вот что такое дьявольское искушение. Почему Бог сделал так, что они встретились? Почему послал такое испытание? Почему в Констанции все интересно? Почему так хочется прикоснуться к ней?

***

      В один осенний день, тогда Констанция только оправилась от перелома, в классную комнату зашла директриса и сказала ей срочно бежать к телефону. Девочка, с трясущимися коленками, ожидая худшего, побежала в кабинет директрисы и взяла телефонную трубку у секретарши.       — Ева вернулась, — послышался взволнованный, хриплый голос отца.        Констанция сорвалась с места и через двадцать минут прибежала домой, забыв собрать тетради с парты и даже накинуть куртку. Она бегала по комнатам, звала Еву.       — Она на речку пошла, сейчас придет. Как хорошо, доченька снова дома, — расплылся в улыбке отец, приглаживая усы у зеркала.       Констанция была так наивна, ждала Еву весь день. Отец говорил, то она в магазин ушла, то к соседке, а потом и вовсе, что она спряталась от Констанции, потому что терпеть не может сестру. Девочка весь день допытывалась, куда же делась Ева. Она извела себя тревогой и отчаянием, тогда отец не выдержал и рассмеялся. Тогда Констанция не додумалась: если бы Ева вернулась, отец не звонил бы ей.       Эта шутка пришлась ему по вкусу, отец проделывал такое бесчисленное множество раз. Когда Констанция перестала вестись, отец говорил, что Ева умерла. В подробностях расписывал, как её сбила машина, она лежала со свернутой шеей в луже крови, и каждая косточка была переломана. Говорил спешить сестре на помощь и обзывал неблагодарной, если отказывалась. То Ева в канаве валялась, то под лёд провалилась. Отец любил не просто доводить ее, а уничтожать морально. Он любил, когда она сначала заискивающе умоляла, потом срывалась на крик. За пару месяцев Констанция постарела, казалось, лет на десять от постоянного напряжения. Если не получалось вывести на эмоции, то и удар по лицу вполне удовлетворял отца.       В итоге Констанция сдалась, больше не боролась с ним. Он всегда бил больнее, неважно словами или кулаком, она всегда оставалась в проигрыше. Лежала на холодном полу, униженная, обессиленная, а он всегда стоял над ней с хищной улыбкой. Констанция пробовала дать отпор, но отец, этот старый хромой пенсионер, оказался скалой, которую не разломить, можно только руки об него переломать. Рядом с Евой было легко бунтовать, но без нее отца ничего не сдерживало, не перед кем было держать лицо. Все, что происходило в стенах дома, там и оставалось. Констанция вообще поняла, что после хотя бы минуты рядом с отцом, она оказывалась выжата без остатка. С тех пор она решила никогда не отвечать ему. Поначалу это его злило невероятно. Он продолжал прощупывать почву, в поисках острой темы, но Констанция держалась. В первый раз она удивилась и испугалась, когда получила удар по голове, отцу это понравилось. Такого лица она больше не показывала, и отцу быстро надоедала безжизненная тряпичная кукла. Констанция научилась жить с ним: не подрывала авторитет, не разоблачала, не обвиняла, не напоминала о матери или Еве. И самое главное: она показывала свою слабость. Уменьшала себя, изображала никчёмную, убогую пустышку, которую только пожалеть можно. Она дала почувствовать власть над собой.       Констанция понимала отца лучше всех на свете. Она не вылезала из его головы годами. Знала, что он думает, что чувствует, что хочет сказать. Она и себя так хорошо не знала, как его. И даже спустя столько лет, не прошло ни дня, чтобы Констанция не думала о об отце.

***

      А потом что-то надломилось.       У Евы в детстве было сокровенное знание, что есть настоящая жизнь. Она умела жить на полную катушку: училась, смеялась, танцевала, наряжалась каждый день и любовалась отражением в зеркале. Во всём была душа. Отец тоже любил жизнь, но по-другому, жадно. Он высасывал все соки, готов был любого со свету изжить ради своего удобства. Констанция же представляла жизнь как неизбежное наказание и вечную муку.       Констанция больше не вспоминала детство, сил не было. Даже странно: когда каждый день был испытанием, она была полна сил, даже прикосновений не избегала, а теперь, когда в округе нет ни единого врага, ни одного человека, который хотел бы унизить или покалечить, она вдруг начала рассыпаться, как песчаная фигурка. К двадцати годам она была истощена до предела, на ногах её держало только острое желание справедливости и мести. Оказалось, кроме гнева, за душой у неё ничего не было. А теперь на кого злиться? Ева даже её не помнит, забыла, словно страшный сон. Как громом Констанцию поразило понимание того, что никто никогда уже не отплатит за годы мучений, никто даже не узнает, как было больно.       С того разговора в Сониной комнате прошла неделя, они больше не говорили.       Так уж случилось, что в этой жизни Констанция никому не нравилась. Ну, не любят таких мрачных женщин, что тут поделаешь? Она пробовала вести себя иначе, притворяться, но оказалось, фальшь люди ненавидят куда сильнее, чем дурной характер. Ещё неделю назад Констанция все чаще задумывалась: «Если бы...». Но никак не могла подобрать слов, никак не могла описать, на что надеялась. Наверное, она тоже была полной дурой. Только и делала, что выпрашивала любовь у других. И ни для кого она не была на первом месте, никто не хотел быть рядом.       Тогда и случился надлом. До этого Констанция еще была жива, боролась за душу, тянулась к свету, но теперь все потеряло смысл.