Долгая дорога

Лин Яо скривился от звука хруста позвонков прямо над своим ухом. На деле не прохрустело — прогремело. У Лин Яо против воли скорчилось лицо. На его недовольство, однако же, не обратили никакого внимания. Грид только вздохнул, пару раз повертел головой, точно назло, и оглядел пустую железную дорогу. Ожидание поезда было мучительным для них обоих. Адская, пытливая жара изводила смертные тела и проверяла на прочность крепость их духа. Душное запустевшее плато причиняло обоим путникам, изможденным трудными странствиями, душевное беспокойство в самой крайней степени. Как назло, горизонт, подернутый дымкой раскаленного воздуха, в остальном оставался неподвижным — и намека на скорый поезд не было видно. Грид оставался в шаге от того, чтобы не сдаться, а Лин Яо держался молодцом слишком долго. Периодически они поглядывали в сторону одиноких природных просторов, но заветные клубы дыма даже и не думали выглядывать из-за далекой подергивающейся линии горизонта, пронзенной железной дорогой. Лин Яо утер лоб краешком рукава. Хлопковая рубашка, которую ему любезно подарили аместрийские друзья, оставалась чистой и выглядела опрятно, но по королевскому вкусу так и не пришлась. У Эдварда и Лин Яо значительно разнились предпочтения. Вдали зияло целое ничего. В той части Аместриса, где регулярно пересыхали водоемы, вообще не водилось много людей, но те места, что оставались заселенными, старались облагородить. Местные бросали все силы на борьбу с непогодой, словно верили, что действительно могут ее сразить. А Лин Яо не так давно понял — смогут. Рано или поздно люди при желании смогут перевернуть мир вверх ногами. * В утро, когда солнечный зенит только наливался жаром, уже дул горячий ветер. Ощущение кипящей крови так отчетливо отдавалось в теле, живом и чувствующем любое колебание, и пытка жарой становилась все невыносимее. Пассажиры исчезали в вагонах прочих поездов, унесших их вдаль, а провожающие, опустив головы, скрылись с перрона. Лин Яо грустно и участливо глядел вслед именно тем, кто с тяжелым сердцем медленно тащился восвояси. Чем-то они напомнили ему родной отклик в самом потаенном местечке сердца, и чувство это невозможно было познать одним лишь рациональным разумом. Всех пассажиров без статусного и классового исключения жара мучила одинаково, и солнце равно припекало беспечно неприкрытые головы, только вот провожающим приходилось тяжелее. Вагоны уносились прочь, гремели массивными колесами и увозили нечто важное и дорогое, и все это выглядело как преднамеренный побег. На время: на месяц, на год или на всю жизнь. Из сердец, оставшихся на перроне, протянулось что-то крепкое и неразрывное вслед за вагонами. Лин Яо знал этот внутренний отголосок. Оттого даже захолустный вокзал чужой страны показался ему родным, теплым уголком. Лань Фан уже вела караван к границам Аместриса. Она предпочла уехать первой с телом старика Фу и, как бы Лин Яо ни упрашивал ее принять помощь, несколько раз наотрез отказалась от сопровождений. Сказала, что это сугубо семейное дело, и Лин Яо понял ее, отступив. С тех пор, как ее потеря восполнилась стальным протезом, она как будто повзрослела. Аместрис изменил их всех. Лин Яо не мог не увлекаться мыслями обо всем, что случилось. Грид, сидевший в паре недосягаемых сантиметров, наверняка задумался о другом — Лин Яо догадался, взглянув на его лицо. Надулся и сам не заметил. Должно быть, сетовал на духоту. Черты лица, острые и грубые, теперь складывались в обычную мужскую красоту на лице, которое больше не отражалось в зеркале. Все получилось так, как он представлял. Конечно, что-то от его собственной внешности осталось и в лице Грида, но теперь это что-то можно было заметить только пристально вглядевшись. Разница их сущностей все же сотворила свое дело, и с дележкой лица было покончено. В какой-то степени это даже облегчило им их раздельное существование — путаница прекратилась, и они не походили на родственников, так что у Грида пропала последняя необходимость чувствовать себя от чего-то зависимым, быть привязанным к чему-то, что с иронией носило гордое название «семья». Однако же оказалось, что помимо этических замечаний ему предстояло преодолеть новые испытания в лице естественных физиологических потребностей. Он вкусил всю прелесть уязвимости человеческого тела благодаря Лин Яо, поначалу воспринимая это как бремя и ненужную ответственность. Все перерастает в привычку рано или поздно, и забота о сосуде своей драгоценной души не стала для Грида исключением. Научившись спать и есть так, чтобы потом не падать в обмороки, он приобрел полезные навыки, чтобы обслуживать себя самостоятельно. Это так вовремя пригодилось… Но жара доводила до помыслов о смерти. Лин Яо бросил озорной взгляд в сторону и подумал, что было бы забавно взъерошить короткие волосы, чтобы отвлечь раздраженное внимание Грида на себя. Он постригся сразу, как улеглась пыль сражений, будто ему это было жизненно необходимо, будто то был голод или жажда. Он не объяснил это, да и не должен, а кому? Лин Яо и сам не стал спрашивать о причинах, только пожал плечами и сказал, что ему идет. Какая глупость — переживать о прическе, едва не растворившись в небытие. Просто, видимо, Грид не мог потерпеть изменений своего привычного стиля, и даже свержение вековых устоев не помеха для того, чтобы выглядеть хорошо — в его мировоззрении, разумеется. Лин Яо тешился тем, что Гриду вправду шло. Теперь он не мог возразить и использовать свой любимый аргумент: «это наше тело». Теперь разлом одного устоя разделил их и дал им немного свободы. И все было бы замечательно, если бы только их не мучила жара. * — Поезд не задерживается. Это я предупреждаю твою жалобу, — сказал вдруг Лин Яо, когда Грид только-только набирал воздуха в грудь, чтобы начать тираду. — Я не читаю мысли, просто у тебя на лице все написано, это предупреждая твои вопросы. — Прекрати это делать, а то мне покажется, что мы снова делим одно тело, и я сойду с ума. — Так сходи, — с усмешкой ответил Лин Яо и быстро отвернулся, чтобы не поймать на себе гневный взгляд Грида. — Сумасшедшим я тебя еще не видел. Его дело было сделано, и он остался довольным собой, будто бы снова целую пустыню в одиночку пересек и переплыл море. Нутро, изморенное жарой, защекотало смехом. Грид, с лица которого еще не сошла вселенская обида на засушливый климат, был похож на сонного, невыспавшегося бедолагу, которого растолкали, едва он закрыл глаза. Со стороны — это нормально и обычно человека, плохо переносящего жару. Для Лин Яо вся их незавидная ситуация уже приобрела положительные нотки и краски. Или он просто перегрелся, и его поразил тепловой удар. — Судя по расписанию, нам еще минут тридцать точно здесь сидеть. Поэтому не канючь. — Да я ни слова не сказал! — Грид даже всплеснул руками, несдержанно и эмоционально. Это было ошибкой — можно было посчитать, что он уже поднял белый флаг. — Ты громко думал, а еще надулся, как шарик. Расслабься. Контроль над ситуацией был недоступен Гриду, пока солнце над его головой так неистово пекло. Стоило, конечно расслабиться, пару раз выдохнуть, только вот дышать горячим воздухом, который жег легкие, значило отвратить умиротворение вовсе. Он так и не смог придумать, что сказать на выходки Лин Яо, кроме того замечания, что принц тоже изнывал от зноя и просто искал способа развеять скуку. Озвучивать, разумеется, было опасно — препирания с Лин Яо никогда не обходились малой кровью. Даже в словесных перепалках он отстаивал свою правоту до победного. И неизменно побеждал. — Ладно… — потерянно протянул Грид, и Лин Яо это совсем не понравилось. Он мог бы найти новый повод, чтобы разжечь оживленный диалог, но жара свое взяла. А глотнуть теплой воды из дорожной фляги, утереть влажный рот забинтованным запястьем — это все для отвода глаз, Лин Яо это совсем не помогло. Станция продолжала жариться под солнцем. Зной продолжал кипятить умы. В воздухе повисли сторонние звуки и редкие шорохи. Пыль и духота встали колом, как приступ тяжелой болезни, и застыли так, что сил едва хватало на дыхание. Плато, возвышающееся у самой кромки небесной границы, переливалось светло-стальным отблеском, будто наполированная железка. Природа и станция были парализованы жарой. Обнажив нервы и раскрошив головы, солнце дышало на земную твердь, наверняка желая ее просто-напросто расплавить или испепелить. Лин Яо не мог посоревноваться во власти с климатом, который воцарился в чужой стране, и чувствовал себя вдвойне плохо. Бессилие пагубно сказывалось на его уверенности. Сила воли таяла с каждой минутой. Лин Яо весь согнулся и уткнулся горячим лбом в горячие ладони. Так, по крайней мере, он не видел взгляда Грида. От неловкости, которую они оба ощущали на физическом уровне как укол мелкой занозы, становилось хуже. Беспокойство вкупе с убийственным жаром изводили, Лин Яо глядел в пол и думал, куда себя деть. Ужас, закрадывающийся где-то глубоко внутри, где-то и в теле, и в разуме, душил его. Как-то не так все должно было сложиться. Весь противоестественный кошмар начался с секунды, когда Лин Яо вышел из своих врат, поддерживая слабое тело и стиснув зубы. Потрясения, с которыми он столкнулся за год, оказались несопоставимы с понятием «порядка» в человеческой голове. А он, как обычно, держался молодцом, потому что на его плечах довлела тяжесть обессиленных рук. В мозгу творился полный раздрай, и все вокруг кричало, пестрило яркостью и крикливостью, все рассыпалось на кусочки, воссоединяясь в причудливости. Миры разрушались и появлялись вновь, слепленные на быструю руку и достигшие совершенства форм и содержаний. Пустота заполнила сама себя, чтобы Лин Яо мог узреть крохотную, незначительную частицу истинного знания, смог прикоснуться к его фантомному следу и попросить, как обыкновенное насекомое, смерив свою королевскую кровь. Он вложил в желание все душевные силы, что у него остались после выматывающих годов метаний и странствий на чужбине, чтобы получить дурное самочувствие от самой обычной жары в итоге. Судьба, что ли, над ним смеялась по-особому? Грид совершенно несчастно вздохнул. Лин Яо приготовился к атаке давящей тишины, разделяющей их, но застоялый воздух сотрясся от звука дребезжащих рельсовых колес. Спасительный состав мчался на всех парах. Люди на станции собрались, столпились там, где должен был остановиться поезд. Чемоданчики глухо стукались о мостовую, мужчины грузно вздыхали и потирали мокрые шеи носовыми платками. Их несчастье развеялось. Увидев прибывший поезд, все мгновенно воспряли духом и, казалось, даже на пару минут забыли о жаре. Лин Яо тоже на какое-то время забыл. Пока состав приближался, он безучастно и почти безразлично смотрел на него. Еще один шажок, который они с Гридом должны будут сделать в две разные стороны. Еще один шажок навстречу огромной империи, ожидающей за простором пустыни. Тот шажок был ничем в сравнении с долгой дорогой, которую Лин Яо уже преодолел и какая ему была обещана на пути к небесам и монаршей власти. В силу императорских долгов он не боялся ответственности, не боялся обязанностей и ограничений, не боялся последствий власти, не боялся, в общем-то, почти ничего, только от вида прощающихся на перроне ему стало как-то не по себе. А ведь эта слабина совсем не в его духе — он должен был держаться молодцом в любых обстоятельствах. — Ну, пойдем, — сказал Грид, не дождавшись от Лин Яо должных реакций, и поднялся первым. В его тоне не прозвучало не раздражительности, ни нервозности, но Лин Яо все равно дернулся прежде, чем встряхнуть головой и согнать остатки тяжелых мыслей. Незаметно для себя он ускорился и обогнал Грида, чтобы первым подойти к ограничительной линии. Поезд плелся по рельсам у самой станции. В окнах уже виднелись немногочисленные приезжие, готовые выйти. — В Дублисе тоже жарко, — проворчал Грид. — Надо будет купить какие-нибудь шляпы или платки. — Точно. Мне понадобится, пусть даже и на всякий случай. Не оборачиваясь на Грида, Лин Яо заметил, как он повернулся, чтобы задать ответный вопрос, но его заглушил пронзительный вой паровоза. Вопрос остался висеть в воздухе, невидимый. Поезд возвестил о своем присутствии, и распахнулись двери вагонов. Из них тут же выскочило несколько молодых парней с минимумом вещей, завернутых в узелки. Их никто не встречал. Грид не стал спрашивать то, что хотел. Лин Яо поспешил войти в вагон и приметить место у окна. На удивление, непривычное для принца, повидавшего полсвета, в поезде оказалось не жарко. Подарок судьбы или баланс вселенной — стало все равно. Если бы и здесь оказалась убийственная духота, Лин Яо точно повредился бы рассудком. Они были совсем без вещей, без привязок и даже без сувениров от добрых аместрийских друзей. Эдвард и Альфонс подарили им слишком много, чтобы требовать с них что-то еще — незабываемые впечатления и нерушимое обещание позже увидеться вновь. Лин Яо принял это на чистую веру, а Грид хмыкнул как будто снисходительно. Он ничего не пообещал взамен, ничего не прокомментировал вслух, но Лин Яо ухитрился как-то прочитать в его глазах, что он хотел сказать — то было что-то вроде «за две сотни лет я слышал слишком много обещаний, чтобы разбрасывать их по ветру». И Грид сказал: «обязательно встретимся». Ведь обещание после встречи с запретной Истиной — это наверняка что-то большее, чем просто слово или забытое прошлое. По крайней мере, так заведено у людей. У тех людей, которые встречают родных в солнцепек на забытой богом станции; которые бросаются ради родных на подвиги, неподсильные военным или алхимикам; которые обещают и выполняют, когда жизнь пытается сломать их клятвы ушедшими годами. Но вид людей, которых на перроне никто не встречает, почему-то врезался в память занозой побольше прочих аместрийских неприятностей. — А ведь бывает и такое, что приходит пустой поезд, да? — вырвалось у Лин Яо как-то случайно, пока он усаживался на свое место. — Всякое бывает, — Грид пожал плечами. — А чего ты вдруг спрашиваешь? — Да так. Научный интерес. Гриду ничего не стоило раскусить его истинные мысли — к науке-то Лин Яо относился так же, как его кровная линия восходила к самым бедным простолюдинам в мире. Но Лин Яо приторно и ярко улыбнулся Гриду, чтобы отвести всяческие подозрения касательно своей излишней задумчивости. Это раньше Грид имел козыри, а теперь растерял. Теперь не мог без слов понять его идей. Помимо прочих препятствий разных габаритов, одним из главных их дистанций стали слова. Слова, который они совсем не привыкли произносить и которые им когда-то вовсе не требовались. Поезд тронулся совсем скоро, и серо-желтые поля стремительно поплыли перед глазами Лин Яо. Скорость постепенно развилась, и редкие зеленые островки, возделанные трудолюбием человечества, смешались в одно большое полотно, укрывшее землю вплоть до запустелой долины. Сухой туман развеялся. *** В белеюще-чернеющем пространстве, объявшем все видимое, скопилась пустота. Вобрать ее в себя, вдохнуть, почерпнуть сложенными ладонями — и можно было бы ее осязать как нечто неприподъемно-легкое. Застоявшийся воздух сквозил из стороны в сторону. От холода бросало в жар. Лин Яо не стоял, не лежал и не сидел, он просто пребывал там, где ему надлежало, и наблюдал без права дотронуться или позвать. Перед глазами разверзлась такая яркая белизна, что ему, в чьи глаза набивался песок в пустынных бурях, стало неприятно. Однако боль чрезвычайно быстро прошла и забылась, словно ее и не было, словно боли вообще не существовало в том пространстве, который поглотил яркий-яркий свет. Зарделось ярким везде, где мог простираться человеческий взгляд. Лин Яо ощущал себя эфемерным и легким, как облако, мерно ведущее свою жизнь, плывя по небосводу. Казалось, что то место и было небосводом в каком-то из сентиментальных, художественных смыслов. Небосвод кто-то лишил живописной, воодушевляющей лазури, оставили целый простор для фантазии. Но, оглядевшись и не увидев ничего, кроме пустоты, полной одного лишь цвета без теней и отблесков, Лин Яо понял, что то было небосводом и землей одновременно. Твердь и высь соединились в точке, на которой ему просто позволили побыть какое-то время. Темнеющее массивное нечто преградило обзор на простирающееся вдаль пространство. Оно возникло из ниоткуда, но выглядело так, будто простояло в ослепительном, отдаленном крае подольше, чем могла бы составить целая вечность. Лин Яо сделал шаг, чтобы рассмотреть поближе большое темное пятно, но остался на том самом месте, откуда собирался направиться. Еще шаг — а результат оставался прежним. Очевидно, что ему оставили лишь право посмотреть на врата, похожие на те, что служили входом в его родное поместье клана Яо. Белизна как будто превратилось в зыбучее, живое, тонко чувствующее существо, утягивающее в свое объятие. На душе спокойствие медленно, но верно стало оборачиваться тревогой. — Эй, принц. Голос, позвавший Лин Яо отовсюду сразу и отдавшийся знакомыми тембрами в памяти и предчувствиях, был мягок и строг одновременно. Поначалу Лин Яо не захотел даже обернуться, подозревая, что пустота с ним просто играет и не покажется ни за что. Но неизвестная сила заставила его повернуть в голову — стало ясно, что в случае неповиновения он просто рискует остаться с трещинами в шейных позвонках. — Эй, принц. Скажи-ка мне, ты любишь честные, равноценные сделки? Пред ним пустота сгустилась настолько, чтобы он мог ее видеть. Руки, закаленные в битвах, и лицо без глаз, и все остальное так похоже на его собственное тело. Похоже было, честно сказать, настолько, что отражение без зеркала намеренно повторило его нервную дрожь. Пустота ждала ответа столько, сколько Лин Яо осмысливал вопрос, и все равно выглядела нетерпеливой. — Люблю, — ответил он, обнаружив, что все время он имел способность говорить и звать на помощь. — Тогда отвечай, что бы ты отдал за свое самое сокровенное желание: я могу оторвать кусок твоей души с левой стороны, а могу и с правой. Внутри заволновалось что-то, что обычно зовут шестым чувством. Неудивительно, что в подобном месте оно обострилось и помогало куда сильнее, чем зрение и слух. Лин Яо хотел бы сделать шаг назад, чтобы выдохнуть, успокоиться и попробовать визуально оценить свои неутешительные шансы на побег. Рот открылся прежде, чем он успел перевести взгляд с силуэта своей тени. — Я бы отказался от желания. — Ха! — всплеск хохота разнесся повсюду и затерялся. — А душу все равно придется поделить. Некстати она у тебя срослась, принц. — Срослась? — Соединилась, слилась, понятнее? И не нужно задавать вопросов — с кем соединилась и слилась. Уж это ты знаешь. Лин Яо не смог бы сходу назвать и собственного имени, поэтому в его голове пронеслась справедливая мысль, что пустота, которая даже не потрудилась представиться, издевалась над его незавидным положением. — Я догадываюсь. Глуповатая улыбка, так и не воссиявшая на лице Лин Яо, померкла, стоило улыбнуться существу, будто что-то у него просто украли. Лин Яо сразу заподозрил самое страшное и самое очевидное — здесь его притворство бесполезно. — Здесь можешь никем не прикидываться, знаешь ли. И не скрывай от меня ничего, не старайся показаться скромным — ведь твоя натура совсем другая, принц, — голос полнился пониманием, и Лин Яо почувствовал укол задетой совести. Натура, которую смогли рассмотреть впервые за несколько лет, скромностью и правда не отличалась. Оказалось, что быть пронизанным взглядом целого мира насквозь — несколько непривычно и даже некомфортно. Лин Яо не остался под впечатлением от малого клочка вселенной, в котором сошлось суетное и возвышенное, потому что здесь он мог восполнить свою самую главную нужду, а большее его и не волновало. Его душа оставалась непоколебимо твердой. А напускной трепет, восхищение невозможным — это все оставалось пустым и блеклым. Сознание этих вещей, правда, пришло не сразу, будто бы Лин Яо потерял об этом воспоминание. Жадность воплотилась в нем, и все вернулось на свои места, и смятения не стало. Пусть даже существо, в котором соединилась вся вселенская истина, видело его и читало явственно его самые сокровенные мысли и желания, Лин Яо это было нипочем. Он держался молодцом. — А теперь ответь мне честно, принц. Хотя лучше, наверное, звать тебя наследником. Ведь наследие твое велико. Оно больше тебя, больше твоего дома. Оно больше твоих амбиций? — язвительное нечто усмехнулось, но Лин Яо оставил вопрос без ответа. Не из-за раздражения — просто тень, точь-в-точь повторившая его тело без плоти и крови, уже знала ответы на все свои вопросы, уже знала, что произошло и что должно произойти. Она, он или оно — все истинное и сокрытое, все ушедшее и уничтоженное — все было известно и предрешено. И о догадливости Лин Яо все здесь тоже знало, поэтому и надобность в именах отпала. Истина — в том крылась настоящая суть всего, что окружало Лин Яо. — Так любишь ли ты честные сделки? — Люблю. И ты предложишь мне такую, верно? — Верно. У тебя есть выбор. Какую часть души отдать будет менее проблемно, а? Лин Яо обернулся и уставился на врата своего поместья. Такие знакомые, такие родные, они отозвались в нем воющей тоской. Родина осталась позади и мерцала светом где-то далеко, вне пределов его рук. Он не видел родных слишком долго, чтобы не скучать даже по забору или каменному фундаменту своего дома. Из-за врат его звали человеческие голоса, перемешанные в хаосе и неразберихе. Эдвард, мама и слуги пытались взывать одновременно, словно между Аместрисом и Ксингом напрочь стерлись границы, но громкости и силы в их легких не хватало — Лин Яо с легкостью отмахнулся от назойливых, тщетных попыток заморочить ему разум. В нем и так не осталось ни местечка для здравости и рассудительности. Все вобрало в себя пространство, горящее выжженным белым. И тогда врата закрылись. Память услужливо укрыла тенью сомнений то, как он снова и снова пытался отыскать на лице существа перед собой глаза. Белое полотно покрыло голову и то место, где очерчивались губы и нос. — Сделка состоится, если ты правда желаешь ее заключить. Флакон с тем, что звалось философским камнем, стал немного легче. Не критично, пара-тройка капель утекли в бесконечность и рассыпались на белом, чтобы исчезнуть навеки. Лин Яо смотрел на это почти безучастно: плата за вход вышла настолько выгодной, что верилось не без усилия. — Отдашь одну часть души за другую, наследник? Голос всего сущего сошелся в его голове. Но теплое прикосновение на запястье во мгновение разрушило, раскрошило, стерло белый цвет из-под сомкнутых век Лин Яо. — Просыпайся потихоньку. Мы уже подъезжаем. Лин Яо неохотно разлепил глаза. Голова немного болела, шея ощутимо затекла, так что пришлось чуточку размяться, прежде чем повернуться в сторону окна. Поезд уже рассекал вечерние сумерки. За окном белый цвет потерял свое единство и могущество и развеялся в непрерывный поток освещенной деревни. Огоньки костров и фонарей проносились быстро, и сонный Лин Яо интереса ради зациклил свое внимание на них. — Минут пятнадцать-двадцать — и мы на месте. Лин Яо лениво повернулся на звук голоса Грида и отпрянул от его касания на своем запястье, словно его обожгли, немного отсел, замаскировав неловкость под потягивание, сгоняющее сонливость. Огоньки и фонари стали неважным аспектом их вынужденного совместного пребывания. Полупустой поезд зашуршал приготовлениями немногочисленных пассажиров. О том, что фактически он спал на плече Грида, сонное сознание Лин Яо ему размышлять просто не позволило. — Вот это я придремал, — протянул он и незатейливо поджал губы. — Не думал, что меня так сморит. — Немудрено. В такую-то жару, — немногословно поддакнул Грид и зевнул, не озаботившись, чтобы прикрыть рот. Лин Яо день показался удивительным. Ему ужасно хотелось пить, от непродолжительного и некачественного сна, наполненного не самыми лучшими видениями, разболелась голова, вдобавок ко всему живот истошно заурчал. Казалось, что все мирские тяжбы материального бытия свалились на несчастного Лин Яо разом. Но он держался молодцом в любых обстоятельствах, поэтому делил флягу с водой так, чтобы побольше досталось Гриду, и скудный перекус разделил на две почти равные части. До поселения, в котором ожидалась вынужденная ночевка, оставалось совсем не много, а найти кров и еду в местах обитания людей, не выжженных солнцем дотла, не представляло никакой сложности. Оставалось просто подождать, пока они смогут расположиться где-нибудь, чтобы перевести дух, и грезить отдыхом и сытостью. Так Лин Яо и поступал, это была его личная стратегия выживания. У Грида же были иные соображения — он просто отключал голову и не думал о плохом, но с тех пор, как его тело приняло на себя необходимость в естественных нуждах, его способ стремительно терял актуальность. Принять то, что придется переучиваться жить и даже выживать, Гриду нужно было как можно скорее, но у него разбегались глаза от того многообразия, что открылось для него, когда рассеялось довлеющее влияние Отца. Мир был большим настолько, что возникали сомнения — а возможно ли вообще объять то, что даже не видно, единым порывом? Возможно ли подчинить вселенную, которая в каждом уголке имеет собственные правила? Чувству жадности, прежде господствовавшему в его разуме, ответы так и не дались. Что-то подсказывало Гриду, что в бытии человеком он мог бы отыскать что-то новое и чему-нибудь научиться. Ведь все-таки люди — это не просто промежуток между муравьем и богом, как всю жизнь ему вдалбливали Отец и Прайд. Их слова не находили никакого отклика в сердце Грида, кроме как возмущения. Ведь ни Отец, ни Прайд не прожили и месяца так, как обычно живет человек — бросив все на то, чтобы достичь своей, как они называют, мечты. — Ты тоже дремлешь? Грид помотал головой, быстро отогнав дурные мысли о прошлом, и они вместе с Лин Яо приготовились к выходу. Хмельное настроение рабочих людей весельем гудело в стенах таверны, и их радость от прожитого дня и любимой выпивки Грид и Лин Яо слышали задолго до того, как постучались, чтобы попросить ночлег. Еще до отъезда Эдвард сочинил им легенду о том, что они путешествуют в поисках новых алхимических открытий, могущих привнести в быт людей какое-нибудь облегчение. Во время политических переворотов, когда врут по радио и ничего не объясняют, если вдруг летят снаряды и слишком уж близко громыхают взрывы, людям, как сказали Элрики, особенно необходимо чувствовать, что воюют непременно за них и для них. Лин Яо не стал вдаваться в подробности, не стал расспрашивать, но отчего-то ему эта легенда напоминала повадок в речи полковника Мустанга. Всем новым правительством составляли ему оправдание, что ли? Так или иначе, в большинстве случаев все работало безоговорочно, в каких-то особо проблемных местах Лин Яо просто немного менял формулировку и додумывал новые подробности вроде больного младшего братика, ждущего далеко-далеко, и уж тогда люди таяли и предоставляли кров за совсем смешные деньги. Капитал на путешествие до пустынной границы, кстати, тоже выделяли как будто бы всем новым правительством — вровень столько, сколько могло потребоваться, и ни центом большего. В таверне их встретили пьяные мужчины и пышущие здоровьем женщины. Казалось, что от любимых хмельных напитков они и становились живее и подвижнее. Лин Яо не перенял их воодушевления: после плохого сна ему хотелось рухнуть в кровать и забыться до утра, прожить первую половину завтрашнего дня и сесть в очередной поезд, чтобы стать еще на шажок ближе к своей безграничной империи. Грид казался таким же выжатым, но лишь на первый взгляд. Как только он увидел людей, нашедших в себе силы для веселья после рабочего дня, в его глазах вдруг загорелась радость. То ли просто от созерцания чужих мгновений мимолетного счастья, то ли от желания к ним присоединиться. Лин Яо представил, что может потерять Грида намного раньше, чем до срока отъезда домой, и его что-то укололо глубоко-глубоко в сердце. Однако же, оказалось, что он напрасно намудрил себе голову, усталость сказалась на разумности его умозаключений. Грида пригласили присоединиться к одному из столиков, представив ему лучшее пиво в округе, но Грид признался добродушным людям почти честно: я, мол, очень устал, так что первая кружка меня и сразит. Укол в сердце Лин Яо стал чуточку терпимее. Хозяин «питейной гостиницы» был мужчиной, чем-то похожим на медвежонка. В сравнение с ним сперва пошел стол, но потом Грид сообразил, что он просто чуть меньше тех медведей, которых ему приходилось видеть. Его жена, которую он то и дело подзывал, была занята оживленными разговорами с прочими гостями. А он, как господин, дающий бал, держался во главе самого большого стола и медленно потягивал свой «лучший во всех питейных их небольшого городка» виски. — Две комнатки, хоть каких, лишь бы переночевать, — попросил Лин Яо, уже представив себя впервые за несколько недель спящим там, где положено. Однако хозяин развеял его мечтания одним движением — разведя руки в стороны. — Двух не будет. Есть одна. Удобства все, вы не переживайте. — Что есть из удобств на два человека? — спросил Грид. — Кресло! — ответ хозяина имел ощутимый отчетливый отпечаток, пропахший хмелем. — Устраивает! — Лин Яо тут же рассчитался с уважаемым, но подвыпившим господином, и вместе с Гридом поспешил расположиться. Комната не отличалась ни убранством, ни роскошью. Впрочем, все их последние пристанища и места для ночлега не могли ничем из этого похвастаться. У Лин Яо были слишком малые запросы для принца: всего лишь хоть какое-нибудь чувство защищенности. С кем-нибудь, кому он мог довериться, спать тянуло и в стоге пыльного сена. — И зачем ты взял это убожество? «Лучшая» гостиница не значит «единственная». — Не ворчи, — Лин Яо скинул с плеча дорожный узелок в угол комнаты. — На кресле всяко лучше, чем на холодной земле. — Не придумывай. Расстели постель и спи уже. Я пойду проветрюсь. — Что? Узелок с грязными и чистыми вперемешку вещами безучастно лежал на полу, но Грид, отойдя к двери, заметил его, быстро перебрал и отнес жене хозяина, которая пообещала помочь гостям и постирать одежду. Лин Яо в глубокой задумчивости расстилал свое постельное белье, поймав себя на неловкости. Он так давно не делал сам ничего подобного, что приходилось то и дело прерываться и переделывать. С этим отлично бы справился любой из прислуги клана Яо, и сам принц наловчился делать всякое бытовое, вынужденный скитаться по чужбине, так что на неспособность обслужить свое существование Лин Яо не мог пожаловаться. Оправдание само его нашло, спонтанно и неожиданно — он где-то с год не управлял своим телом, естественно, что позабылись какие-то мелочи. Он все еще мог дышать, ходить, говорить, щелкать себя по носу, зевая, чтобы не уснуть, но впридачу ко всему привычному у него почему-то появились новые повадки: широкий шаг, горячие руки и специфические отличия во вкусах. Обилие цветастых деталей, украшений, сладостей будило в нем чувство более бурное, чем обычное эстетическое удовлетворение. С тем, что раньше Лин Яо было совершенно все равно, все же нужно было попрощаться рано или поздно. Размышляя о белилах для лица и темной помадке для бровей, которые ему наносили перед аудиенциями с представителями императора, Лин Яо расправился с постелью и оценил результат своих трудов. Любая хозяйка любой страны пожурила бы его. Он бы не сказал, что он вообще-то принц, и просто улыбнулся, чтобы избежать конфликта и разговора, как он делал всегда. Однако Лин Яо совсем не привык, чтобы от разговора убегал кто-то другой, кто-то, с кем он отчаянно хотел проговорить хоть сутки напролет и с кем слова стали непривычны. От него убегал, уходил, увиливал человек, обретший смертность относительно недавно, но повидавший мир в веках раньше любого из старейших учителей. Видеть спину Грида оказалось не только удивительно, но и тревожно. Спина его рано или поздно должна будет скрыться за тысячами ли. И первые шаги к их разлуке уже были сделаны. Обратно не повернуть — на обратном пути встали стены столицы великой империи Ксинга. За окном собиралась ночь. Густела темнота, и редкий свет в оконцах жилых домов начинал пропадать. И только в «лучшей питейной», которая сочеталась с «лучшей гостиницей» свет не гас, как и веселье. Люди на первом этаже оставили оживленные танцы, кто-то уже ушел восвояси, а некоторые остались. Их оживленная речь не помешала бы Лин Яо уснуть, если бы он решился лечь и закрыть глаза. Ему претило совсем другое обстоятельство. Чтобы не грузить больную, уставшую голову прочими грустными мыслями, чтобы не собирать в себе любое беспокойство и не обеспечить себя очередным ночным кошмаром, Лин Яо решился на душ. В гостинице ванная комната находилась на этаже и была свободна. От воды ему стало, наконец, поспокойнее. Кто-то из прислуги клана Яо придумал и рассказал ему давным-давно, что вода так или иначе будет успокаивать человека, побывавшего в пустыне, как знак жизни и надежды на будущее. Хоть лужа, хоть дождь, хоть та же ванна или полное корыто — если в окрестности имеется чистая вода, половины беды уже как не бывало, а все остальное обязательно приложится. Непреклонная догма подвела, и все-таки вода не решила все проблемы полностью. Лин Яо ушел из номера, где его оставили одного, чтобы не думать о плохом, но, слушая шум воды, невольно вспомнил об убийственном пустынном климате. Однажды он преодолел и превозмог попытки золотой равнины изжечь его дотла, потому что был не одинок. Теперь же… Из раза в раз все его мысли возвращались к тому, что ему становилось не по себе от одного лишь вида спины Грида. Это было неправильно, нехорошо, словно он видел себя сбегающим из зеркала, словно Истина проникла куда-то дальше самого сокровенного, что было в голове, и теперь лепила кошмары из подсознательного. За ходом времени Лин Яо не проследил, поэтому вышел из импровизированной ванной, когда вода уже остыла и стала непригодной для купания. По пути попался подвыпивший мужчина в возрасте, и Лин Яо пришлось помочь ему дойти до его комнаты. От мужчины не было слышно ни намека на грубость или повышенный тон. Он даже чем-то понравился Лин Яо — приближающийся преклонный возраст, как сталось, прибавил мужчине доброты и рассудка, и даже алкоголь не мог испортить его натуры, выстроенной нещадным временем. От него пахло крепким табачным дымом. Пока они шли по коридору, он успел посетовать на политическую ситуацию и крайне шаткую безопасность гражданских. В его выражениях, чуть рассеянных движениях, в его поступи и выводах чувствовался стержень. Лин Яо прикинул его возраст, но не успел спросить — комната мужчины попалась раньше. Выслушав напоследок с десяток благословений, он смог уйти. Легче после купания и разговора с приятным человеком не стало. На душе все еще скребли кошки. То ли от усталости, то ли от потрясений, но Лин Яо отчетливо почувствовал, что метафорично его руки готовы опуститься. И угрозы для монархических его планов это не представляло — ведь в опущенных руках он крепко сжимал философский камень. Флакон, ради которого он много чего принес в жертву, теперь закономерно казался ему блеклой, нестоящей безделушкой. Преодоленная черта достижений всегда стиралась в его глазах. Теперь ему хотелось другого. «Другое» оказалось еще недостижимее, чем подержать философский камень в руках. В единственной чистой рубашке, что у них с Гридом осталась на двоих, Лин Яо почувствовал себя сначала лучше. Это длилось какую-то часть минутки. А потом, у самой двери их совместной комнатки, его настигла, догнала давящая печаль. От нее сбежать в воду и разговор не удалось. Глубокий вздох не помог. Но Лин Яо быстро вспомнил, как держаться молодцом, и одним махом притворился просто уставшим, открывая дверь. Грид уже был там. От него пахло табаком. В том же, в чем проходил два дня, он устраивал себе спальное место в кресле: подкладывал покрывало, найденное случайно, чтобы шея не затекла и наутро не болела. Его попытки сперва могли показаться тщетными — ведь сон в сидячем положении во всяком случае сулил неудобства. Но он не сдавался и, несмотря на свою тягу к минимальному комфорту, остался доволен собственной нелепой конструкцией. Лин Яо молча прикрыл за собой дверь, пряча улыбку. — О, где ты был? — Грид отвлекся от кресла, упустив из вида, как его импровизированная подушка начала терять форму. — Мылся, — бурчание вырвалось само собой. — Ужинать пойдешь? Хозяйка спрашивала, нужно ли подогреть нам мяса. — Так не хочется спускаться… Вот бы ты принес нам еду сюда… — Хорошо, — без доли сомнений отрезал Грид. И никакой давящей тишины, никакого осуждения, даже тяжелого вздоха вынужденного компромисса — ничего этого не последовало. Лин Яо не сразу нашелся, чтобы сказать, что это была всего лишь шутка. Шутка, которой он хотел вывести из Грида какую-нибудь интересную эмоцию, чтобы просто посмотреть на его лицо, просто полюбоваться тем, как он щурит глаза и недовольно складывает губы до их легкой бледности. Он делал так почти каждый раз, когда Лин Яо говорил или предлагал что-нибудь вразрез с обычной логикой их совместных действий, не подозревая, что истинной целью принца было эстетическое удовольствие, но никак не истина, рожденная в их споре. Грид ушел снова. На этот раз Лин Яо даже не взглянул на него и специально отвернулся к окнам, чтобы не иметь соблазна. В комнате пахло табаком. Насколько Лин Яо мог судить — армейским. Крепким. Запах стойко и почти невыводимо впитывался в одежду и волосы, поэтому Лин Яо быстро открыл окно и уставился на темный пейзаж. Совсем скоро вид за окном должен был смениться. Все сложилось в голове, как дважды два. Гриду тоже встретился с мужчиной, которого Лин Яо провожал до комнаты. Или еще кто. Грид не упомянул об этом, ничего не сказал. А ведь не так давно Лин Яо знал бы об этом сам, без всяких рассказов от третьих лиц. По крайней мере, Лин Яо знал и был уверен, что Грида уже не прельщала привычка курения. Он бросил. Конечно, времени в бесконечно изменяющейся веренице сумасшествия под прозаичным названием Аместрис совсем не хватало на тоску по родным местам, поэтому Лин Яо засовывал ее поглубже в свое неприхотливое сердце и продолжал быть молодцом для всех вокруг. А его сердце изнывало и страдало от пыльных, жарких пустынных дорог, его сердце скучало по туману и росе, которая каждое утро встречала его раньше самых любезных слуг. Дом, где он мог вдыхать чистый, свежий воздух, откуда он мог любоваться горными хребтами, дворик, куда он мог прийти, чтобы преклонить усталую голову на лоно природы, — все осталось далеко позади. И ночь, несмотря на банальную темноту, в Аместрисе была совсем другой. Немудрено оказалось для принца и то, какое безумие таилось в этой стране. Лин Яо опустил голову в открытое окно. Пока Лин Яо упивался своей тоской, Грид сидел на светлой скромной кухне и ждал, пока хозяйка гостиницы разогреет жареное мясо на углях печи. Усталость сказалась на Гриде скверно — его тянуло в сон с такой силой, что он согнулся над обеденным столиком. Хозяйка Клара была стройной женщиной в возрасте, красивой и явно неглупой, так как на всякого пьяного умела найти управу. На часах как раз недавно стукнуло полдвенадцатого. Несмотря на бурное общее веселье, по просьбе Клары все гости быстро расплатились и разошлись по домам. Ничье хмельное состояние не могло служить оправданием — даже хозяин повиновался своей жене и ушел к себе. Так Грид и понял, что лучшей питейной гостиницей это заведение оставалось благодаря Кларе. Он испытывал безграничное уважение к таким женщинам, как она. — Куда направляетесь? — разводя маленький огонь, она заметила, что еще немного, и Грид захрапит прямо за столом. — В Дублис. Можно сказать, возвращаюсь к истокам. — На родину, да? — Вроде того. — И ваш друг? — Он тоже, да, только родина у него другая. Было странно говорить о чем-то, что у них с Лин Яо разнилось. Но Клара стала расспрашивать о Дублисе и увлекла Грида. Не имея возможности попутешествовать, она чувствовала лишь легкую досаду, о которой забывала рядом с мужем или за беседой с хорошим человеком — так она призналась сама, чем очень польстила Гриду. Одним и лишь одним недостатком обладала эта женщина: была громкой, слишком громкой для восприятия усталого разума. Кларе было приятно, что Грид немного воспрял духом от ее слов, поэтому она улучила момент и извинилась за предоставленные неудобства. Мол, была бы рада помочь с расселением, но все комнаты в доме оставались заняты такими же путниками. От грусти, давившей на него, остался едва заметный след, но на большее женщина не была способна. Многого он сказать ей тоже не мог — все опирался на свою дырявую память о прошлой жизни, которую у него отобрали. — Готово, уже все готово! — подытожила она, а Грид и не заметил, как мясо запарило комнату пряным ароматом специй. Клара разложила кусочки свинины примерно одинаково и добавила по три ложки вареного риса. Обе тарелки выглядели очень соблазнительно, особенно после дня без обеда. Грид от всего сердца поблагодарил хозяйку и обозначил свою тарелку еще до того, как взялся за поднос. В ней было немного больше мяса, и именно этим она его привлекла. Клара ушла, поубавив огонь, а Грид замешкался, рассматривая аппетитные кусочки. Что-то внутри, что-то помимо голода, заставило его переложить несколько кусочков из своей тарелки в другую. Особых причин не было — Лин Яо мог бы наесться и тем, что ему было отведено изначально. Все оказалось до банального просто. Гриду захотелось, чтобы Лин Яо потом не клянчил его порцию и чтобы ему досталось побольше. Только и всего. Так он объяснил себе свою странную, почти неприсущую щедрость. Будь он гомункулом, забрал бы всю еду себе чисто из вредности. * В их совместной комнате стало порядком прохладнее. Лин Яо сидел на полу, разминал мышцы в ногах. Но, увидев две тарелки, тут же вскочил и чуть не уронил все то, что Грид старательно поднимал на второй этаж. — Погоди! Садимся обратно, на полу удобнее всего. Как собаки, ей богу. — Собакой быть очень вкусно, — ляпнул Лин Яо, не прилагая усилий на мыслительную деятельность, и потянулся за ближайшей тарелкой. Грид подал ему другую, ту, в которой мяса было побольше. Лин Яо сначала замешкался, словно не был согласен с таким распределением, но возражать не стал — очень уж хотелось есть. После ужина Лин Яо сам вызвался отнести посуду на кухню. Внизу не было никого, кроме помощников хозяев, которые наводили чистоту и копошились с быстрыми заготовками для завтраков. В комнате немного продувало — Грид чувствовал это голыми плечами. Попытка поплотнее закрыть окно успеха не принесла. Щель оставалась незначительной для внимательного взгляда, но весьма ощутимой для кожи. Все было бесполезно, поэтому Грид плюнул и просто занавесил окно шторами. И именно это помогло. Он присел на свое кресло, не заметив, что его хитрая недоделанная конструкция потеряла форму и исчезла, зато под головой он почувствовал мягкое нечто. Усталость накатила сильнее. Невыносимо захотелось прямо так закрыть глаза и уснуть, и никакая кровать для этого уже была не нужна. Покрывало лежало рядом, как Грид понял, ему так подсказали использовать его по назначению. Когда Лин Яо вернулся, он искренне попытался состроить недовольное лицо и в итоге вжился в роль. — Ты смеешься, что ли? Возьми себе, — он протянул подушку, но принц потушил свет и даже шагу не сделал к креслу, чтобы забрать ее. — Мне без подушки будет удобнее, правда. Пожалуйста, если тебе будет неудобно, можем поменяться. — Да я прямо сейчас и захраплю. — Ты не храпишь. — А сегодня начну. Грид и вправду вскоре заснул, только не храпел. Сопел просто громко. Лин Яо прислушался к его дыханию, подозревая, что еще с полгода назад они делали так же. Грустный вздох вяло, устало вырвался из груди Лин Яо, измученного разными страхами. Теперь кошмары подстерегали его и во сне, и наяву. Теперь спать снова стало небезопасно. Тишина придавила Лин Яо, как лавина золотого песка под разрастающейся дюной. Он открыл глаза и увидел только слабый свет из щелочки пришторенного окна. — Грид, ты спишь? — Уже нет, — с легкой насмешкой послышалось с кресла. — О чем думаешь? — Если я скажу, ты сразу же уснешь. Ну, или сделаешь вид, что уснул. Лин Яо неслышно хмыкнул. Теперь он мог притворяться без страха быть сразу же пойманным. — Скажи мне. — Да вот, не пойму никак, что ж такое случилось, чтобы меня отпустили с того света, еще и тело мне дали, еще и память вернули. Ты мне не скажешь, почему ты меня тащил с тех врат? Лин Яо не ответил. Грид не переспросил. Он спрашивал об этом на каждой станции, в любую свободную минутку. Тащились ли они на вокзал, тащились ли с вокзала — Грид переспрашивал, Лин Яо не отвечал. А теперь Гриду надоело. Он отвернулся, устроился поудобнее и вскоре засопел. Тишина была Лин Яо больше не страшна. Он поежился, повернулся с боку на бок, ища спасения от очередного сна, где все залито белым светом. Последней за день мыслью Лин Яо было то, что Грид думает и соображает невпопад. Ведь невинные шутки он воспринимает за правду, а правду — за розыгрыши. *** — А вы не знали? Да не переживайте вы так, поезд-то будет! Ну, вы что, так сильно торопитесь? Голубчики вы мои, постойте, позавтракайте хотя бы! Лин Яо не хотел завтракать, не хотел обедать и ужинать — он очень хотел домой. Его тянуло на вокзал, тянуло из страны прочь, и уже не имела значения осознанность его желания. Действительно он хотел или же был вынужден — уже не играло роли, уже настолько смешалось в нем, что различить и он сам не смог бы. — Это всего лишь ярмарка, неужели из-за нее изменили расписание поездов? — Грид, — кратко сказал Лин Яо, явно сдерживая все то, что им обоим хотелось сказать, — ты выражаешься грубо. — Все нормально, — Клара выглядела обеспокоенной, — я бы тоже была удивлена на месте таких, как вы. Я имею в виду, путешественников. Понимаете, поезд делает небольшую остановку в нескольких километрах отсюда, чтобы торговцы могли погрузить то, что довезти своими силами не смогли. Такая договоренность существует уже много лет. Лин Яо понимал, что чужая договоренность была пропитана сентиментальностью, которая его не касалась, и лишена прагматического, рационального смысла. Явный след людей и деяние, которое было бы по силам только людям. Сдвинуть с хода железный поезд, остановить его на полпути, там, где они сами же и проложили, нарушить незыблемый порядок расписаний — так по-человечески. Рука Грида на его плече не могла исправить ровным счетом ничего. Но тяжесть этого прикосновения, которое вроде как должно было подбодрить и прибавить сил, немного смягчила Лин Яо. Он выдохнул и сказал, что они просто подождут до вечера. Очередной, почти финальный шаг, который он должен был сделать, представил ожидание еще мучительнее. Почему-то обратный путь показался Лин Яо длиннее и труднее, чем путь до философского камня и его личного триумфа. И что странного, когда его дорога, протоптанная им самим, предназначалась лишь для одного, но пытались идти по ней двое? До вечера оставалось несколько часов, вкупе похожих на вечность. Тогда они должны были расстаться — Грид все еще держал курс на Дублис и даже не думал изменить своего решения. Он тоже поворчал немного для вида, но Лин Яо стало лишь хуже от мысли, что скоро они будут в разных вагонах и в разных мирах. Городишко преобразился — единственную площадь, которую жители с гордостью называли «центральной», украсили, установили множество различных палаток и павильонов. В проходах между ними оставили достаточно места для двух потоков людей, идущих где-то по два, друг другу навстречу. Лин Яо, глядя на это в стороне, все еще порывался скорчить недовольное лицо, потому что эмоция разочарования, разъедающая его душу, была слишком сильной и не склонялась разумным подавлением. Рабочие энтузиасты сновали тут и там, пахло свежей краской с самого утра, дети пытались подглядеть за процессами подготовки, а мужчины тягали мешки и тележки с товарами лучшего качества. Как будто все в этом поселении обязано было быть лучшим в глазах местных жителей: то лучшая питейная гостиница, то лучшая ежегодная ярмарка. Лин Яо же для себя решил, что выбрал не лучшее время возвращаться домой. Но иначе — никак. — Эй, ну хватит тебе грузиться. Так уж получилось. Лин Яо со странным выражением непонятного чувства посмотрел на Грида, который изо всех сил постарался сделать свой тон ободряющим. Видно, передумал ворчать. Трудно было бы открыть ему истинную причину недовольства, но теперь Лин Яо имел какое-то пространство для личных мыслей и не рисковал быть уличенным в чем-то постыдном. Чем дольше откладывался его неизбежный шаг в сторону родины, тем тяжелее ему представлялось ступить. Грид не мог прочитать его мысли, но что-то мыслил сам, и это что-то почти находило в нем отклик, который так и не смог отозваться гулким эхом. Они молча смотрели на то, как люди возводили маленькие-маленькие домики и таскали тяжелые товары. Пару раз за день Грид помог нескольким парням, все остальное время они вместе бесцельно слонялись и бездельничали, лишь предвкушая время отъезда. Дублис рисовался Гриду, как город призраков, где не осталось ни души, зато остались места, пропитанные одеколонами и алкоголем. Что-то тянуло его туда, что-то подсказывало, что те места посетить было необходимо, как своеобразные могилы его прошлой, неотъемлемой жизни. Но сердце, душа и мозги его новой жизни явно оставались другого мнения. Дублис был пустым городом, пройденным этапом, болотом памяти, и увязнуть в нем значило потерять всякую тягу к свободе. Грид боялся думать о прошлом. Лин Яо очень хотел заговорить о будущем, но так и не сумел. Солнце клонилось к горизонту, и на это было больно смотреть. К вечеру центральная площадь заполнилась людьми настолько, что народ небольшой деревни превратился в толпу. Так бывало часто, но Грид наблюдал это впервые, да и сам был частью большого скопища первый раз. В подворотнях любого из городов Аместриса он обосновывался и избегал тех мест, которые обычно называли «центральными». Запах сладких жареных вкусностей заполнил все вокруг, и Грид отвлекся на Лин Яо вместо того, чтобы мусолить свое смутное прошлое. Лин Яо наконец то показался ему воодушевленным. Его взгляд целился в карамельные сладости. Грид отследил это не сразу, долго соображал, пока они бродили, подталкиваемые прочими гостями. Поток ожил, город зацвел огнями и весельем. Зазвенели бокалы и бутылки, тосты загремели, заурчали поздравления. Все преобразилось, словно на деревушку снизошло что-то свыше. Обычная ярмарка на центральной площади, оказавшейся единственной, воодушевила людей до неузнаваемости. Тут и там шныряли дети, старались разглядеть все многообразие новеньких игрушек и сладостей на прилавках. Один молодой фермер даже устроил игру, близкую Лин Яо — нужно было ловить рыбок на удачу. Правда, карпов в озере поблизости не нашлось, поэтому люди ловили мальков и были очень довольны. Гирлянды создали новый звездный сонм над головами счастливых влюбленных, счастливых родителей, детей, друзей, знакомых и приятелей. Грид пытался оглядеть все, и пусть деревенский праздник значительно уступал самой обычной его посиделке где-нибудь в крупном городе, ему все равно нравилось то, как улыбались люди друг другу. Их труды принесли сладкие плоды, которыми они делились со странниками, и это растопило лед всяческих сомнений. Прошлое и будущее почему-то померкли, потеряли свои смыслы. Все осталось за пределами сияющих торговых палаток, вне границ маленькой центральной площади. Когда он обернулся влево, надеясь спросить Лин Яо об ужине местными деликатесами, даже настоящее для него испарилось и исчезло. Лин Яо рядом не было — он отстал на несколько шагов, засмотревшись на блины. Он это сделал ненарочно, так что Грид, враз отпустив беспокойство, купил по яблочному блинчику. Сам притрагиваться не стал — отдал Лин Яо, как только он расправился со своим. Настоящее вновь обрело смысл. Но недолго — Лин Яо случайно пугал Грида еще несколько раз, искренне извиняясь. Зная, как Лин Яо мастерски умел теряться в толпе и становиться ее самой неуловимой частью, Грид предупредил каждую из его возможных нарочных шалостей и без предисловий крепко обхватил его руку. Касание горячих пальцев пробрало Лин Яо до мурашек. В животе всколыхнулась теплая волна, прилила до самого горла. «Так я…» Абсолютная тишина воцарила свое единство в смущенном Лин Яо. Истина, простая до неприличия, краткая и лаконичная, как исходный закон вселенной, пронзила его ум. И все его сознание, все его цельное существо, познавшее невзгоды и высшие истины, почувствовало вдруг легкость, избавление от бремени и тяжбы тревоги. Откровение потерялось в шуме праздника, осадком осталось в самой глубокой части его души, чтобы разгораться и тянуть из него глуповатую улыбку. Грид, как по обычаю их полного согласия, подумал о том же. Открыл в себе нечто новое, не озвучив, потому что слова им снова стали без надобности. Ему тоже стало тепло изнутри, почти горячо, почти жарко. Дыхание не помогало и не могло помочь, лучше проясняло сознание то, что он просто держал Лин Яо за руку, ощущал его собственную температуру отдельно от себя. Исключительность момента поглотила его всего. Чувство не ограничивалось одним единым потоком, поэтому внутри Грида все наполнилось множеством цветов и красок. «Так я его…» Мир вокруг зашептал и закричал одновременно — подтверждая. * Гриду ужасно хотелось погладить тыльную сторону руки Лин Яо пальцем, хоть бы как-нибудь незаметно, но он ничего не предпринял, чтобы не спугнуть мгновение. Время и стук центральных часов, возвестивших скорое прибытие задержавшегося поезда, разогнали всякую приватность меж их вновь соединившихся на мгновение душ. Лин Яо дернул Грида в сторону станции, скрепив хватку на его ладони еще сильнее, чтобы ничего в мире не могло их разъединить, чтобы они вместе сбежали с праздника и в памяти жителей остались единым целым, чтобы их запомнили невежами, стоящих друг друга. Лин Яо хотел, чтобы их заметили все. Он имел право прикасаться к Гриду в том смысле, за какой хватались влюбленные и повенчанные молодожены. Он ввинтил свое желание в вечность, и озарение его продлилось ровно до тех пор, пока они не оказались на скромном перроне. Настала пора попрощаться. Возможно, навсегда. Лин Яо вкусил горечь потери однажды и теперь упивался ею сполна, захлебывался ею, не говоря ни слова. Ему хватало взгляда, ритма дыхания Грида. Ему в Гриде хватало вообще всего. Отпустить его, отдать на волю свободных ветров было необходимо. Грид ведь сам этого желал, а его желание означало закон. Поезд подхватил веселые песни жителей, от которых Лин Яо слышал лишь жалкие отголоски. Захотелось, чтобы состав сошел с рельс. На самом маленьком в Аместрисе вокзале стукнулись вагоны друг о друга, останавливаясь. Люди стали поспешно выгружать ящики и мешки. Руки Лин Яо и Грида еще были горячими от прикосновения. — Было весело, — сказал Грид первым, подводя черту. Лин Яо взмолился, чтобы ничего не слышать и не ощущать. Грид едва не прикусил себе язык. — Я хочу видеть тебя на своей коронации! И мне плевать, как ты будешь добираться, ищи пути, какие хочешь! — вдруг прозвучало средь голосов и песен, сквозь полноту деревенских пейзажей, сквозь границу двух могучих государств. — Ты всегда будешь желанным гостем в моем доме, где бы я ни был. Лин Яо хотел быть искренним, но не до конца. Пришлось сокрыть ту степень печали, ту запредельную грань тоски, которая рвала ему горло. Ноги не шли в сторону поезда, поэтому каждый шаг был как насилие и пытка над чем-то, что трепыхалось в груди. — Всегда?.. Самое тяжелое мгновение в жизни Лин Яо неприлично затянулось. Он приостановился, воскликнул «всегда», не имея сил повернуться. — Тогда я хочу с тобой сейчас. Под ногами не стало опоры. — Хочу в гости к тебе как можно скорее! — поправил себя Грид, сжав от неловкости кулаки. Словно приготовившись к бою, где его не спасла бы никакая органическая броня, где ему не помогло бы ни одно подручное средство — только борьба до первой крови. — Я приглашаю! Прямо сейчас! Грид все же прикусил себе язык. От радости, от навалившегося, как лавина, облегчения. Воздух проник в него, как восторг от момента, и он наконец смог вздохнуть. Город призраков, стоявший перед глазами, испарился. — К черту Дублис! — сказал Лин Яо, испугавшись, что все обернется шуткой. — К черту! * На вокзале в тот вечер не осталось ни одного покинутого провожающего. Лин Яо даже в скрипящем вагоне спал крепко и спокойно.