Учеба-это страшно

Плакать хотелось до безумия, но я лишь поджал губы и пошёл на свое место. Вид попытался сделал самый независимый. Но, блин, как же обидно. И вроде сам виноват, надо было готовиться к паре. Но… — Вить, ну чё ты? Забей, потом закроем, у меня тоже «два». Шёпотом сказал мой друг, одноклубник, и по совместительству сосед по парте — Миша Артемьев. — Да не переживаю я, Мих. И вообще, будто есть мне дело до этой стервы. Бурчу я в ответ, садясь на свое место. Вообще, дело мне было. Я всегда человеком был чувствительным и ранимым. И то, что меня отчитали при всей группе, меня и правда задело. Но другим это знать не обязательно. Ломать свой образ весельчака-пофигиста я не собирался. Не то чтобы я совсем таким не был. Но некоторые свои качества надо чуть преувеличивать для общества, а другие не показывать вовсе. Как сейчас, например. Миша что-то ещё болтал, но я особо не вслушивался, полностью погрузившись в рисование, чтобы и правда не заплакать. Учеба сама по себе никогда не давалась мне легко. Я школу-то еле закончил. Экзамены сдал посредственно. Но и не готовился толком, что уж. Смысла в подготовке не видел. Я с класса шестого понял, что если я готовлюсь — у меня «три», а если не готовлюсь — тоже «три». И зачем надрываться, спрашивается? Да и не нравится мне учиться. Я вечно все на потом откладываю, а потом стою и пытаюсь не заплакать из-за того, что на меня опять при всех наорали. И кто, собственно, виноват? Правильно, я. И во всех своих учебных долгах тоже. Но ведь от этого не легче. Помимо тревоги ещё и чувство вины доканывает. И главное, я ведь сделать с этим ничего не могу. Я пробовал, правда, но мне выдержки не хватает. Я уже думал на заочку перевестись и пойти работать. Но мать против категорически, да и куда работать идти — тоже вопрос. И отчислиться боюсь, и учиться не могу. И что делать со своей жизнью — не знаю. Я и в универ-то поступил из-за мамы: мол, учись, потом разберемся. А в этом университете ещё и дядя мой историком работает. Ну, короче, ничего я не понимаю, и думать о будущем не очень-то хочу… — Земля вызывает Баженова Виктора Андреевича! Внезапно прямо мне в ухо громко сказал Миша. Я вздрогнул и повернулся на него с немым удивлением, отложив карандаш, которым рисовал. — Пара кончилась, пошли пожрем, пока время есть. Я чуть встряхнул головой. Странно, как я мог не заметить конец пары? — А погнали. Улыбаюсь я, скидывая все вещи в рюкзак. Так, день тихонько налаживается… День кончался ещё хуже, чем начался! И вот все же было хорошо. Мы с Михой поели в ближайшем Маке, или как он там сейчас называется. И, подумав, решили что нафиг нам последняя пара не сдалась. Ну правда, на дворе середина весны. Солнце светит, а мы в душной аудитории сидеть должны. И пофиг, что скоро сессия, а долгов непочатый край. И все шло хорошо. Мы гуляли, болтали, развлекались, и ничего плохого не было бы, но… Короче, мы подрались с какими-то придурками. И я в это лезть не хотел. Но Мишу понесло, как всегда. И, в общем, я не мог не заступиться за друга. И в итоге: у меня разбита губа, куча синяков и залёт в полицию в придачу. А, да, на меня сейчас где-то с полчаса орала куратор. Я уже к концу ее речи подумывал нафиг скинуть звонок. И вот вроде злость берет, да так, что хочется посуду бить и матом орать. А с другой стороны, сердце щемит и плакать хочется. И вот не знаешь, что чувствовать. С одной стороны — за друга заступился, а с другой — теперь на хорошее отношение куратора можно не надеяться. И пары завтра противные. Дзинь! Дзззззззззынь!!! Дверной звонок прозвучал внезапно. И кого черти несут? Я ударил себя ладонью по лбу. Как я мог забыть! Сегодня же пятница. А это значит что? Правильно, сегодня на ужин придет дядя. И вы не подумайте, я очень его люблю, он офигенный мужик. Но сегодня, сейчас, я не хочу его видеть. У меня на лице синяки красуются. И как мне с ним ужинать? Дзынь!!! Я наконец подорвался и пошёл открывать. Блин, в квартире грязно, надо было убрать. Но да это не важно, главное чтобы он на лицо внимание не обратил. Как же я надеюсь, что он не заметит. Надеюсь, не заметит. Не заметит. Не заметит. Я открыл дверь. И замер в ожидании. — Привет, Вить, как день прошел? Дядя поставил пакеты с едой на пол, снял туфли и, аккуратно их поставив, распрямился и бережно потрепал меня по голове. Его мягкая улыбка успокаивала. И у меня как груз с плеч упал. Не заметил. — И да, Вить, что с лицом случилось? Нет, всё-таки заметил. Я аж застыл. Что сказать? Как оправдаться? С лестницы упал? В столб врезался? Торшер на себя уронил? Нет, глупость. И что делать7 Паника начала накрывать меня с головой, ещё чуть-чуть… — Вить, все хорошо? — А, да, да. Я это…упал, короче, вот. Выдал я первое, что в голову взбрело. И попытался улыбнуться. Получилось криво. Дядя лишь как-то странно усмехнулся, и, обойдя меня, прошёл вглубь квартиры. — Мне-то хоть не ври. И отнеси, пожалуйста, продукты в кухню, пока я руки мою. Совершенно спокойно сказал он и скрылся в ванной. А я как вкопанный стоял, ну честно. Что значит «Не ври»? И тут до меня дошло: он же преподом у нас в университете работает. Я постоянно про это забываю. Ну не могу я его как преподавателя воспринимать. Ну да неважно. А это значит, что ему наша кураторша сто процентов разболтала, как и половине универа. Дура. Я подхватил пакеты и понес их в кухню. Тяжёлые, зараза. Дядя как-то на удивление много продуктов сегодня купил. Но блин, всё же, если он знает о том, что сегодня стряслось, а он знает, я в этом уверен, зачем тогда спрашивал, что с лицом? Он меня проверить хотел? Типа, скажу я ему правду или нет. Или просто издевается, с него станется. Но он, вроде, раньше никогда так не шутил. Я разобрал только один пакет, а в холодильнике уже почти места не осталось. Я же столько не съем. Становилось как-то стыдно, я сегодня такое учудил, а дядя меня кормит. И это противное чувство только усилилось, когда я из второго пакета первым же делом достал мой любимый молочный шоколад. Ну кто так делает, а? Я косячу, а он мне шоколадки покупает? Вот ведь черт. И вот стоял я значит, вылупившись на нее, словно первый раз в жизни вижу. И за этим действом не заметил, как дядя ко мне со спины подошёл, и снова потрепал по волосам. — Ну чего ты так на нее смотришь. Или я не ту купил? От лёгкой вины в чужом голосе стало совсем не по себе, я аж покраснел. И тут же резко затряс головой и уже искренне ему улыбнулся. — Нет-нет, ту. Спасибо большое. Его глаза в эту секунду будто засветились счастьем. Ему нравится, когда я улыбаюсь. Давно это замечаю, но не могу понять, почему. — Ну и замечательно. Дальше продукты мы раскладывали вместе, как и готовили после. Мне всегда нравилось помогать ему с готовкой, было в этом что-то. Я даже не знаю, как объяснить. Мы говорили о чем-то. Он шутил, а я смеялся, рассыпал крупы, и пытался отрезать себе пальцы, стараясь нарезать лук. Он лишь ворчал по-доброму и отбирал у меня разделочную доску. Я в ответ брызгал в него водой, после того, как помыл руки, он же прикрывал лицо рукой и тихо смеялся, бархатисто и искренне, как умеет только он. И вот ужин готов. Мы поели, продолжая болтать. Знаете эти разговоры — ни о чем и обо всем. Было очень вкусно. И я уже и думать забыл о сегодняшних неприятностях. Дядя домывал посуду, а я допивал остатки своего чая. И тут как обухом по голове прилетает: — Вить, раз уж мы поели, я бы хотел с тобой серьезно поговорить. Вытирая руки о полотенце, на удивление строго сказал он. И у меня сердце ушло в пятки. Нет, я ожидал чего-то подобного, но… Дядины глаза были слишком серьезными, а на губах перестала играть привычная лёгкая улыбка. Я сглотнул, в горле почему-то резко пересохло. — О том что сегодня произошло, да? Я старался звучать непринужденно, как в классе. Но с каждым сказанным словом я терпел все больший и больший крах. Дядя нахмурился. Это не то чтобы пугало, скорее вызывало стыд. И вот спустя бесконечные, по моему мнению, двадцать секунд, он наконец заговорил, отложив полотенце в сторону и упёршись ладонями в стол. — И об этом тоже. Но для начала, Вить, ты соврал мне сегодня, потому что испугался? Или из-за чего-то другого? Он смотрел прямо мне в глаза. И я, не выдержав, все же опустил голову. — Я не хотел тебя расстраивать. Прости. — Извинения приняты. Но, Вить, ты же, я надеюсь, сам понимаешь, что это не правильно? Голос его не смягчился, а в лицо я предпочел не смотреть. Блин, он так строго со мной уже давно не разговаривал. — Вить, ну правда. Вот ты же взрослый парень, на втором курсе учишься. Должен же уже головой думать. И насчёт учебы, когда думаешь за нее браться? Я не поднимал эту тему, потому что считал, что ты уже взрослый. Но с каждым разом ты убеждаешь меня в обратном. Скоро сессия, а у тебя долгов столько, что у меня волосы дыбом встают. Когда закрывать собираешься? Опять в последний день? Тебя же к сессии не допустят. Но вместо того чтобы учиться, мы что делаем? Правильно, мы прогуливаем пары и деремся насмерть с какими-то маргиналами. Вить, пора уже начать думать о будущем. Дядя не кричит и даже голос не повышает. Он просто последовательно отчитывает. И от этого мне только хуже становилось. Ведь когда на тебя кричат, на них можно злиться, а злиться на дядю не получалось. И поэтому мне пришлось просто молча слушать его тираду, низко опустив голову, и заливаясь стыдливым румянцем. И пытаться не заплакать, хотя глаза уже пекло. Недаром меня в детстве дразнили, называя плаксой. — Вить, скажи мне, что мы будем с этим делать? Я сглатываю. — Я не знаю, честно. Я пытался это исправить, правда. Но я не могу себя заставить учиться… Я вечно отвлекаюсь, и мне очень сложно начать что-то делать… И я не знаю, почему так. — Тебе дисциплины не хватает, и мотивации. Подытожил дядя и наконец выпрямился. Скорее всего, он сложил руки на груди, но я не знаю точно. Не хочу смотреть на него. Но теперь, когда я не вижу его ладоней на столе, мне стало немного тревожно. Было ощущение, что дядя сейчас просто уйдет. — Вить, это все очень сложно, я понимаю. Мне самому-то учеба давалась не очень легко. Но без дисциплины мы далеко не уйдем. — Я понимаю, но я… У меня не получается. Вообще никак. Что я только не пробовал! Я и день планировал, и будильники ставил, чтобы напоминали. Я, наверное, все испробовал. Только ничего не помогает. Рассказываю я и вот из глаза потекла первая слеза. Я чувствую себя таким беспомощным и жалким. Вот что со мной не так? Почему другие могут, а у меня, как всегда, ничего не выходит? Такое ощущение, что я бракованный. — С первого раза ни у кого не получается. Ну, все, не надо так расстраиваться. Дядя, как можно аккуратнее, гладит меня по волосам, и приобнимет свободной рукой. От этого становится лучше. И как я мог подумать, что он уйдет оставив меня одного? Хотя я даже не заметил, как он ко мне подошел, обратил внимание только когда его рука легла мне на макушку. Успокоился я быстро, всего минуты за две. А дядя налил мне ещё чашку чая и снова заговорил. — Вить, скажу заранее, все хорошо. Мы разберемся. Я помогу. Но учёба — это важно. — Понимаю. Чай оказался зелёным и приятно сладким. — Я подумал, что если самому у тебя не выходит, контролировать тебя первое время мог бы я. Если ты согласен, конечно. Я задумался, но вариант вроде бы ничего. Я, если по правде, в свои девятнадцать взрослым себя не ощущал. Хотелось сбросить на кого-то тревоги и переживания. И, как бы стыдно не было признавать, ответственность, с которой не справляюсь. Меня как-то раз пыталась контролировать мама, а потом и папа. Да только вот загвоздка, я их обоих не могу как взрослых людей воспринимать. И поэтому их попытки в контроль только раздражали меня. Но дядя другой. Он правда взрослый, тот, с которым чувствуешь себя в полной безопасности. — Я согласен, наверное. Он лишь улыбнулся. — Это хорошо, но давай я сначала все подробно объясню. А после точно решишь. Я неуверенно качнул головой в знак согласия. И он продолжил. — Ты молодой ещё, и перспектива отчисления или невозможности найти работу кажутся тебе пока далёкими и не совсем реальными. Ты волнуешься за это, но не можешь полностью поверить, что это произойдет, я ведь прав? Я кивнул. Это и правда было так. Вроде бы это реально может произойти, а с другой стороны — ну никого же ещё вроде не отчислили. — Вот, а другие последствия в виде долгов неприятны, конечно, но задумываешься ты о них уже после прогула или неуда. Поэтому тебе нужны более приземлённые последствия. Но достаточно неприятные, чтобы ты вспоминал о них перед тем, как что-то сделать. Он помолчал немного, но всё-таки продолжил. — Это не педагогично, и не очень гуманно, но достаточно действенно. Вить, я собираюсь… И он снова прервался, ему тоже не нравится то, что он собирается сказать дальше? Но мне кажется, я догадался про что он. Мама иногда угрожала выпороть меня, но ни разу так этого и не сделала. А дядя в детстве иногда в шутку хлопал меня по заднице, когда я чересчур заигрывался. Я сглотнул, и сказал быстрее, чем он успел произнести это вслух. — Я все равно согласен. Я понял, про что ты. Покраснел я при этом, наверное, до кончиков ушей. Что-то я сегодня слишком много краснею. — А… Хорошо. Раз согласен, давай я про правила расскажу. Во-первых, ты должен присутствовать на всех парах. Во вторых, ты должен делать домашнюю работу. И в третьих, никаких двоек. Я буду заходить к тебе вечером после пяти и проверять выполнение домашних заданий. Если что-то будет непонятно — отложи, я приду и вместе разберемся. За нарушение правил буду наказывать. Но если за целую неделю ни разу не накосячишь, то в воскресенье мы пойдем туда, куда ты знаешь. Договорились? — Ага, а ты за… за сегодня меня накажешь? Господи, ну почему я так безбожно краснею? И голос противно сел. — Да, Вить. Ты не представляешь, как я испугался, когда до меня дошли слухи о том, что вы там с кем-то подрались. Органы словно скрутили в один отвратительный клубок. Дядя тем временем отошёл и сел на диван, похлопав по своим коленям. — Вить, иди ко мне. Раз уж начали, давай закончим. Я еле слез со стула, ноги не слушались. И только мне стоило подойти на расстояние вытянутой руки, как меня уложили поперек колен, причем так легко, будто мне не девятнадцать, а девять. Господи, как стыдно. Что он там говорил? «Достаточно неприятно, чтобы запомниться»? Да оно уже. Лежать на чьих-то коленях попой вверх, вот что может быть хуже? И тут дядя стянул с меня спортивки. И я понял, что может быть хуже, чем просто лежать на чьих-то коленях. Хуже лежать на них в одних трусах. Я даже не знал, что могу покраснеть ещё сильнее. — Вить, то, что ты сделал сегодня, неправильно, и я правда злюсь на это. Я не ругаю тебя за то, что ты заступиться за друга. Но этого всего не случилось бы, если бы вы не прогуливали. И после последнего слова мне на задницу опустился первый шлепок. Я чуть дернулся. Это было больше неприятно, чем действительно больно. Кожу покалывало в месте удара, но на этом всё. Вскоре прилетел второй шлепок, за ним третий. А потом они посыпать градом, не давая мне передохнуть. Неприятное покалывание вскоре покрыло все ягодицы. А затем перетекло в боль. И она с каждым новым шлепком усиливалась, не давая думать больше ни о чем. Ощущать на себе злость любимого дядюшки оказалось очень неприятно. Совершенно не привыкший к таким методам воспитания, вскоре я начал непроизвольно попискивать от боли и вертеться на чужих коленях, в надежде увильнуть от следующего шлепка. Стыд уже совсем не чувствовался, да меня как будто в кипяток опустили. И было так больно. Плакать хотелось от обиды и самое главное то, обижался я сам на себя. Из глаз полились слезы. Как же жжёт. Я уже не сдерживаюсь и начинаю плакать в голос. Больно, жжёт, хватит, хватит, ну пожалуйста, я правда понял, не надо больше. Я же не сяду неделю. Я уже четко уверен, что на моей несчастной заднице нет живого места. Тянусь назад, чтобы прикрыть попу, но мою руку тут же заворачивают и прижимают к пояснице. — Виктор, хватит вертеться. И от этого обращения плачу ещё сильнее. Ну хватит, пожалуйста, я знаю что виноват, но, пожалуйста, хватит. Как будто услышав мою мысленную мольбу, спустя пару самых болезненных шлепков, все заканчивается. И я чувствую, как меня нежно гладят по спине. Дядя шепчет что-то успокаивающе. А после и вовсе усаживает меня на свои колени, обнимает, тихонько покачивая. Как делал когда я был совсем маленьким. И, сидя в его объятиях, мне стало так спокойно. Я ощущал приятный и такой родной аромат парфюма. Слушал тихие утешения, голос его был мягкий и заботливый, и я даже не заметил, как начал погружаться в сон. Ягодицы болели, долгов по учебе жуть как много. Но в первые за долгое время я чувствовал, что все будет хорошо, мне помогут, и не оставят одного наедине с проблемами и тревогами. А то, что у меня будет иногда болеть пониже спины — совершенно не важно, может даже на пользу пойдет.