Мечты, что несомненно погубят.

Нам было семнадцать, когда мысли о том, что мы именовали "свободой" стали чем-то бóльшим, чем просто мечты, что никогда бы не исполнились. На дворе стоял конец мая. Конец десятого класса и начала бесконечных мук до самых экзаменов и дальше… До конца жизни. Тебе только семнадцать и думаешь, что вся жизнь впереди. Однако, кажется, что начнётся она только тогда, когда ты закончишь одиннадцать классов на золотую медаль, когда поступишь в МГУ и окончишь его на красный диплом, когда начнёшь зарабатывать немыслимые деньги на работе, когда добьёшься высот в карьере в свои двадцать один, когда родишь и воспитаешь до совершеннолетия четверых детей, когда наконец доживёшь до пенсии, когда похоронишь мужа, когда похоронишь детей, когда уже сама не сможешь встать с постели из-за больных суставов. А потом вечная темнота начнётся, а вот жизнь всё ещё нет. Мысли о свободе нас стали преследовать всё чаще. Готовиться к экзаменам не одна из нас не хотела. Поэтому я, как будто невзначай, после окончания лета стала оставлять в конверте под матрасом деньги со школьных обедов, со Дня Рождения, с подарков на "Начало учебного года". Аня, как бы случайно, оставляла ровно половину, а иногда и больше, с денег на карманные расходы и прятала их в порванном отверстии внутри рюкзака, словно это было что-то запрещенное. Все полгода по пятницам мы раздавали листовки в центре, а в воскресенье уже мыли посуду в знакомом бистро, что находился рядом с домом. По вторникам, после школы, мы продавали ненужные вещи на любых распродажах. И раз в месяц сдавали макулатуру. Мы никогда с ней говорили об этом, никогда не обсуждали, но обе продолжали раз за разом откладывать деньги даже не зная на что. Обе хотели лишь уйти. Куда-нибудь далеко и очень надолго. И вот, в один момент, мы обе накопили. Это было начало холодного декабря. Я молча лежала на кровати, уставившись в потолок, думая о чём-то своём, как вдруг раздался громкий звон уведомления. Нехотя подняв телефон, мне хватило увидеть лишь часть сообщения, дабы подорваться с места и достать конверт из под матраса. Эн: У меня 17470 Пересчитав, я сразу написала ей ответное смс: Я: 21400. И этого было достаточно, чтобы в тот же вечер, я скинула почти все свои вещи в небольшой синий чемодан и оформила нам по два билета на поезд до Санкт-Петербурга. Розовые очки разбились не сразу. Сначала присутствовало чувство эйфории и такой желанной свободы. Анна долго пищала над ухом, прыгала возле меня чуть ли не по всей платформе и с восторгом наблюдала за длинной полосой из вагонов, в одном из которых этой ночью будем сидеть и мы. Петербург долгое время был нашей отдушиной, ещё с начала восьмого класса мы грезили себя мечтами, что когда-нибудь сбежим туда и ни за что не вернёмся назад. И вот это когда-нибудь наступило. Я не знала радоваться ли мне или подкупиться под тревожные мысли, что начинали буквально сжирать меня изнутри словно опарыши, с тех пор как я пересекла порог дома, осторожно прикрыв дверь, дабы не разбудить маму, и рванула вниз по лестничной клетке. Тогда чувство лёгкости смешивалось с огромным тяжким грузом, непреодолимым страхом. И чем дальше я была от родного дома, чем ближе я была к вокзалу, тем быстрее исчезала лёгкость, а на смену ей приходило беспокойство. Но тогда я старалась этого не показывать. Не хотелось портить впечатления подруге, да и себе. Казалось, что дальше… Наверняка будет лучше. Чувство ожидания трепетало внутри у нас обеих. И если я ещё и вела себя достаточно сдержанно, то Агатова с улыбкой до ушей, щебетала что-то своё и подыскивала нам отель подешевле, с восторгом рассказывая о местах в городе, в которые мы точно обязаны будем сходить. Я лишь молча кивала ей и высматривала нужный вагон, среди тех, что быстро мчались перед нами, под звук перестука стальных колёс. Наконец, увидели подходящий под номером четыре и торопливо зашагали к нему. Внутрь поезда пробиться было довольно проблематично, но всё же возможно и мы довольно быстро приземлились на боковую полку плацкарта. Нижняя была моей, верхняя Агатовой. — Ли-и-и-з! Я не верю, что всё это происходит с нами. — Придётся поверить, — хмыкнула я. — хотя, поезд тронется только через пару минут, у тебя ещё есть время передумать. — Ежевская, ну тебя, — наигранно обидевшись, подруга отвернулась к окну, так и не скрывая своей улыбки. — главное, чтобы ты не передумала. — Брось, Эн, неужели не сможешь без меня сориентироваться в городе? — Без тебя смысла во всём этом уже не будет. Поезд ощутимо трогается и я в шутку добавляю: — Ну всё, уже не выйду. Ночью эмоции никуда не ушли. Я всё время ворочалась. И дело было совсем не в храпе людей неподалёку, не в стуке колёс поезда, хотя, возможно это даже успокаивало. Мешали мысли и волнующее в груди чувство. Я — Елизавета Ежевская, будучи семнадцатилетним подростком, даже не закончив одиннадцатый класс, в одну декабрьскую ночь пересекла все границы дозволенного и с одного конца Балтийского моря переехала в другой. Безусловно, я была в ужасе и в восторге одновременно. Тоже самое было у Анны. Я поняла это, когда услышала из щели полки сверху, едва слышное «Лиз». Той ночью мы так и не уснули. Одеялом, если это можно так назвать, мы накрыли мою нижнюю полку, создавая некую штору. И по итогу проболтали до самого утра, поочерёдно попивая горячий крепкий чай из термоса, что Агатова успела ухватить с собой. Прошло двадцать восемь часов, прежде чем поезд наконец начал сбавлять свою скорость и ровно в четыре утра остановился на Московском вокзале. Безусловно, зимний Санкт-Петербург пленил нас быстро и казалось, что безвозвратно. В те сутки у нас снова не получилось уснуть. Гуляя по знаменитым улицам, мы сбились со счёта времени. Набережная Фонтанки, Зимний дворец, Спас на Крови. И множество фотографий на телефон. Когда начинало темнеть, мы просто не могли уйти не сделав ещё пары снимков, наблюдая за подсвеченными, уже закрытыми зданиями, но до невероятности живописными. И только к утру следующего дня пребывания в Петербурге, мы наконец смогли буквально доползти до номера и тут же лечь спать, даже не переодеваясь. Через ещё пару дней, Аня купила ярко-синюю краску в одном из магазинов у дома. И в тот же день её светло-русые волосы стали насыщенного синего цвета. Я обошлась одной лишь прядью, что взялась тяжело на мой натуральный шатеновский волос. Перемены тогда играли у нас не только внутри, но и снаружи. Родители тогда всполошились слишком поздно. Мы оставили им пару сообщений о том, что на пару дней переночуем друг у друга. Однако, мы не вернулись. Ни через пару дней, ни через месяц. Мы наконец чувствовали свободу, от которой отказаться было невозможно. — Ежевская! — громко окликнула меня подруга, когда по всему вагону пронеслось название нужной нам станции метро. К шумному запутанному подземному транспорту привыкнуть было действительно сложно. — давай, уже Спасская, выходим! — я тяжело разлепляю веки и медленно поднимаюсь на ноги. Выходя из метро, Санкт-Петербург всегда встречал нас своими тёмными сгущающимися тучами. На дворе тогда стоял конец апреля. И наше воодушевление с каждым днём всё больше утихало. На полноценную ставку нас не устраивали, без должного образования. Наш прошлый опыт в том, что мы раздавали листовки, многие работодатели сочли мелочным. Брали, дай бог, на полставки. Денег не хватало катастрофически. Быт буквально прожигал в нас дыру пустоты и отчаяния. Постоянно нужно было придумать что есть на ужин, где найти новую пару недорогих кроссовок, где найти деньги на моющиеся средства, тряпки и пылесос? Вскоре из небольшой однушки нам пришлось переехать и ютиться в общежитии, в которых обычно должны селиться наркоманы, пьяницы и другие криминалисты. Жить становилось невыносимой, но Агатова всё равно изо всех сил старалась удержать нас на плаву. Нам было восемнадцать, когда жизнь, как будто и вовсе перестала становиться лучше. С родителями на связь мы так и не выходили. Не знаю почему нас не нашли. Может нас и не искали. Это давно перестало иметь смысл, ведь, теперь мы были полностью предоставлены самим себе. Сами сделали такой выборы. Сами в тот вечер купили билеты. Сами сели в этот проклятый плацкарт. В вагон номер четыре, где наши места — боковые полки. Тридцать седьмое и тридцать восьмое. Сами решили не брать трубки от родителей. Сами решили уехать как можно скорее и безвозвратно. И сами же потянули себя на дно, из которого выбраться было почти невозможно. Тринадцатого июля я сдалась окончательно. Это было тихое летнее утро вторника. Анна ещё была на ночной смене. А я… Взяла в руки тетрадный листок и синюю шариковую ручку из Ашана и начала писать, долго подбирая в голове нужные слова: "Здравствуй, Анна. Моя лучшая и единственная подруга. Как бы мне не хотелось противиться самой себе, но я вынуждена покинуть Петербург. Хотя знаешь, город — стал всего навсего городом, он давно перестал отдаваться такими яркими ощущениями и красками, как раньше. Так что о нём я жалеть точно не буду… Совсем не буду. Плачевно мне лишь от того, что тебя я больше не увижу. В этот раз, я уверена, ты не будешь готова прыгнуть со мной на платформу поезда, что медленно будет отъезжать от станции. Я знаю, что ты больше не хочешь рисков и перемен. И мне безумно жаль. Правда жаль, однако… я больше не могу жить иллюзией и упиваться той жизнью, которую я не хочу. Пускай мои беспрестанные думы с восьмого класса о нашей Петербургской жизни накроет пелена времени, которой ты будешь неподвластна, Анна. Ты — это вечность, что никогда не искорениться. В отличии от мечты. Береги себя". Рядом тогда я оставила все накопленные сбережения, кроме тех, что приберегла на билет и взяв под руку синий чемодан, двинулась прочь из квартиры, состоящей из двух крохотных комнат. Я понятия не имею прочитала ли Анна Агатова письмо. Понятия не имею какие эмоции она испытала. Ненавидит ли она меня? Понятия не имею. Возможно очень сильно презирает. Но знаю, что в семнадцать лет мы совершили самую большую ошибку нашего существования, нашей подростковой буйной молодости. Жизнь не началась. И обрели мы совсем не свободу. А лишь ускорили путь к неминуемой пустоте, что по сей день, так и не исчезла со времен моего уезда побега из Петербурга.