Вишневые сигареты

— Ты как всегда бесподобно выглядишь, cherry!       Я мурлыкаю это с особой слащавостью, чтобы губы твои свело от отвращения, а посиневшее от холода и тошноты лицо скорчилось в такой же синий изюм.       Между твоими губами снова сигарета, которую ты иногда прикусываешь, гоняя из одного уголка рта в другой. Старательно посасываешь, как леденец на палочке, и вновь вдыхаешь сладкий тлен.       Тебе противно смотреть на меня, но не противно держать в зубах отраву всей твоей жизни. Ты считаешь своей отравой именно меня, но при этом совершенно спокойно целуясь с сигаретой. «Но не со мной»       Ты можешь улыбаться другим и пожимать своей холодной ладошкой каждую руку, которую тебе протянут. Твоя кожа всегда была на ощупь, как прохладный и нежный фарфор. Но мне ты не позволял себя касаться даже при официальной встрече, а если и касался, то только в перчатках. «Боюсь заразу от тебя подцепить», — цедишь сквозь плотно сжатые зубы ты, и вновь между ними догорающая сигарета. Но какую заразу? Неужто боишься тоже влюбиться в меня, Rus?       Так жалко тебя. Видимо, я вновь сгоряча не рассчитал силу. Но ты бы только видел себя со стороны — такого белого и хрупкого, как ангел, холодного и пушистого, как снег... Сдерживаться было выше моих сил. «Ты сам меня совращаешь, cherry.»       Твои губы были тонкие и податливые, такие же пьяняще прохладные, как и весь ты. Зубы идеально белые и гладкие, несмотря на противную привычку. Я бы подумал, что это импланты, если бы не знал тебя слишком хорошо. Я ведь считаю каждый твой зуб, дорогуша.       Ты сам был весь удивительно ухоженный, словно кукла с магазинной полки. Знаешь, в детстве мне очень нравились куклы. Я любил их одевать, кормить с ложечки и подавать что-то, носить на руках. Готов поклясться, если бы у меня была дочка, я бы также её лелеял и качал на руках. Но у меня есть ты, и этого мне уже достаточно.       Единственное, что рушило в моих глазах идеальный образ северного ангела — это сигареты. Твоя мерзкая привычка, заложенная так глубоко, что мне иногда кажется, что в поисках мамкиной груди ты однажды ненароком сунул в рот сигарету и теперь проклят питаться одним никотином.       Но всё изменилось с одного поцелуя. Он длился всего навсего пару секунд, прежде чем ты мне влепил звонкую пощечину, но я отчётливо почувствовал привкус вишни. Это было отравительно в сочетании с и без того тошнотворным горьким дымом, но я старательно распробовал и даже не поморщился.       Сигареты, которые ты курил, были женские, со вкусом вишни. Не представляю, где ты их брал и как выглядел первый раз, когда ты взял именно их, но это словно стало отныне твоей визитной карточкой. Особенно вкус морозной вишни на твоих тонких бледных губах. «Неужто тебе настолько охота почувствовать себя бабой, а, Rus?» «Или точнее будет сказать... Cherry?»       Я не выдумывал это прозвище, ты сам так себя назвал. Пускай и не вслух, но я точно знал и был уверен, что тебе нравится, когда я тебя так называю. Глубоко под маской отвращения и хладнокровия ты выглядел совершенно по другому. На деле неприступнее тебя может быть только шлюха из борделя.       Твои показательные протесты ни к черту, я ведь знаю, что это лишь муляж. Такой хитренький и лицемерный, что тянет блевать и восторгаться тобой одновременно. Прям как от твоих вишневых сигарет, которые только со мной ты больше в рот никогда не брал. Но в рот ты брал, ещё как, та шлюха из борделя бы завизжала от зависти тому, насколько твоя глотка глубоко может принять.       Ты поразительно худой для твоего телосложения, со стороны можно подумать, что и анорексик. Всё же сигареты не оборачиваются для тебя бесследно, но я вижу в этом несомненный плюс. Помимо твоей белой и тонкой кожи, где можно охотно оставлять отметины, с твоей худобой я прекрасно вижу себя в твоём теле. Так идеально я еще ни в ком не помещался, но ты продолжаешь плакать навзрыд, когда слышишь очередное хлюпанье собственной крови.       По мне так кровь идеально красит тебя. Ты словно Белоснежка, у которой кожа, как снег, и губы, как кровь. У тебя не было чёрных волос, но я дополнил эту нишу твоими же сигаретами... — Хватит! — тебя снова срывает на очередной крик, а ты вытягиваешь свою лебединую шею куда-то вперёд. Я же просто втираю пепел от сигареты в твою костлявую грудь, где кожа буквально натягивалась на ребра при новом крике. — Умоляю... Ах! «Ох, если бы только знал, Rus, my little cherry, как подобные ахи укалывают меня в самое сердце» «Ну как, как можно сдерживаться, когда ты такой, Russia?»       Боль всегда утихнет, и ты вновь нацепишь свою глупую и наивную маску отреченности, в которую остальные будут верить. Все, кроме меня, ведь я знаю, какой ты настоящий, как ты любишь вкус сладкой вишни в горьких сигаретах... — Не хлюпай, — твержу я, скрутив твои белые волосы на макушке. С твоими жидкими волосами вряд ли можно идти в рекламу шампуня, но я не привереда. Меня и так всё устраивает. — А то я твои сопли на кулак намотаю.       Ты ничего не отвечаешь, лишь своими печальными оленьими глазами смотришь на меня снизу вверх, изо всех сил стараясь не сомкнуть челюсти и игнорирую всякую ломкую боль. Ты ведом моей рукою, но все равно мой пульсирующий член всё глубже исчезает в твоей изумительно узкой глотке, что кажется худую шею распирает изнутри. Ты медленно двигаешь головой и неуверенным, чуть влажным языком лижешь взбухшие вены, чувствуя на себе и внутри себя эту нетерпиливую пульсацию. Но твой взгляд из под белых ресниц заставлять меня кончить, едва тебе стоит поднять глаза на меня. Словно одним выстрелом пришил меня к стулу, где безвольным трупом я обмякну. — Лучше, чем твои безвкусные сигареты, не так ли? — я обхватываю твой подбородок ладонью и заставляю посмотреть на себя, когда ты отказываешься поднимать голову. Теперь на твоих губах бело-желтые пятна, что соблазнительно стекают по ним на острый подбородок, пока сами губы плотно сжаты, а щеки полные. Ты только через силу наконец проглатываешь.       Смотришь на меня так обиженно и исподлобья, что мне хочется рассмеяться тебе в лицо. Но я не обязан ждать более, и рывком вновь утыкаю твой изящный нос прямо в свой пах. На проклятья в мой адрес ты точно не сможешь больше раскошелиться с членом во рту. «Но ты бы знал, что твой голос — моя любимая мелодия. Я бы слушал и слушал, пока не надоест. Но ты мне никогда не надоешь, не бойся. Ты не кукла, ты лучше.»       Ты порой так сладко пищишь подо мной, что низ скручивает новым сладким узлом, не дающим мне думать о чем-то, кроме тебя. Не могу смотреть ни на что кроме твоей худой и покрасневшей от яростных и звонких шлепков заднице, что натягивалась вокруг моего члена, словно ты пытался удержать меня. Я знаю, что тебе нравится быть женщиной. Такого сигареты тебе никогда не дадут, а мне никто не даст таких стонов, кроме тебя.       Я вгрызаюсь в твою шею, чувствуя привкус крови, а ты вновь визжишь, как поросенок. Выгибаешься колесом и жмешься своей костлявой спиной к моей груди, стоит мне зайти в тебя полностью и полностью растянуть изнутри. Тебе нравится это чувство заполненности и натянутости, пускай из твоего рта доносятся лишь какие нечленораздельные всхлипы в перерывах между стонами счастья. Я знаю, что тебе хочется этого, и я дам это без всякой дряни вроде сигарет. Пускай моя сперма не со вкусом вишни, но я заставлю тебя это пить до дна.       Весь красный, потный и заплаканный ты лежишь подо мной, ноя о том, что тебе больно, но поверь мне, всякая боль пройдет, это временно. Никто никогда не обнимал своими худыми ногами мои бедра так сильно, как ты. Ты явно не хочешь, чтобы я уходил, и я клянусь, я не уйду. А ты каждую каплю моего семени будешь носить в себе, как мой щедрый подарок.       Ведь я лучше всяких сигарет, и ты признаешь это и бросишь свою пагубную привычку. «Рано или поздно»