сумасшедшие тоже сходят с ума

/with each passing months more and more victims/ /сегодня найдена очередная жертва/ /личность не установлена/ /полиция не даёт комментариев, но можно быть уверенными, что это дело связано с предыдущими шестнадцатью глухарями/ /тела похожи одно на другое, разница только в цвете краски/ /они не могут найти его не первый год/ /никаких важных следов... только прекрасно заметённые улики и окровавленные обезображенные трупы с яркими мазками краски, орудием истязания в сердце, зашитыми ртами и кисточками, воткнутыми в глазницы/ /безупречная работа/ /кодовое имя дела: Художник/ /остерегайтесь тёмных улиц и не ходите поодиночке/

Прошу отметить, что бюджет, выделенный полиции на это дело... так мал, ничтожно мал, чтобы вплести в расследование достаточное количество криминалистов в нужных областях, дельных детективов с опытом работы с серийными убийцами и психологов, которые также специализируются на маньяках. У нас буквально есть орудие убийства, наверняка, на нём присутствуют какие-нибудь волокна ткани, если убийца действовал в перчатках, или любые частицы эпителия, ДНК, ну хоть что-нибудь... Можно попробовать найти мотив... Это заговор? Следы остаются всегда. Так скажет любой уважающий себя полицейский-криминалист.

      Какое же это удовольствие, когда наблюдаешь за истекающим багровой вязкой кровью жалким отродьем. Брызги крови и слёзы великолепны. Я испытываю такую палитру эмоций и чувств, настоящих, безудержных, которую нельзя просто так описать, можно только изобразить... Нарисовать? Да, ножом на уже слабо сопротивляющемся теле... а потом и красками, желательно самыми яркими.       Приятно слышать, что даже местные журналисты хвалят мои прекрасные работы. Как сладостно знать, что даже они способны оценить мои произведения настоящего /мёртвого/ искусства. Один мазок, второй мазок. Выдавленный глаз, кисть в глазнице, как декор.       Ох, этот момент, когда только надрезаешь, легко и плавно, нежную человеческую плоть, когда продолжаешь вести лезвием, острым и до омерзения холодным, по уже вздувшимся синим сеткам вен. Кровь, много крови на моих руках, на острие ножа, а главное — брызги багровых капель на ярко-жёлтой кисти и моём лице. Они скрывают своею красотой мои безобразные шрамы...       Крики натуральной боли ласкают слух и воображение, мольбы и прошения отпустить, оставить в покое и просто уйти, забирают остатки разума с собой. Я удовлетворён этой картиной в полной мере? Не уверен. /year replaces the year, and I paint what I like/       Звук затвора. Новая фотография на память. Оставленный нож прямо в ещё подрагивающем органе, что ещё не перестал качать кровь... Кисть, торчащая из головы...       Эта картина... Она такая же... Как и десятки предыдущих... Надоело!       Мне нужно что-то совершенно новое, неуязвимое, чтобы стонало от мазохистского наслаждения. Чтобы любило алый цвет крови и собственные солёные слёзы... Чтобы молчало, когда он будет зашивать синтетическими нитками рот. Пухлые губы, этому недостаёт пухлых губ в синем оттенке скорби. /шьёшь ли ты кожу или ткань, имеет значение мастерство, а не материал/ /так и здесь: не важно как и чем ты рисуешь, главное — результат/ /он любит посещать выставки одного юного художника, настоящего дарования этого блёклого мира.../ /картины этого парня завораживают не хуже хладных трупов в крови и краске.../       На моём лице есть два уродливых шрама от одного из собственной коллекции ножей. Их оставила та брыкающаяся на мокром асфальте тварь. Никогда не забуду свою первую незаконченную картину...

Почему всё ещё не проверили владельца этого ножа? Нож ведь коллекционный, вычислить чей он или хотя бы путь, по которому нож попал в нашу страну, должно быть возможно! Что с этим полицейским управлением? Коррумпированные суки!

      Тогда шёл дождь, тогда он хотел ограбить меня в тёмном, без единого источника света, переулке. Я мирно добирался домой после очередной посиделки у старого друга. Уже у одной из неполноценных картин...

Свидетелей нет. Близкие и знакомые жертв не имеют мотива, а также предоставили неопровержимое алиби. Что вообще происходит?

А что, если мы его уже когда-то опрашивали, просили дать показания?

/he wasn't rude to him, he caressed his body with a knife…/       В тот день во мне родился сумасшедший хищник, маньяк без имени, жаждущий кровавого искусства. Первая жертва, мерзкая, некрасивая. Дальше я решил отточить навыки, закончил курсы живописи. Живопись... от слова живой... Мёртвопись!       Я потерял прежнюю жизнь вместе с сожженным паспортом и разодранным в клочья альбомом с моими детскими фотографиями... Другу было интересно посмотреть на меня... Бывшему другу...       Мне открылись новые безумные горизонты, грани, которые я научился переступать. Зачем мне преграды?       Та ночь дала ясно понять округе, что она породила монстра. Но я не чудовище, я просто человек, хотевший рисовать... хотевший спокойно добраться до дома.       Картина того времени: капли дождя вперемешку с алой жидкостью стекают по искромсанному бездыханному телу, одежда порвана в нескольких местах и прилипла к коже... На память только две глубокие царапины на правой щеке от первого ножа в моей новой коллекции... Жаль, у меня не было с собой красок. /тогда я понял, что это моё настоящее призвание.../ /холст в виде человеческого тела идеален, но вот дыхание портит картину, значит, оно должно не дышать/       Всё шло гладко, все мои дела имели успех, картины радовали мой глаз, но до определённой поры. Когда-нибудь что-нибудь должно было пойти не по плану. Ну началась банальщина... /ты впервые просчитался, Ли Минхо, когда выбрал очередной жертвой его.../ /парня, на котором было противно рисовать даже тебе/ /просто он был прекрасен и без всего этого/ /без кровавых подтёков из глаз и уголка пухлых губ, без фиолетовых гематом на стройных ногах... он совершенен без всего тебе привычного/ /художник той выставки, тот парень.../       — Кто ты такой? — меня передёргивает от злости на человека, чей взгляд пронзает поглубже моего самого наточенного и огромного холодного тесака.       — Я художник, по совместительству являюсь автором всех работ этой выставки. /Да знаю я, кто ты! Почему ты такой?!/ Можешь звать Хван Хёнджином. — Паренёк ещё не знает, в чьи сети попался, в чьи цепкие картины скоро нарисуется, в чью коллекцию попадут фото его мёртвого тела.       — А я Лино. Я тоже в каком-то смысле художник. — Жертва на крючке. А я по-садистски улыбаюсь, ведь этот Хёнджин слишком наивен, чтобы правильно читать между строк.       — Правда? /Правда, мальчишка, правда./ А можно взглянуть на твои работы? — Он сам хочет, я его не тяну... /don't get caught on the hook of stranger gossip/       — Конечно. Можем после выставки отправиться ко мне в мастерскую, если ты не против. /Ну, ты не будешь против, так что идём.../       Я веду самым длинным и запутанным путём, фонарей всё меньше, людей нет уже давно. Вымерли? Испугались. На Хёнджина накатывает волнами страх. /Или я не прав?/       Я пропустил паренька в свою квартиру. /Ты станешь лучшей моей работой./ Свет тусклый, красноватый... И ножи, потыканные в фотографии изуродованных тел на стене. /Я старался, правда, старался./       Я наслаждаюсь с улыбкой на губах сменой эмоций на лице Хвана. От страха и отвращения до... восхищения?       — Я бы мог нарисовать нечто подобное. Это вдохновляет. — Хёнджин не сводит взгляда со стен.       — Ты не боишься?       — Нет, ты художник, ты видишь окружающую нас действительность так красиво и так по-сумасшедшему волнительно, так, будто это правильно. Я восхищён, правда. — У него неподдельные эмоции.       — Не обольщайся, ты следующая моя картина. /Раскрывать карты, так сразу и все./ /но начну я с другого/       Я не вижу страха в глазах напротив, лишь огонёк запала, и это выбивает меня из привычного русла реки крови, что я уже пролил. /he is a fearless boy/       — Чёрт, не смотри на меня так!       — Но разве картина не должна смотреть на своего художника? Знаешь, ты лишь подобие, моё подобие. /Да как ты смеешь?/ Я видел тебя на каждой своей выставке. /И что дальше?/ Ты любуешься моими работами, потому что свои уже не привлекают, уже нет того удовольствия от выполнения мазков, в твоём случае — царапин и увечий. /Замолчи, или умрёшь прямо здесь и сейчас./ Я ведь прав? /Да прав ты, чёрт возьми, прав!/       — Лучше заткнись! /ну и кто теперь жертва, а кто маньяк?/       Они обменялись ролями. Каждый сходит с ума по-своему.       — Я бы не согласился пойти с тобой, не зная хоть чего-то о тебе. /Он это серьёзно?/ Ты и есть серийный убийца из новостей, держащий в страхе всю округу. Но на самом деле ты трусливый парень, которому страшно смотреть себе в глаза. /Да что ты знаешь?/ А два шрама — воспоминание. /Больно./ Оно твоё и навсегда. /Он режет меня без ножа, лишь своими словами.../ /do with me whatever you want, but I will not cry/       — Знай, захочешь также изуродовать меня, я не буду кричать от боли, я не буду просить остановиться. Я даже с ножом в сердце попрошу листок с карандашом, чтобы успеть нарисовать твоё лицо, полное страха и сожаления. /Ты сломал меня. Ты доволен, маленькая тварь?/       Я только что умер внутренне, что-то оборвалось. Его слова задели за живое, он это понимает. /Я жалок./ Просто стоит и ухмыляется.       Нельзя было считать этого парня жертвой, новой картиной, которую я уже не смогу нарисовать. Нельзя было откликаться на подёргивания поплавка на абсолютно тихой глади воды.       Огонь в глазах /я чувствую/, но слеза на щеке... Мне страшно, я сломлен... Как тогда, как в ту ночь ограбления... Я готов убить его сейчас, но почему? Почему не поднимается рука? /bare your soul to me/       — Я бы хотел нарисовать на твоём теле /сквозь рыдания его еле слышно/ красной краской не кровь, а любовь. Тебе ведь её не хватает? /Что он хочет?/ /почему он не сбегает от меня?/       Хёнджин поворачивается, чтобы смотреть не сквозь отражение, а прямо на меня, но он не надеется увидеть меня таким. /Я уверен, что ему противно.../       Улыбка, живая и настоящая рисуется на моём лице сама собой.       Объятия. /Тёплые и взаимные. Сквозь три года холодных трупов.../ Я не думал, что так приятно обнимать чужого человека, пускай даже родного душой.       — Я... хотел рисовать... я не хотел... убивать их...       — Я знаю. Я всё знаю. Давай я научу тебя рисовать, не причиняя себе вреда? /кивок головой/ /на большее я не способен в таком состоянии/ /и первым делом они научатся рисовать любовь.../ /серийный маньяк вдруг пропал/ /больше не единой жертвы/ /нет зацепок, его не найти.../ /глухарями остались более тридцати четырёх дел/       — Не слушай ты эти бредни. Они не про тебя. — Хёнджин теперь всегда рядом...