10 причин почему...

      В силу своих юных лет я не мог до конца понять, насколько сильно поменялась моя жизнь, когда все слуги в доме бегали и шептали друг дружке «неужели это свершилось?...».       Никто не спешил рассказать мне, что же такое невероятное произошло, из-за чего даже вечно уверенный в себе отец выглядит взволнованным. И почему моя мать в какой-то момент перестала появляться на людях. Сначала я думал, что она просто в очередной экспедиции.       — Ямера сейчас в более тонком состоянии, Альдебаран, чем просто на войне. Когда всë закончится, Белзирак встретит новую главу своей истории, — задумчиво отвечал отец на все мои теории по поводу отсутствия матери.       Тогда я не понимал его от слова совсем. Мне оставалось только ждать.       Я уже подзабыл тот разговор, когда суета вокруг вдруг приобрела глобальный уровень. Слуги носились из комнаты в комнату, сшибали друг друга и снова бежали по делам. Вскоре я понял, что большая часть беготни сосредоточилась на одной небольшой комнате в «детском крыле». Той самой, что была прямо напротив моей спальни. Слуги таскали туда одно одеяло за другим, какие-то игрушки, множество подушек и всего прочего. И все до единого восторженно шептали друг дружке «Этот день настал!». Они были так увлечены этим, что пару раз сбивали меня с ног и даже не оборачивались.       Помню, что я тогда даже сперва обиделся на них. На всех. На отца, что вечно отправлял меня в комнату со словами «Альдебаран, у меня сейчас нет времени на твои глупые вопросы». На мать, которая в какой-то момент просто скрылась с моих глаз и не давала даже весточки. На слуг и приезжающих в гости звëзд, что шептались между собой, игнорируя меня.       В один момент на весь дом вдруг разнëсся громкий, насыщенный крик.       Сперва я по-настоящему испугался. Крик явно был не таким, какой я слышал раньше. Даже молодые горничные кричали как-то... взрослее? Осознаннее?       — Альдебаран, не заставляй меня тебя тащить. Мы с твоей матерью и без того сделали тебе огромное одолжение, что позволяем увидеть его сейчас, а не ждать, как все, пока он окрепнет, — ругался на меня отец, грубо ведя за собой в ту часть дома, в которой располагалась родительская спальня.       Маленький я тогда в полном непонимании пытался поспевать за ним. В голове туда-сюда скакали мысли, бились друг об друга сомнения и взрывались вопросы.       Остановились мы у комнаты рядом с родительской спальней. Я испуганно прильнул к отцу, когда сквозь громоздкую дверь раздался тот самый крик. Не нужно было гадать, чтобы понять — существо, издающее эти звуки, было там. По ту сторону двери, в комнате, куда меня хотел завести отец.       Я, в те года наивный и ничего толком не знающий о мире ребëнок, со страхом зажмурился и со всей своей незначительной силой сжал отцовскую руку, когда мы вошли внутрь.       — Альдебаран, не будь трусом. Подойди уже, — услышал я голос матери. Он казался до боли усталым и вымотанным. Даже после долгих походов еë голос был более бодрым и сильным.       Я, глубоко вдохнув, сделал несколько шагов вперëд, открыл глаза. И обомлел.       На кровати лежала мать, вся потрëпанная и с мешками под глазами. Такой я видел еë в первый и последний раз в жизни. Точно как и вертящийся из стороны в сторону маленький свëрток в материнских руках, издающий тот самый непривычный мне крик.       — Познакомься с братом, сын, — отец толкнул меня в спину, заставляя подойти вплотную к кровати.       Я не верил своим глазам. Точнее, не мог понять, что вижу перед собой.       В свëртке из белого одеяла ворочилось маленькое создание, похожее на отца, но гораздо более юное и крохотное. Брат, как его назвал отец, кривился и протяжно-странно кричал, вертел по сторонам головой.       А потом открыл глаза. Маленькие горящие огоньки изумлëнно уставились на меня. Даже кричать создание перестало. Только удивлëнно хлопало ресницами.       — Что это? — смог выдавить из себя я, не в силах отвести взгляда от крохотного создания.       — Не что, а кто, — хмуро поправил меня отец. — Это наш с Ямерой второй ребëнок. Твой младший брат...       — Поллукс ат Белзирак, — закончила мать за отца, медленно качая на руках смотрящее на меня создание.       — Такой маленький... — прошептал я, поражаясь приходящему осознанию.       — И абсолютно беззащитный, — как-то не-то с недовольством, не-то с презрением произнесла моя мать.       Я поймал себя на мысли, что сказанное ею меня не просто зацепило. Эти слова меня по-настоящему напугали. И это не был страх, как перед грозой или гневом отца. Чувства, поглотившие меня, были до этого мне неизвестны. Словно появившиеся именно сейчас, в тот момент, когда я узнал, что стал старшим братом.       Тогда-то мне впервые довелось узнать, какого это — бояться не за себя, а за кого-то другого. И это чувство больше меня не отпускало.       Первая причина, почему я всегда должен был быть рядом: Поллукс слишком беззащитен.       Когда брат ещë только-только научился ходить, все в доме, включая меня, поняли, что настали весëлые и сумасшедшие времена.       Разрисованные стены, разбитые статуи, разбросанные повсюду вещи и игрушки — малая часть проблем. Гораздо больше напрягало то, что подрастающий Поллукс либо считал себя неуязвимым, либо очень сильно хотел узнать пределы своих возможностей.       Иначе мне непонятно, почему брат вечно не мог быть чуть-чуть поаккуратнее. Тогда бы он не спотыкался о каждый порог. Не ударялся бы о любой косяк или дверной проëм. Уж точно не падал бы куборем по главной лестнице. Последнее особенно отложилось в памяти. Казалось, что любой, кто появлялся в нашем доме, ронял душу в пятки, когда видел, как маленький наследник Белзирака с грохотом летит вниз, ударяясь об каждую из многочисленных ступенек, причëм под таким углом, при котором сломать шею — проще простого. Только вот Поллукс, наконец приземлившись на пол, всегда весело хохотал, быстренько отряхивался и бежал дальше по своим детским делам. Обязательно споткнувшись об порог или ударившись лбом об незамеченную стеклянную дверь. Зато каждый, кто становился свидетелем этой «забавы», как минимум чувствовал себя неловко, а как максимум — ходил с дëргающимся глазом до самого ухода.       Я быстро привык к неумению брата смотреть под ноги. Но даже так, меня, в отличии от других домашних, всякий раз пугали его внезапные падение и бесконечно появляющиеся на маленьком теле синяки.       Временами, совсем-совсем в редкие моменты, я мог увидеть крохотные капельки слëз в уголках озорных глаз.       — Болит? — спрашивал я, заранее зная ответ.       — Да... нога немножко... — всхлипывая и дуя губки, отвечал мне брат, показывая причину своих слëз.       Тогда-то у меня стали появляться первые навыки оказания первой помощи. Иногда они были не особо удачными — как оказалось, некоторые мази при нанесении на открытие раны могут до ужаса жечь, лишь сильнее доводя моего младшего до слëз. Но благо, я быстро учился. Так что уже тогда, будучи таким же неумелым ребëнком, выучил, что да как.       Забавно, что после каждого оказания медицинской помощи Поллукс клялся, что больше такого не повториться, он будет внимательнее и всë подобное. А уже на следующий день я опять лепил пластырь на разбитую коленку.       Вторая причина, почему я всегда должен был быть рядом: Поллуксу слишком часто нужен заживляющий раствор и бинты.       Меня передëргивало всякий раз, когда я слышал посреди ночи плачь брата. Плотные стены комнат не мешали моему подсознательному чуть понимать, что брату сейчас плохо. А такое случалось с завидной регулярностью. Те детские времена жизни — по исчислению приземлëнных с Терры это примерно с четырëх до восьми лет — Поллукс то и дело сталкивался с кошмарами. Причину этому мы так и не узнали. Родители не считали это важным.       — Ребëнок, вот и видит всякую чушь во снах. Не вижу причины трубить тревогу из-за такой ерунды, — резко ответила мне мать, когда я единожды попытался заговорить с ней об этом.       Спорить с матерью было бесполезно. Она, как и отец, не была из тех, кто опустился бы до того, чтобы прислушиваться к ребëнку. Даже если на кону стоит состояние другого ребëнка.       Помню, как однажды я спросил Поллукса об его кошмарах.       — Сам не понимаю... Просто... Ничего! Ничего нет! Пусто-о-ой лес. Вокруг темно. И тебя рядом нет!... один я... — пылко делился со мной брат, активно жестикулируя.       В те года он верил мне, как никому другому. Настолько сильно, что моë отсутствие долгое время являлось к нему во снах в качестве самых жутких кошмарах.       — Чтобы не бояться кошмаров, нужно понять их нереальность. Сам подумай, разве может быть такое, что меня не было бы рядом? — отвечал я тогда Поллуксу.       А он задумывался. Долго молчал.       — И правда. Бред какой-то, — закончив свои дико серьëзные и взрослые, по его мнению, размышления, закрывал эту тему брат.       Сейчас я и сам поражаюсь, как легко было говорить те слова, и как спокойно получать такой ответ.       Обычно сразу же после таких разговоров Поллукс, как по переключателю, забывал обо всех сомнениях и с заливным смехом принимался рассказывать мне самого разного абсурда истории. Какие-то он подслушал от гостей родителей, донельзя коверкая их. А какие-то, особенно фантастические, придумывал сам.       Я мало что понимал. В те года Поллукс тараторил так, что разобрать его речь было достижением. Но слушал. Потому что точно знал, что после таких историй какое-то время Поллукс будет спать спокойно.       Третья причина, почему я всегда должен был быть рядом: Поллуксу слишком часто снились кошмары.       Сейчас уже мне не вспомнить, когда брат стал расти.       Просто в какой-то момент непоседливый ребëнок, что постоянно будил меня посреди ночи ради любования небом или с первого света выпрашивал пойти с ним на речку, стал... взрослее.       — Уже целых два дня ты не носишься сломя голову. Не уж-то наказание от отца за разбитые окна было таким жëстким, что ты аж присмирел? — спросил я, когда всë только-только начиналось.       Поллукс, в тот момент сгорбившийся за столом над ворохом бумаг и карандашей, даже не повернулся.       — Я занят.       Для него это была простая фраза. А у меня в душе что-то чëтко перевернулось, сдавливая грудь и не давая произнести и слова.       Как же так вышло, что и не заметил первых ростков его взросления...       — А чем хоть?       — Машиной.       И показал мне по-детски неровные, но уже тогда продуманные чертежи. Продуманные не в смысле точности механических составов. Просто от каждой детальки то и дело шли стрелочки с подробным описанием задач и применения. В некоторых местах цветными карандашами брат выделял особо важные, по его мнению, моменты.       — И чем она будет заниматься? — не без интереса спрашивал я, безрезультатно пытаясь что-то разобрать в его закорючках.       Поллукс на миг оторвался от своих записей, похлопал глазами.       — Пока не знаю. Потом придумаю, — легко пожал плечами брат и снова вернулся в своë увлекательное дело.       В тот день я наивно полагал, что это увлечение ненадолго. А после удивлялся, как с ходом времени Поллукс всë серьëзнее относился к своим разработкам, стал выпрашивать у родителей разные странные сломанные механизмы, которые в последствии чинил и совершенствовал.       В свободное время он всë также творил невесть что, ставя на уши весь дом. Но когда дело касалось разработок чего-то нового, брат казался особенно взрослым.       Четвëртая причина, почему я всегда должен был быть рядом: кто-то должен был видеть, как Поллукс взрослеет.       По утрам, приведя себя в порядок, чуть повзрослевший брат нагло врывался в мою комнату и мой покой, устраивая хорошую такую встряску.       — Альда, вставай уже! Ты так всю жизнь проспишь! — с подобными возгласами Поллукс всячески тормошил меня, по-хозяйски срывал одеяло и бессовестно щекотал.       — Ты не Хвост, Поллукс. Ты самый настоящий тартский сын, — ворчал я всякий раз, когда мой отдых грубо прерывали.       Альда и Хвост.       Когда это повелось? Не помню. И вряд ли когда-нибудь смогу вспомнить.       Кажется, что мы называли друг друга так всегда, ещë с тех далëких времён, когда Поллукс только-только научился говорить. В силу маленького возраста и неумелости, при всех стараниях он никак не мог правильно сказать моë имя. Начало шло хорошо, а конец постоянно ставил брата в тупик.       Так появился Альда.       Я же в свою очередь как-то давно, примерно в годы, когда брат освоил хождение, сам дал ему детское прозвище. Точнее, придумано оно не мной. Но именно я решил его закрепить, как только услышал.       — Погляди на это, Ямера. Поллукс только научился наконец-то ходить, а уже всюду за Альдебараном бегает. Куда старший, туда и младший. Забавно. Как хвост, честное слово, — насмешливо заметил однажды отец.       Мать тогда кивнула для приличия, но весь еë вид выражал кристаллическое безразличие. Сам же Поллукс в непонимании поглядел на всех присутствующих и продолжил заниматься своими важными делами — попытками поймать собственную тень.       Так появился Хвост.       Мы часто называли так друг друга, когда были совсем малы. Потом пришло внезапное взросление Поллукса, что даже несмотря на всю физическую незрелость пытался казаться старше. Этот период шëл относительно не долго, если говорить о годах приземлëнных, то с восьми до десяти лет. По его окончанию стали появляться зачатки нового Поллукса ат Белзирака. И ему вовсе не было стыдно назвать меня Альдой или откликнуться на Хвост. Брат был уверен в собственной силе и достоинстве, и в том, что такие мелочи им никак не повредят.       Пятая причина, почему я всегда должен был быть рядом: Альда и Хвост слишком много значили для нас.       У брата были, как говорят приземлëнные, золотые руки. А ещë неконтролируемый поток мыслей и нескончаемое количество энергии.       Даже сейчас я поражаюсь, как Поллукс умудрялся находить лишний миг на свои многочисленные хобби и при этом продолжать держать в панике дом, тренироваться бою и находить время на сон.       Всякий раз, как я выходил из своей комнаты — убранной, в спокойных тонах и наполненной порядком, — в его территории хаоса, создавалось ощущение параллельных миров.       Налепленные на стены чертежи, цветастые ниточки, что соединяли связные части между собой. Валяющиеся по полу пружины и шестерëнки, на которые то и дело наступали мы оба. На грубо заправленной кровати часто ютились разные музыкальные инструменты. На стуле, около стенда с мечами, извечно висел очередной фрак или плащ, на котором Поллукс вышивал арнаменты, простые манипуляции и знак Белзирака. Рядом с рабочим столом то и дело можно было увидеть странных существ, какие-то вырезаны из дерева, какие-то собраны из всякого хлама.       — Поллукс, я уже в который раз повторяю: выбрось этот мусор. Твоя главная цель — это стать хорошим воином и не опозорить славное имя генума Белзирак. Не забывай об этом, — ругался отец, показательно бросая поделки и чертежи брата в пламя камина.       Поллукс, вытерающий бьющую из носа кровь, молчал. Он никогда не плакал и не просил остановиться, когда отец так жестоко уничтожал его труды. Лишь хмурил выразительные брови и пристально глядел на свои догарающие творения.       Такие меры воспитания отец использовал с пугающей регулярностью.       — Пусть сжëт сколько хочет. Создам новые, — тихо говорил Поллукс, когда после таких случаев я навещал его. Его слова были полны уверенности, немного оскорблëнности и убеждëнности в своей правоте.       Брат всегда восстанавливал каждый свой чертëж. Не знаю как, но ему удавалось даже это.       — Он просто ничего не понимает. Нельзя губить твой талант... — полушëпотом, будто опасаясь быть услышанным отцом, отвечал ему я.       Моë сердце билось теплом, когда эти полные жизни глаза загорались, видя, как я вытаскиваю из-за пазухи железную птичку. Или набросок механизма. Ну или просто случайные детальки. Что угодно из того, что успел ухватить в комнате брата до прихода отца.       Пару раз случалось так, что до родителей доходили новости о моей проделке. Мать ворчала на меня, заявляя, что будучи старшим братом, я должен подавать хороший пример, а не поддерживать бредовые занятия Поллукса. Отец просто ограничивался тройкой сильных пощëчин.       А я продолжал. Продолжал идти против их воли. Забегал в комнату Поллукса, когда громогласные шаги отца уже были слышимы на другом конце дома, хватал первое, что попалось под руку, и вылезал через окно буквально за миг до того, как откроется дверь. Это было одним из тех самых редких проявлений моего бунта против воли вышестоящих.       Шестая причина, почему я всегда должен был быть рядом: кто-то должен был защищать творения Поллукса.       Многое из того, что помнил я, успел застать и Антарес.       Ещë когда этот тихий мальчишка с не по годам задумчивым взглядом попал к нам в дом, стало ясно, кто он мне и Поллуксу.       Я дружил с Антаресом, вскоре увидел в нëм пример, а следом и того, за кем можно идти, даже несмотря на его тогдашнюю слабость. Читать вместе книги, обсуждать загадочные истории и с мягкостью пожимать друг другу руки — вот энергия наших отношений.       А Поллукс никогда не ждал протянутой руки. Вместо этого он бесстыдно подкрадывался к Антаресу сзади и обнимал за талию, залезая под одежду руками. И даже моë деловитое покашливание в ответ получало не более чем зевок брата, уже засыпающего от теплоты тела звезды Анимера.       Поступив на службу, я то и дело наслышивал истории про «объекты обожания», которыми юные звëзды частенько обзаводились. Всë-таки, искать сопряжëнную, когда большую часть времени проводишь в долгих изнурительных походах — дело невероятно трудное, практически невыполнимое. Вот и приучались молодые воины избирать себе среди товарищей или старших по званию тех, при виде кого могли влюблëнно вздыхать, и чей взгляд ловили с искренним обожанием.       Я по правде пытался понять и применить это на себе, даже выбрал на роль обожаемого Антареса — больше просто некого было. Да не мог. Уважал я его ещë с тех времëн неописуемо, к слову любому прислушивался, а вот играть в чувства с ним не мог. Зато мог Поллукс.       Чем быстрее мы отходили от подросткого максимализма к пылкой юности, как говорят приземлëнные, тем явнее становилось обожание между братом и Антаресом.       — Нужно отчитаться по прошедшей битве, Поллукс. Отлипни от него наконец, — вздыхал я как-то после одного из наших с братом первых крупных совместных сражений.       — Потом, — бросал Поллукс коротко, продолжая держать Антареса в крепких объятиях и принимая ласковые поглаживания по волосам.       Будущий Верховный тогда лишь неловко улыбнулся мне, глазами прося оставить их наедине. Чувствуя лëгкую неловкость, я ушëл в тот день, ни говоря никому о произошедшем. Ровно как и о полных нежности быстрых мимолëтных поцелуях между Поллуксом и Антаресом, не заметивших, что ушëл я не так далеко, ещë и случайно обернулся.       Седьмая причина, почему я всегда должен был быть рядом: кто-то должен знать и скрывать то, как Поллукс умеет обожать.       Я виновен в том, что поздно осознал надвигающееся бедствие.       «Он слишком думает и говорит для война».       «Каждый должен выполнять свою работу. Нечего воину вместо меча в руках чертежи вертеть».       «Он бьëт с силой, не давая шанса спастись. Жадно, никогда не позволит кому-то добить его жертву. Это похвально. Но он поëт так, что хочется плакать от очарования. Пляшет настолько хорошо, что нет сил стоять в стороне. На ходу стихи сочиняет такие, что сердце выскочить грозит от восторга. Это опасно. Никогда смесь чудовищной силы с даром восторгать собою не была хорошей чертой для простого воина. Тем более, такого своенравного».       Всë это старшие по званию говорили о Поллуксе за его спиной. И мне в лицо.       Заслуги брата перед Армией оспаривать не смел никто. Да только с ходом времени удовольствие наблюдать за перспективным воином у вышестоящих всë сильнее сменялось на страх и недоверие. Сейчас, глядя со своего статуса и места, я могу понять их.       Нельзя контролировать того, кто не видит в тебе авторитета. Пока я боялся лишний звук издать при ком-то, кто хоть на звание выше, Поллукс смеялся им в лицо. Его запирали в одиночку, истязали и отчитывали, зачастую публично. А брат продолжал хохотать, когда было велено молчать.       Поллукс не уважал никого и ничего. Как и сейчас, в принципе. Но тогда можно было точно сказать, что, не уважая ни одну душу, он искренне умел любить. Меня — как брата. Антареса — как объект обожания.       Но вышестоящим было плевать на то, кого Поллукс любит. Их он не уважал, голову перед ними склонял чисто ради приличия, напыщенно закатывая глаза. И в бой регулярно кидался без приказа.       Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что всё случившееся с Поллуксом, легко было предвидеть, относись я к его словам и поведению серьëзнее.       Его пытались заставить жить в клетке на цепи, выдрессировать щебетать тогда, когда прикажут. А Поллукс родился гордой вольной птицей и пел только тогда, когда сам того хотел.       Глупо было ожидать, что в какой-то момент его слова о жажде свободы и иных взглядах ни к чему не приведут. Он и сам это понимал, как и то, что мне никогда не разделить его жажды воли. Но брат продолжал рассказывать мне о каждом своëм диком плане, вызывающей идее и революционных мыслях.       Восьмая причина, почему я всегда должен был быть рядом: у каждом певчей птицы должен быть тот, кому она сможет напеть свои мятежные песни.       Поллукса окрестили предателем, а меня героем. Но как в тот день, так и сейчас, я искренне убеждëн, что должно быть наоборот.       Пока брата опасались за слишком широкий ум и дерзкий нрав, меня любили за робкость и послушание. На том Судьба и сыграла — я прининимал в свой адрес похвалу, притворную, но громкую, пока его с позором лишили всего...       Но стоила ли похвала этого? Я всегда понимал, что нет. А заслужили ли мы таких раскладов судьбы? Не знаю.       Мне всегда было легко биться на благо Света, когда до ушей доносились победные крики брата, громящего врагов неподалëку. И не страшно лезть на рожон, зная, что Поллукс вытащит меня с поля боя с таким же рвением, как и я его. Единство — вот что нас спасало от невзгод.       Но брат решил, что дают слишком мало, а берут непозволительно много. Ещë и законы рождают бессмысленно жесткие. В этом он был прав. Жаль, что для осознания этого мне потребовалось предать его. И, каюсь, неприличное количество лет.       Я верил в то, что Поллукс заблудился. Что его настигла боль всех обладателей некрасиво широкого ума — тяга думать слишком много и не там, где нужно. И, выдав всë Зербрагу, я искренне полагал, что тот найдëт способ направить брата на «правильный» путь. Ведь разве можно избавляться от столь сильного воина и стратега, что отдаст голову на отсечение, если это будет ценой жизни товарищей? Оказалось, что да.       И начались наши пляски в чужих ролях. Брата, грезившего идеей мира и свободы, довели до гордости званием политического преступника и последнего гада в галактике. А меня, по дурости и покорности предавшего родную кровь, славят и ставят в пример.       Разве такому равновесию стоит учить?       Девятая причина, почему я всегда должен был быть рядом: кто-то должен был верить в Поллукса.       По пальцам одной руки можно посчитать, сколько раз мы виделись после вынесения приговора. Каждый из них приводил к бесконечному потоку угроз в мой адрес. Но вовсе не за это я всей душой ненавижу наши встречи.       Оскорбления можно легко пропустить мимо ушей. Но нельзя не чувствовать тон, с которыми они произнесены. Будь главным чувством в нëм ненависть, я бы мог отпустить. Но это обида. Искренняя, полная боли и по-детски душераздирающего вопроса... «Почему?».       Этот же вопрос всякий раз читается и в глазах Поллукса. Он яростно утыкает в меня взгляд, пытаясь разорвать им на куски. А в глубине всë равно обида.       Дыхание, громкость, жестикуляция, всë, абсолютно всë травит меня этим чувством. Был раз, когда я прикусил язык, лишь бы не сорваться и не замолить Поллукса перейти от слов к действию. Ударить меня, бросить на растерзание Тьме, задушить, утопить, четвертовать да что угодно! Любое зверство будет меньшей мукой, чем чувство вины, при каждой встрече пожирающее меня с особой силой.       «Почему?» — Поллукс спрашивал только это, когда в детстве я временами выдавал его проступки отцу. В те годы он не обвинял меня, не хотел ответить болью на боль. Его детская обида крутилась вокруг непонимания.       А ведь и правда... Почему?       Потому что я родился рабом. Я был ребëнком, что боится гнева родителей, последствий за невыполненный приказ и пощëчины за неповинность. Я бунтовал так редко, что даже сейчас могу вспомнить каждое своë своенравство. Только вот, большинство из них — одно и тоже, спасение творений Поллукса от отца. Меня ловили, но редко. Били, но Поллуксу доставалось сильнее. Лови бы они меня чуть чаще, и давали бы не три пощëчины, а пять... Я бы сдался.       Сдался бы так же, как и тысячи других моментов моих «маленьких предательств». Боялся бы, выдавал брата под наказание, а сам на его единственный вопрос отвечал бы жалкое «не знаю...».       А знаю ведь. Потому что раб. Потому что сдаться и приклонить голову проще, чем стоять на своëм и дерзить мучителям.       Потому что прояви я дерзость, оказался бы на месте Поллукса.       В детстве это привелобы к лицу и телу в кровоподтëках, крику до звона в ушах и жестоким требовали перестать позорить генум своим существованием. Во взрослом возрасте — к гало-пленению, нескончаемой боли на забаву извергу, который сам решает, когда остановить твои мучения.       Это страшно. Очень страшно.       Но Поллукс нашëл в себе смелость плюнуть в лицо страху. И всей душой он задавался вопросом «Почему...?».       Почему я не сделал того же? Почему я спас себя от этого, подставив его?       Десятая причина, почему я всегда должен был быть рядом: я должен найти в себе силы ответить на вопрос Поллукса.