Ночное рандеву

В холле пусто и тихо. Из потенциальной компании — уставшие мигающие азбукой морзе светильники на стенах, ненавязчиво убаюкивающие тёплым красноватым свечением. Блики на бокалах разноцветные, при желании можно было бы составить в своей голове витражи на любой вкус. Вон в том дальнем, на стойке, звонким сиянием блестит изумрудный, в том, что возвышается прямиком над недвижимыми кисточками, переливается оранжевый, как земные закаты, под тряпкой на тонком стекле сверкают переливами красный с жёлтым. Радужная идилия тишины и безмятежности в мягком обрамлении терпкого цитрусового запаха — из бокала на другом конце стойки благоухает грейпфрут сплеш. Хаск размеренно кружит хвостом под стойкой, перья отблёскивают винным, бокал в его лапах переливается под электрическими лучами, а тряпка моментами тихо поскрипывает о стекло. Энджел, уложив подбородок на подставленные ладони, лениво болтает напиток соломинкой — фруктовая долька спешно огибает круги по траектории краёв тары. Большинство жителей отеля спит, а у них что-то вроде ночной традиции. Неспешно тикают часы над главным входом, стрелка отсчитывает второй час ночи, и, каждый раз, Энджел волочит бесконечно длинными ногами к бару, каблук мерно стучит по паркету. Скрипит обивка высокого стула — его худая фигура усаживается за стол и тянет руку к чужой шерсти. Хаск уже не отшатывается, с напущенным безразличием подставляется под прикосновение и продолжает наводить лоск, занимается работой. В последнее время всё чаще ломается, сдаётся, и губы трескаются в кривоватой улыбке. Попытка в доброту и нежность, выглядит жалко и неумело, но Энджела, вроде как, устраивает. Сегодня без исповеди — он иссяк ещё вчера, расплывался по барной стойке уставшей лужей из отчаяния и беспомощности. Без слёз — на них сил тоже не осталось, изредка лишь сухое кряхтение и скривлённый в немом крике рот в сложенные на столешнице руки. Сегодня спокойно. Энджел беззаботно болтает ножкой, случайно цокая каблуком по железу или лакированному дереву. Даже улыбается — не вымученно, невинно и без пошлости, искренне светит глазками в сторону Хаска, но ни слова не говорит. Хаск иногда натыкается на взгляд и прячет неловкость в пустом бокале. Сегодня пить не хочется. Всё чаще пропадает желание, если быть честным. Хочется оставаться тут. Глубокий вздох и по соломинке медленно поднимается напиток, сегодня — тоже, — лёгенький, почти безалкогольный, если сравнивать с тем, что пьёт обычно. Хаск правда рад. — Уехать бы, — тихо делится он и Хаск инстинктивно навостряет уши, поворачивает их на звук. Энджел умильно склоняет голову, но не комментирует. — Покататься по Пентаграмму, хотя бы. Хаск не спрашивает, почему тот не может. Всем всё понятно, вопрос растворяется в пространстве так и не озвученным. Завтра на работу. — Ты бы махнул со мной? — фантазирует, тепло улыбается, ножкой всё ещё болтает. Хаск пожимает плечами и отставляет бокал. Замучал его уже, дыру скоро протрёт. — Смотря куда. На свинг-вечеринку я бы даже с тобой не сунулся. Энджел смеётся и Хаск мысленно ставит себе одно очко. Пока хорошо идёт. — Да просто уехать. В том же вся суть спонтанных поездок, вроде как. По крайней мере, при жизни так было, — он тупит глаза вниз, из бокала на него глядит расплывчатое отражение, разбиваемое мелкими пузырьками газа со дна. — Посидеть там, где никого нет, и где никто тебя не достанет. Ни Вал, ни Аластор… — Звучит, как напрасные надежды на свободу, — сухо хмыкнул Хаск и опёрся грудью о стойку, чтоб поближе. — Ну, если тебя это успокоит, и тут сейчас никого нет. Мазок улыбки, Энджел двинул по столу голый локоть без розовой перчатки, приблизился. Почти интимно, грань тонка, но ощутима. Хаска она устраивает. — Ага. Только на диване Кики спит, — улыбается дурашливо, совсем мальчишка. — Как Чарли ей это позволила? Разве она не тащит к себе в постель всё маленькое и милое? — Хаск ухмыльнулся, подпёр щёку сложенными когтями. — Хочешь сказать, она променяла Кики на Вэгги? Как некрасиво с её стороны. — Энджел манерно взмахнул свободной рукой. — А у её отца, видимо, вкусы ровно противоположные. На побольше и пострашнее. — И постарше, — подтвердил Хаск, усмехаясь. — Тоже заметил? — Сложно было не заметить. Страшное зрелище. Часы тикали почти неловко, звук нерешительно разбивался о стены, аккуратно перебиваясь между тихим смехом и звоном стекла о лакированную поверхность. Украдкой, чтоб никого не разбудить. Помещение просторное, эхо отскакивало от стен ленивыми звуковыми волнами. Энджел склонил голову на плечо. В глазах что-то плещется, даже на чертей не скинешь, все черти тут, вокруг. Что-то такое совсем доброе, искреннее, мягкое и пушистое. Сжать бы руках, спрятать и никому не отдавать. Заглядывать любоваться. Удовольствие от красоты надо дозировать. Хаск непреднамеренно засмотрелся. Он никогда бы не подумал, что однажды окажется с ангелом в одном месте. Если бы в его арсенале было такое описание состояния, как «счастье», Хаск бы однозначно сказал, что конкретно сейчас он действительно где-то близко. — А если серьёзно. Будь мы живы, куда бы ты меня свозил? Давай, мудрый бармен, блесни высотой опыта. Долго жил, много видел. Тонкая ладонь легла за ухо. Льстец. Хаск встрепенулся, выплывая из неги раздумий. Совсем уплыл. — Китай, — на выдохе выдал он, постаравшись заглушить первые волны мурчания. Но руку скидывать не стал. — В горы. Вид красивый. Высоко, величественно. Совсем постыдно, ноль процентов мужественности. Позор, Хаск, одно прикосновение — и ты лужа. Совсем обмяк, старик. — Это ты все ещё про горы? Энджел — мягкий, тёплый и чистый, одним взглядом плавит айсберги. Вот она, истинная причина глобального потепления, сидит, ножку на ножку закинула, и чешет ему ухо, ждёт, пока Хаск сдастся и подластится под ладонь лишь для того, чтобы позже поднять вторую руку и мягко погладить, бережно, заботливо. Уже которую ночь. И Хаск сдался. — Уже не уверен.