В промежутке между декабрём и чем-то бóльшим

Стрелка сломанных часов застревает на пятом часу вечера четырнадцатого февраля. Асфальт рассыпается в мелкую крошку под давлением колёс, что упёрто волочатся по земле против собственной воли и навстречу гравитации, обнявшей охапку чьих-то хрупких костей. Короткая вспышка – миг, не более. Кряхтение старого мотора глохнет вместе с голосами в голове. Тут так тихо. Стрелка отбивает четыре часа и пятьдесят девять минут. Ханбин уже пару лет страдает от провалов в памяти, возникших из крайне внезапного и полного «ничего», ставшего, по иронии, «всем». Регулярное, точно вылезшее из фильмов про психов-убийц «ты сегодня принимал таблетки?», сопровождаемое протянутой горсточкой пилюль в печальных оттенках белого, и проглоченное вслед за ними раздражение. Все любят считать Ханбина забывчивым придурком, даже если он ни разу не пропускал приём лекарств, а сам он давно заметил: таблетки не помогают. Лечение – всё равно что чайной ложкой черпать воду из моря, переливая её в реку поуже. Ханбин решает смириться в основном с побочными эффектами, нанимая Кюбина на роль будильника посреди некоторых пар, когда сонливость накатывает снежным комом. И Рики, которому, в общем-то, всё равно. Болезнь чудом не задевает ничего важного: Ханбин никогда не забывал ничего по учёбе или о своих друзьях, не пропускал годовщину свадьбы родителей и всегда присутствовал на дне рождения собаки сестры, но всё равно забывает. Забывает самого себя, свой волокнами опадающий образ, а после – и настоящую личность. Он чувствует, что забывает кого-то важного, всегда находящегося близко, но никогда не рядом. В очертаниях силуэта, единственного, что отложился в голове, Ханбин находит человека, но никак не может вспомнить, кто он. Может, силуэт принадлежит ему самому. Ханбин давно перестал отличать пробелы в голове от дыр в самом своём существе, заштопанном простыми записями в дневнике. «Не помню – значит не было» больше не имеет никакого смысла. «Не помню – значит что-то определённо произошло». Ханбин делает глубокий вдох и листает страницы, заполненные не самыми аккуратными абзацами о повседневной жизни, важными датами и заметками о близких. Ни разу не забывал, но продолжает строчить их каждый вечер. Неделю назад Кюбин снова озадаченно рассматривал Ханбина, усердно пытающегося что-то вспомнить, уничтожая при этом столовскую пародийно-мясную котлету. Обычный человек, вероятно, не придал бы этому значения, потому что ненужная информация часто вылетает из головы, как только в неё поступает. Ханбину же забывать опасно. Рики снова спрашивал, пил ли он сегодня таблетки, а Кюбин ответил за друга: каждый приём под контролем. Постоянным. Ханбин решил не заводить ту же шарманку о бесполезности лечения. Каждый раз на него смотрели с одной лишь жалостью и приторно-мерзким голосочком вторили «мы понимаем, что ты устал», а после отказа принимать таблетки раздували скандал планетарного масштаба, до трещин в стене и разбитой посуды, потому что с чрезмерно драматичными близкими Ханбину несказанно повезло. Он любит их даже такими, поэтому ради их же блага стал молча считать количество новых таблеток до своей кончины. Он так и не вспомнил. С началом следующей пары в голове не проясняется. От бубнежа профессора клонит в сон, рукава толстовки оказываются тёплой подушкой, а чёлка, не стриженная с прошлого года, удобно падает на глаза. Облако ванили витает над размякшей головой, почти забирая последнюю возможность остаться на лекции, но в волосы зарывается чья-то ладонь. — Ханбин, — он резко распахивает глаза и натыкается на розовый свитер крупной вязки. — Будем работать в паре? Отрывая голову от парты, Ханбин поднимается взглядом к незнакомому лицу. Копна серебряных волос лежит не слишком аккуратно, пряди выбиваются из подобия укладки при первой же возможности. Его тихий голос рассеивает сонную дымку перед глазами, но черты так и не собираются воедино. — Конечно, — отвечает, не задумываясь, потому что задремал, видимо, до конца лекции. Даже не понял, как это произошло. — Как тебя зовут? Парень, встряхнув головой, длинными ресницами ловит упавшие блёстки. Что-то в его лице меняется, взгляд становится серьёзнее. — Чжан Хао. Треск несмазанных шестерёнок в голове Ханбина почти не слышен. — Звучит знакомо. Воздух внезапно тяжелеет, атомы собираются на щеках серьёзными пощёчинами, но Ханбин правда старается вспомнить. Чжан Хао перед ним соткан из неплотных нитей, упавший носом в пачку сахарной пудры, чихает, чувствуя её. И никак не получается. Чжан Хао – знакомый незнакомец, один из тысячи встреченных Ханбином людей. Но от голоса незнакомцев Ханбину никогда ещё не было так тепло.

***

Библиотекарь яростно шикает во все стороны, будто успокаивая даже сами книги, шепчущие с полок о более приятном времяпровождении, чем работа над проектом в окружении таких же страдающих студентов. Ханбин с ними, однако, не согласен: подвигает свой стул на пару сантиметров ближе к Хао, что носом зарылся в ноутбук. Совсем зрение не бережёт, но кто Ханбин такой, чтобы указывать на это? А ведь он – простой одногруппник, каждую совместную пару угощающий кофе и наблюдающий за растущими синяками под глазами Чжан Хао. Не самая лучшая позиция, учитывая моток всплывшей откуда-то (явно не из мозга) симпатии и крепко заевшее ощущение, что они были знакомы ещё до предложения о работе в паре. Чжан Хао касается волос Ханбина каждый раз, когда представляется возможность. Это произошло даже тогда, что довольно нетипично для незнакомцев. Мягким касанием тонкие, созданные для рисования пальцы оказались в от природы спутанных волосах и это чувство впервые разлилось в груди. Приятнее, чем мятный чай или бокал вина, Ханбину такие милости определённо нравятся больше, чем дружеские подзатыльники от горе-приятелей. В целом, всё, что делает Хао, Ханбин чувствует в сто раз мощнее, чем следовало бы. Сейчас они встречаются взглядами: без подтекста, который обычно вкладывается в каждый жест, просто пересекаются, как товарищи по проекту. Уставший, потрёпанный буднями и книжными заговорами, или, может, чем-то ещё – Хао не рассказывал, чем занимается по вечерам, но никогда не соглашался на прогулку – взгляд скользит до колен, что находятся слишком близко друг к другу, конечно же, по вине Ханбина, но тот и не думает отодвигаться. Они одновременно вдыхают, собираясь начать разговор, а библиотекарь вымученно шикает. Будто дыхание слишком шумное. Скорее всего, так и есть. Хао делает несколько агрессивных абзацев в документе для их проекта и печатает, давя улыбку. Ханбин следит за каждым движением его пальцев, словно заворожённый. «ты свободен сегодня???» Кивок. Для Чжан Хао он всегда свободен. Кюбину сегодня придётся повыть о своих отношениях только стакану виски. «я отведу тебя в одно место. прямо сейчас.» Крышка ноутбука немного болезненно захлопывается, а в ладони Ханбина тут же оказывается вторая. Тишина в груди вопреки своей природе кричит, воет о летящем по гортани сердце. Ханбин стремится навстречу чувствам, сжимает ладонь Чжан Хао крепче, хватается за новые воспоминания и записывает новые строки в дневник. Теперь там всё о нём, каждое слово дышит мелочами, разделенными между ними на двоих. Предпочтения в кофе и сладостях, слишком личные, занимающие отдельную страницу рассказы о каждом хомяке, которых Чжан-мягкосердечность-Хао любил всей душой, – ничего не забывается. Ханбин плавно заменяет рассказы о том, как прошёл день, короткими заметками о Хао, и страх со временем пропадает: он больше не забывает. Таблетки полетели на дно ящика, куда-то под кучу старых дневников, заполненных до краёв страниц тем, что так и не пригодилось. Ханбин уверен, что больше ему не понадобятся ни лекарства, ни эти бумаги. Они приходят домой к Чжан Хао. Воротники полны поздней пыльцы, а улыбки – искренности, с которой Ханбин касается чужих губ, сам того не осознавая. Хао улыбается с каким-то облегчением, рассеянно целует ключицу, проводит по спокойно вздымающейся груди, уводит руки за спину, убеждаясь, что Ханбин здесь. — Ты всё ещё помнишь, как меня зовут? Улыбаясь вопросу, Ханбин носом притирается к чужой щеке. — Не посмею забыть. — Я бы не был так уверен. Чувствуя, как дышать становится легче, Ханбин сводит брови. Хао, отстраняясь, выглядит донельзя серьёзным. — Ты умрёшь в будущем. Очень интересно. — Знаю, все мы умрём. — Ты не понял, — Чжан Хао нервно суёт руки в карманы джинсов. — Четырнадцатого февраля в пять часов вечера. Ханбин, тебя собьёт машина. Не выходи на улицу в этот день. — Четырнадцатое февраля через полгода, — Ханбин пытается перехватить ладонь Хао, но тот отстраняется, — и я планировал пригласить тебя на свидание... — Не выйдет, скоро мне придётся вернуться. — Всё хорошо? — Просто поверь мне, — он снова касается Ханбина, снова зарывается в его волосы. — Мы познакомимся в декабре и сходим на сотни свиданий, в будущем ты будешь со мной, я знаю. Просто... не выходи на улицу четырнадцатого февраля. Пообещай. Падая на диван в центре комнаты, Ханбин напряжённо выдыхает. Хао всегда вёл себя странно, отказывался знакомиться с друзьями и просил держать их знакомство в тайне, а его слова сейчас вводят в ступор, но Ханбин кивает, обещает делать всё, что его попросят. Облегчение на лице Хао определённо стоило того. Они сплетаются всеми конечностями прямо на диване гостиной, будто знакомы не первый год, – так, как чувствуется правильным. Ханбин никогда не полагается на свою память, слепо следует наитию, зарываясь пальцами в волосы, когда чужая макушка подаётся навстречу. Дешёвая романтика, освещённая блеском глаз-миндалин Чжан Хао, на фоне полусонного города, лениво заглядывающего в форточку. Момент для них двоих – здесь и сейчас, Ханбин целует Хао, выбивает воздух из лёгких в реальном времени, находя пальцами его ладонь. Он просыпается в своей кровати. Глотает таблетки, залезает под холодный душ, чтобы не чувствовать себя ходячим трупом. Ощущение, будто он что-то забыл, наступает на пятки. На календаре первое декабря.