помнишь лето на юге?

фролов прячется за мерно покачивающийся абажур, прислоняя к губам тёплую фарфоровую чашку. мягкий свет от лампы стелился неровно, отчего на его и на лице напротив появлялись вовсе не свойственные по возрасту глубокие тёмные пятна, время от времени качующие со лба к глазницам, а от них к подбородку. тени мелькали, но неизменными оставались только глубокие синие круги под глазами, впервые увидев которые фролов даже перепугался. попытался стереть, умыться, освежиться – всё бестолку. они будто бы залегли на его лице вечным грузом, напоминанием. вова думал, что серёжа при встрече обязательно обратит на них такое же абсолютное внимание, как и коллеги, когда он пришел в бухгалтерию узнавать, под какую из новых форм заявление писать. девочки смотрели в удивлении и лупали на него своими большими, ясно как сон, красивыми глазами, но форму выдали. даже белым чистым листочком поделились и пишущей жирными чернилами шариковой ручкой. фролов так же, как и с серёжей, снова думал, что надолго застынет над этим невинно белым листом. но серёжа на его синеву внимание никакого не обратил, вежливо промолчав, а на пустом полотне минут за шесть.. надо же, жалкие шесть минут, чтобы придать ничему какой-то статус, совсем неаккуратно выведенные буквы сложились в слова, полностью копируя напечатанное на печатной машинке, нового образца заявление. чай оказался всё ещё не остывший, и фролов несвойственно себе громко шморкает от неожиданности, обжигая и губы и кончик языка. юдин со смешком да всё той же увеселительной улыбкой цыкает и тянется туда, куда не просят. своевольничает, выливая чай с кучей противных крохотных песчинок в заранее поставленное блюдце из того же сервиза и протягивает чистый платок из кармана, чтобы вытереть подбородок. фролов в удивлении обнаруживает, что не раздражается, сделать это нужно было с самого начала, не жалея. но где же такой набор ещё достанешь? не нужно ли поберечь? а еще замечает, что в белом блюдечке с золотым ободком горьких чаинок вовсе нет. – аккуратно, ну, горячо же, вов. горячо. слово крутилось на языке, такое громкое, что фролов моментально поднимает глаза с красивой гобеленовой узорчатой скатерти. бархатной, наверняка ведь откуда-то привезённой с собой розой эдмундовной. вместо тёмно-жёлтых растрёпанных временем кисточек перед глазами мелькают приоткрытые, вдоль и поперёк исцелованные губы, застывшие в стоне. голая разгорячённая кожа, на которую падал из окна, бесстыдно не задернутого шторами, ледяной свет луны. вытянутый и вроде бы крепкий серёжа теперь был сам по себе, как опасный оголённый провод, бьющий током — лишь коснись, осмелься, возьми. острые лопатки жгут ладони не хуже только что снятой с конфорки кастрюли, и фролов всё меняет: касается их сухими губами, сцеловывая каждый тихий звук, напряжение, идущее вверх от поясницы, испарину на коже и капельки пота, что скопились под курчавыми чёрными волосами. сцеловывает всё, громко пыхтя и умилительно заостряя без того рассеянное внимание на тёмной малышке-родинке, около правого недокрылышка, чем-то сильно схожей с той, что около шеи. вова, такой ныне не знающий себя самого, весь розовый как первое раннее яблоко в сибирской глубинке, всего на секунду позволяет себе задуматься, почему он вообще знает чьи-то родинки. почему ему так сильно нравится рассматривать чьё-то тело, почему хочется касаться его, в особенности там, где приличный человек рук обычно не держит. непривычно, всё еще до дикого непривычно. вове вспоминается тело лены, там, в душевой, после похорон отца. он не видел её всю — живую, настоящую, под ясным крымским солнцем, всего пять лет, но почему только теперь заметил как оно исказилось? стало телом взрослой женщины, не такой наивной, чьи сорок с хвостиком терпели многое, а тело терпело их общую правильную семейную жизнь почти двадцать лет. крупный, пошедший пятнами, неприятный шрам от бцж на левом плече, морщинки на теле там, где их раньше не припоминалось, пару мелких красных точек на предплечьях и невесомо светлые волоски на руках, единственные, что высказывали протест, встав горой и предотвращая касание воды к светлой коже. вова не рассматривал, но почему-то запомнил всё до мельчайших подробностей. будто чувствовал, чтобы это последний раз, когда видит жену такой.. беззащитной? фролов ведь никогда не задумывался, что кто-то и его иногда видит не так, как хотелось бы отображаться в мелькающих глазах бесконечных лиц в электричке. с каждым днём стареющим, без единого шанса как-то это остановить, замедлить процесс, хотя бы на минуточку замереть здесь. кто-то смотрит на него? а если смотрит, то что думает? посчитал бы его теперь действительно привлекательным? хотя бы немножечко, вот так, без всякого ноеслинибудь и лукавости. "ты чего, не знаешь, что ты очень красивый?" беззащитный. дрогнувший корпусом фролов снова встречается глазами с ними. голубыми-голубыми, светлыми, неизбежными как старушка смерть, сколько не пытайся прятаться. они смотрят внутрь него, выискивая всё то, что мужчине его возраста показывать кому-то не следовало бы, и ответный взгляд волей-неволей всё равно цепляется за каждый ненарочный штрих – торчащую из-за уха, ближе к шее, непоседливую прядь волос, сложенные вместе руки с длинными, прямо как у настоящего волшебника-пианиста, пальцами, суставы на которых заметно выделялись, уже года напролет держащие в руках ручку, и не до конца застёгнутую рубашку после душа. ему до сих пор так стыдно за то, что он сделал с серёжей ночью. робея, вова вглядывается в темноту – из-за двух маячащих пятен на шее вспоминает бледно-синие следы над тазовыми косточками, до ужаса красные, пунцовые щеки будто у больного при скарлатине и фиолетово-пурпурные синячища расплывающиеся неровными пятнами от самой груди до низа живота. живого места на нём не оставил, всего исполосовав укусами и поцелуями. серёжа за столом напротив будто чует, куда возвратились мысли фролова, и небрежно, не стараясь, застёгивает верхние пуговицы рубашки, краем уха вслушиваясь в происходящее на экране работающего телевизора в соседней комнате. юдиновской обители. вот-вот должна была начаться новая передача с заграничными исполнителями, которую серёжа очень хотел посмотреть. красным кричащим карандашиком часы в телепрограмме газеты обвел, с самого вторника рассказывал-рассказывал-рассказывал, чего ему там товарищ из редакции наплел, всё до подробностей расхвалив. в четверг вместе с собой из гастронома вова притащил свой домашний телевизор. не из гастронома, конечно, оттуда только хлеб и масло в авоське, но уходил ведь исключительно туда, когда новость о «снова раздают» от серёжиных учеников дошла. ох, приедет роза эндундовна, как узнает о новом развлечении в ближайших тридцати метрах.. может быть даже ругаться не будет, что бóльшую часть её сборного травяного чая они на пол разлили. чай хороший, успокаивал. в последние дни вова только им и питался. от него не тошнило и в самом плохом смысле, до жути пьянящая рассудок кислота, к горлу не подступала живущим своей жизнью комом. липким, мерзким, пугающим. вова комкает платок. удивительно мягкий и пахнущий хозяйственным мылом, лежащий в его совсем обычных, где-то потертых будто старенький паяльник, ладонях так, будто они и есть его настоящий дом на веки вечные. унесли по ошибке, и вот, наконец, вернули на законное место. вова трогает, и беспокоящиеся второй день глаза сережи пропадают. пропадает в соседней комнате тихая песня майи кристалинской с её задорным телевизионно-помешным «а за окном то дождь, то снег... и спать пор-а-а, и никак не уснуть.. всё тот же двор, всё тот же смех... ». тёмная, не такая, как остальные, комната розы эндундовны меркнет вместе с тяжестью. последняя строчка кончается эхом. – ну тише-тише, просто рвота, – монотонно и басисто успокаивает мужской голос над головой. фролов его знает – хочет вскинуть голову, вскочить с мягкой кровати, громко позвать и увидеть перед собой. поскорее же, ну. но у вовы всё в паническом беспокойстве плывет перед глазами от толстой заслонки слёз. красные уши закладывают совсем непримечательные звуки, противными рывками вырывающиеся изо рта, ярко говорящие о том, как о дно чего-то железного и глубокого бьется небольшим потоком жидкое, с примесями. источающее запах, от которого внутренности выворачивало до боли наизнанку. вова умудряется зажмуриться, с храбростью терпя и стараясь абстрагироваться. правда старается, но намертво сжатые на ледяном ведре пальцы в один миг перестают ощущаться, становясь ничем, растворяясь и сливаясь с температурой натопленной комнаты дома. не его, дядь тимура. у него здесь всегда было тепло и светло. никогда не скучно, а по ночам удивительно тихо без криков и завываний на кухне. дядя яша любил в тишине рассказывать истории, показывая вовке каждую трещинку на белом потолке старого дома и рассказывая, какое же событие с ней связано. со стороны кажется, говорит без умолку ночами, ну и пусть говорит. взрослые, только такие, как дядя яша, конечно, любят говорить. но от его историй не хотелось укрыться чистым застиранным пододеяльником, дабы холод от железных прутьев кровати не студил макушку. хотелось внимательно слушать и смотреть-смотреть-смотреть.. рассматривать силуэт крупного носа, торчащие около лба волоски, не всегда побритую начисто щеку с той стороны, на которую вовка всегда смотрел в темноте, поджав губы. до ужаса заразительную улыбку, после которой казалось, что дядя яша любую проблему может решить, и нет в этой жизни ничего не решаемого, вовка, ты что, забыл? фролов ждёт, пока раунд закончится, плюётся горьким напоследок, и смотрит на них, подрагивающие руки, ощущая влажную прохладу на лбу, щеках. сначала кажется, что это просто холодный воздух проходится сквозняком по взмокшей коже, но дядя яша прилагает слишком много усилий, убирая с его подбородка влажной тряпкой рвоту, а потом протягивая в руки сухой платок, чтобы вытереться. наверное, не думая даже, потому что платок действительно красивый и пачкать его не хочется. он ведь не его, а вещи дяди яши, они все веяли какой-то другой эпохой. беззаботности и молодости. вова не слишком помнит его без морщинок на лице, но представляет, что раньше дядя яша был даже лучше, чем сейчас. может, счастливее. может ещё выше ростом и с кудрями, от которых пылал пожарный жар счастья. – прости, зря я тебя этими грибами накормил, – снова где-то над макушкой произносит голос, а большая ладонь гладит выгнутую спину. успокаивает. тёплая настолько, что хочется прижаться к ней ближе, залезть внутрь, поселиться внутри чужого тела паразитом, лишь бы перестало быть холодно. – подожди, вынесу. вдруг что, стучи тиме. – предупреждает дядя яша, грузно приподнимаясь с кровати, скрипнувшей после этого грома и приподнявшейся будто бы вслед за ним, слишком привыкнув к весу двух людей. без дяди яши и без ведра становится ещё холоднее. холод пробирается с пола до колен, до бёдер, живота, забирается внутрь рёбер, скачет по плечам, а за ними во всё те же давно не ощущающиеся кончики маленьких пальцев. холод, нагло, на спине вызывая мурашки, спускается к шее и, наконец, сковывает любые попытки пошевелиться. вове кажется, будто бы за тридцать лет он всё-таки забыл, какие у дяди яши глаза, какие большие ручища, смех и тембр голоса в песнях. ему ведь больше не нравится запах роз, сумасшедший просто, разносящийся по квартире. теперь совсем пустой стул сам по себе двигается с места, скрипнув о старые тёмные половицы, и фролов наконец отчетливо смотрит вперёд. серёжи нет, и сердце обеспокоенно замирает, готовясь упасть прямо внутрь рёбер – ушёл, заждался его и ушёл, когда программа началась. фролов же обещал посмотреть вместе с ним, запомнив и про «аббу», и про клиффа ричарда, аманду лир, «смоуки», «чили», про тото кутуньо и «бонни м». вязкая вина готова неудержимым, хуже только стихийное бедствие, водопадом, хлынуть в его тело, окатив водой с головы до пят, но вова вовремя смотрит в сторону. просто в сторону, всего на метр левее. серёжа обходил большой круглый стол с тёплым заварником посередине, максимум – секунды две, а для фролова прошла неизмеримая вечность. юдин, беспокойный и тяжело молчащий, в разрез отличающийся от себя самого, всего-то десять минут назад, торопливо усаживается перед ним на корточки и берёт заледеневшие ладони в свои. – как ледышки, – смотрит он на них в недоумении, явно напоминая себе: в квартире не холодно, чай в кружке горячий, на вове колючие шерстяные носки, щели в окнах плотно забиты ватой. как мантру, которую он проговаривал себе каждый день в наступающие холода. серёжа, вошкаясь будто с непоседой-ребёнком, целует их, прижимая к своим щекам и часто дышит. концентрируясь на этом деле как на самом главном в этом мире.

« главное – это не навсегда.. главное – чтобы не оттолкнули.. главное – не втискиваются в чужую реальность, как в коробочку... главное – это тёртое яблочко... главное – что у фролова, в отличие от серёжи, есть семья.. главное – нам, людям нового времени, нужна цель... главное, помни что это – ненормально. »

фролов смотрит на двигающиеся то вправо, то влево чёрные кудри внизу, вспоминая, как серёжа всегда широко и радостно улыбается. смотрит на длинные девчачьи ресницы, которые, не постесняется, этой ночью обязательно рассмотрит ближе, ткнувшись почти нос в нос и, может быть, даже коснётся пальцами. смотрит на то, как юдин судорожно пытается его согреть, не выдерживая и полностью оседая на колени, наверняка больно ударяясь о твёрдый пол. вспоминает чужой почти заживший синяк на правой коленке и неожиданно начинает видеть расплывчатые полупрозрачные пятна перед глазами. такой взрослый-взрослый мужик, на целых полголовы выше сергея саныча, с бывшей женой и взрослым ребёнком, вова содрогается в надрывном негромком плаче, сдерживать который в какой-то момент перестало получаться. слышит где-то вдалеке, на подкорке сознания, голос серёжи, которому однажды очень сильно нужно было позвонить. ощущает крепкие и горячие руки, которые за эти несколько дней, в этой самой квартире, узнал больше, чем за два месяца до. кажется, что они считают что-то у него на спине, неторопливо и без застенчивости. кажется, что время тянется слишком долго, когда ты бьешься в истерике, которую стыдно показать даже самому себе. это та истерика, о которой не скажут «с горя», это та, которая наступает вместе с осознанием чего-либо. неразделённой любви, получения новой долгожданной работы, рождением дочери или осознанием беспробудным пьяницей того факта, что жизнь всё, прошла. мало кто понимал, что такой тихой истерики стоило страшиться гораздо больше, чем пустых слёз и криков. серёжа прижимает его к себе, пряча от всего большого и давящего мира. жмурится сквозь хрипы, молчит и обнимает, ощущая всю боль, носимую этим удивительно сильным человеком внутри сорок лет. проходит много времени, прежде чем дрожащий большой ком около юдиновской груди затихает, лишь крепко-накрепко прижимаясь так, что не отлепишь. серёжа и не собирается. – я за эти тридцать лет н-ни разу не попытался найти его могилу. – наконец, давится он, окончательно сорвавшейся плотиной где-то внутри себя, поднимая глаза. сглатывает её. сережа физически ощущает, сколько в этих глазах вины, без всякого сожаления стирая её, в каком-то смысле даже ничтожно глупую, тыльной стороной кулака и мягко целуя заплаканные щёки. волосы, большой лоб и даже мокрый сопливый нос. он смотрел на него и не видел ничего того мерзкого и ужасного, что ощущал фролов в себе самом. хотя, знал, безусловно, знал. серёжа много чего знает. ему не нужно спрашивать, смотреть в лицо, чтобы понимать, о чём идет речь. – я как трус, даже не спросил, может, его как нормального человека похоронили. как всех, в отдельной могиле на кладбище. он ведь был.. был как все! как все, сережа! – фролов не помнил когда в последний раз чувствовал.. это. может, в четыре года, когда случайно рассыпал только что купленные «стеклянные», очень-очень красивые леденцы в кулёчке, прямо на грязный асфальт бульвара. может, когда впервые не пошёл на греблю, пялясь в потолок и вспоминая почти траурные уговоры тренера остаться и пробовать снова, у него ведь так хорошо получается. а может.. может он вообще никогда такого не чувствовал после прочтения желтой бумажки седьмого января? – вов, ещё ведь не поздно. он всё ещё там, ждёт тебя. вова не понимал до этого самого момента, но ему с недавнего времени стало безумно страшно снова не позвонить. не успеть и не сделать того, о чем его тогда поплывшие мозги кричали, будто правда знали. знали всё. знали, что же есть это долбанное самое главное.