нечто большее.

Уильям необъяснимо глупо улыбается, встречая ту сторону души, которую, кажется, по секрету ему шепчут на ухо. Он сохранит эту тайну, пока на небе не погаснут прекрасные звёзды. Зябкость разливается теплом происходящего, заполняя тело неповторимым чувством детской наивности и веры в пришельцев, запрятанных вдали, куда рукой, как к месяцу, не дотянуться. — Значит… это твоё детское увлечение? Шерлок немедленно отрывается от неба, раскинувшегося куполом ночи над ними. Уильям чувствует себя нарушителем, оборвавшим такую давнюю связь, историю, любовь. Ему весь вечер кажется, что он становится третьим лишним, когда такие, до боли родные, обращают друг на друга затуманенные синевой бескрайних просторов небосвода взгляды, где так отчётливо читаются манящие блики. — Ты про космос? Шерлок сегодня говорит непривычно тихо, с нескрываемой мягкостью, обращённой, очевидно, к его зарытым в сердце воспоминаниям. И, неочевидно, для кое-кого ещё. Он возвращается туда, где брат читал на ночь сказки об инопланетянах, где крыша имела особенное предназначение, где его секреты раскрывались только звёздам. А сейчас на их месте Лиам. — Это моя первая любовь, — не дождавшись ответа, расплывается в улыбке Шерлок. Наверное, он хочет выдавить из себя что-то похожее на ухмылку, но вместо этого получается бесконечно трогательное выражение лица. Он снова поднимает глаза ввысь и, кажется, что вот-вот оторвётся от земли, очутится в невесомости, поздоровается со старой приятельницей — Луной. Локти упираются в балконные перила, пальцы в очередной раз прокручивают портсигар, прежде чем извлечь оттуда сигарету. Шерлок давно вырос из того возраста, когда надо прятаться под укрытием ночной тьмы, пробуя что-то не совсем хорошее из карманов брата, но выглядит сейчас снова тем маленьким ребёнком, ведущим диалог с небом, просящим сохранить тайну. — Почему ты так любишь астрономию? Уильям снова привлекает к себе внимание и вновь ощущает не в своей тарелке от осознания, что в очередной раз прерывает важный разговор. — Я не хочу сводить это к чему-то единому. Это для меня не астрономия, а нечто большее. Космос необъятен, в нём таится столько нераскрытого. Мне кажется, что я знаю о нём всё. Даже если это не так, то я буду узнавать. Всё это ведь существует ради кого-то. Возможно, ради нас. Люди воспринимают небо, звёзды, планеты, как что-то в рамках обычного. А я так не считаю. Шерлок говорил с энтузиазмом, наполнено; Уильям сам готов был полюбить всё это необъятное, лишь бы прочувствовать что скрывается под нечто большим. — Почему ты любишь небо, звёзды, планеты? Почему ты любишь это? — Уильям указывает рукой вдаль, не находя конкретной точки, но масштабы бесконечного были беспредельно ясны. — Я чувствую себя дома. Шерлок говорит так уверенно, что Уильям не может не посмотреть на, видимо, дом. Звёзды сплетаются в созвездия, а луна, подобно прима-балерине, возвышается в центре, внимательно наблюдая за балконом на втором этаже. За двумя кометами, стремительно падающими, но не долетающими до Земли, разбивающимися о гладь ничего, не попадающими на небо, но загорающимися новыми звёздами, пока сторонние зрители лишь загадывают желания. Тишина не сковывает, но её прерывание заставляет сердце бешено заколотиться в груди: — Лиам, я вижу звёзды в твоих глазах. Шерлок делает уверенный шаг вперёд, заводит руки Уильяму за голову, развязывая узелок повязки, и в последний момент успевает её подхватить. На него смотрит горящий огнём и застилающийся белой пеленой взоры. — Лиам, твои глаза — мой дом. Космос — нечто большее, чтобы описать его одним словом. Они — нечто большее для просто «люблю». Уильям цепляется за складки пиджака, словно хватается за последнюю надежду стать частью приятного воспоминания. Их поцелуй растворяется в ночной тишине; приглушённом свете; тучах, тактично закрывших звёздам глаза; давней приятельнице — Луне, клянущейся сохранить их тайну в глубинах безмерного небосвода.