Моя любовь, мой, весь мой.

— Ты мой певец. Никто не сможет тебя отнять. Ты мой, — Хенджин говорит с абсолютной убежденностью, и Сынмин клянется, что видит момент, когда атмосфера в комнате меняется. — Многое из того, что ты сказал, изменило меня. Несколько слов, которые ты сказал, завершили меня. Я думаю, ты сделал из меня порядочного человека, — Хенджин продолжает говорить, бросая взгляд на Сынмина, когда тот не отвечает. Ему невыносимо смотреть на Хенджина. Сынмин молчит, и Хенджин игриво добавляет, пытаясь разрядить напряжение: — Как это было? Не так уж плохо? Ким берет паузу, чтобы собраться с мыслями, и продолжает, чтобы у персонала не возникло подозрений из-за слишком долгой паузы: — Я немного тронут. Это… так вот, что ты думаешь обо мне? — Что ты вообще знаешь? — Хенджин улыбается, немного горько. Сердце Сынмина замирает в груди. Что он вообще знает? — Что бы я ни делал, ты всегда рядом, тихо, рядом со мной. Ты понимаешь. Даже без разговоров мы являемся системой поддержки друг для друга, — Сынмин пытается быть уязвимым, пытается открыться Хенджину, но это не идет ни в какое сравнение. Ничто из того, что он говорит, никогда не сравнится с тем, что только что сказал Хенджин. Его. Его. Его. Его. Сынмин прокручивает этот момент в своей голове. Сотрудники прервали запись, заметив блуждающий взгляд Сынмина и отсутствующие слова. — Хорошая работа сегодня, ребята. Я знаю, нам пришлось остановиться немного раньше, но я думаю, на этот раз у нас достаточно контента. Хорошая работа с тем, что ты сказал, Хенджин. Это нормально, что ты немного отошел от сценария, этот момент был действительно искренним. Фанатам это понравится. — Я рад, что все получилось, — говорит Хенджин, вставая с дивана. — Давай, Минни. Пойдем домой. Дом. Их. Сынмин до сих пор не может поверить, что он живет вместе с самым неземным человеком в мире. — Хорошо, — он хрипит, в горле пересохло. Они сидят рядом в машине в тишине, когда Сынмин прочищает горло: — Ты… ты действительно имел ввиду то, что сказал? Ты сказал это только для камер? — Хенджин немедленно снимает наушники. — Конечно, я имел ввиду это, Мин. На самом деле, я даже не хотел говорить это перед камерами. Я просто немного увлекся. Мне жаль, что это застало тебя врасплох. Хотя ты хорошо с этим справился. — Я просто… не знал, что сказать. Но я действительно ценю это. Я имею в виду… — Сынмин прерывисто дышит. — Я не думаю, что ты тоже знаешь, как много ты для меня значишь. Это правда. Хенджин действительно понятия не имеет, что Сынмин думает о нем. — Я знаю, что не часто говорю о своих чувствах, но я… я люблю тебя и забочусь о тебе намного больше, чем ты можешь себе представить. Искренне. Хенджин мягко улыбается, протягивая руку и держа Сынмина за руку в своей: — Я знаю. Это нормально, что ты не ласковый. Мне достаточно твоей любви. Сынмин сглатывает, чувствуя себя открытой книгой под пристальным взглядом Хенджина. — Я рад, что ты мой, Минни. Я не думаю, что когда-нибудь полюблю кого-нибудь так, как я люблю тебя, — тихо говорит Хенджин, возвращаясь к своему телефону. Сынмин пытается ответить, но не находит слов. Хенджин снова улыбается, и на этот раз это выглядит немного обиженно. — Все в порядке. Я знаю, Мин. Я действительно люблю. Сынмина подташнивает.

———

Когда они возвращаются в общежитие, все участники немедленно выходят из машины. Сынмин молча плетется обратно в свою комнату, смертельно измученный. Он лежит на своей кровати, уставившись в потолок. Его. Он знает, что Хенджин не имел в виду это так, не имел в виду то, о чем мечтал Сынмин. Тем не менее, он позволяет своим мыслям блуждать. Он мог бы готовить хлопья по утрам, когда Хенджин подходит сзади и обнимает его за талию. Хенджин мог наклоняться, чтобы украсть у него поцелуи, когда он играет, и смеяться, когда он заставляет Сынмина проигрывать. Они могли бы быть намного больше. С миллионом мыслей, проносящихся в его голове, Сынмин устало закрывает глаза. Когда он просыпается, уже полночь. Ким пытается снова заснуть, но в животе громко урчит. Со смиренным вздохом он встает с кровати и идет на кухню. Парень подпрыгивает, когда видит темный силуэт, сидящий на диване. — Сынмин! — говорит фигура, вставая. — Хенджин-хен? — недоверчиво переспрашивает Сынмин. — Что ты здесь делаешь так поздно? — Хван делает робкий шаг ближе. — Я хотел поговорить с тобой. Тебе неудобно от того, что я сказал, не так ли? — Нет, конечно, нет! Это было действительно мило, — Сынмин скорее умрет, чем будет вести этот разговор. — Я просто не знаю, что сказать. Я чувствую себя таким отстойным, как будто не могу должным образом выразить свою любовь к тебе, как ты ко мне. Это последнее, чего я хочу, чтобы ты чувствовал, что я тебя не люблю. — Я знаю, что ты любишь меня, Сынмин-а. Все в порядке, это действительно так. Не чувствуй себя виноватым, что ты не такой нежный, как я, — Хенджин мягко подводит Сынмина к стойке. — Ты, должно быть, голоден. Я оставил тебе тарелку с ужина. Позволь мне разогреть ее для тебя. — Хен, я справлюсь сам. Мне жаль, что тебе пришлось так поздно не ложиться спать, ожидая меня. Ты можешь снова спать, — Сынмин проглатывает свою вину. — Ерунда. Я сделаю для тебя все, ты это знаешь, — Хенджин жестом приглашает Сынмина сесть на стул перед стойкой. — Ты… я тоже тебя действительно люблю. Я знаю, ты сказал, что мне не нужно заставлять себя что-либо говорить, но это не так. Я действительно имею в виду каждое слово, которое собираюсь сказать, — Сынмин снова заговаривает, наблюдая, как Хенджин хлопочет за прилавком. — Я люблю твои глаза, как они сверкают, когда я покупаю тебе американо со льдом по утрам. Мне нравится твое сосредоточенное выражение лица, когда ты работаешь над искусством. Мне нравится, с какой преданностью и страстью ты относишься к танцам. Он продолжает, испуганный тем, что может случиться, если остановится: — Я ненавижу, как ты всегда переутомляешься, потому что слишком стараешься быть абсолютно совершенным. Я ненавижу, что ты недостаточно ценишь себя и то, что ты делаешь. Я ненавижу — я ненавижу то, что ты заставляешь меня чувствовать. Я ненавижу все, что ты говоришь. Я так сильно ненавижу тебя, когда ты такой милый и говоришь чертовски идеальные вещи, потому что ты всегда это имеешь в виду, но никогда, блядь, не имеешь в виду достаточно. Я твой, Хенджин? Я действительно твой? — внезапно он плачет, и Хенджин оказывается рядом с ним, обхватывает его лицо руками и вытирает слезы большими пальцами. — Сынмин, о, Сынмин, — его голос звучит убитым горем, и Ким смутно понимает, что забыл обратиться к Хенджину с почтением. — Что ты имеешь в виду? Что ты имеешь ввиду, недостаточно значения в словах? Я люблю тебя, Сынмин-а. Я люблю тебя очень, очень сильно. Иногда ты единственное, что я вижу, единственное, о чем я могу думать. Я серьезен, когда говорю, что ты мой, мой, только мой. Ты никогда не сможешь принадлежать никому другому. Ты мой. Никто не сможет отнять тебя у меня. Я твой, в каком-то смысле я никогда никому раньше не принадлежал и никогда не буду принадлежать никому другому так сильно, как я тебе. Сынмин давится рыданиями: — Нет, хен, ты действительно этого не понимаешь. Я люблю тебя. — Что? — Хенджин перестает дышать. — Ты… ты говоришь, что… — Да, хен. Да! Я люблю тебя. Так сильно. Чертовски сильно, Джинни-хен. Хенджин притягивает Сынмина в объятия, прижимая затылок младшего к своему плечу. — Я тоже. Я тоже. Я тоже. Сынмин, я такой глупый. Мы такие глупые. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, — говорит Хенджин в плечо младшего. Сынмин плачет только сильнее, пока не становится почти невозможно дышать. Хенджин поспешно отстраняется, чтобы налить Киму чашку воды, сочувственно потирая ему спину. — Я здесь, я здесь. Мой малыш. Мой певец. Мой Минни. Мой. Любовь моя, мой, весь мой, — Хенджин улыбается, немного застенчиво. — Ты закончил плакать? — Сынмин кивает, глаза красные. — Могу я поцеловать тебя сейчас? — Хенджин проводит рукой по подбородку Кима. Сынмин снова начинает плакать. — Да, да, да, пожалуйста. Затем Хенджин улыбается в губы Сынмина и нежно проводит большим пальцем по щекам Кима. — Мой, — Хенджин еще раз целует Сынмина в губы, что-то шепча ему на ухо. — Мой.