Mr. Saxobeat

Дверь закрывается за его спиной с оглушительным грохотом, осколок синевы взгляда мажет лсд-ешным приходом по полицейской форме. Гето скрипит зубами и швыряет пухлую папку с чужой (родной) биографией на стол. Искусственный свет слепит глаза и те ужасно слезятся. Приятнее думать, что это из-за освещения, а не из-за накатывающего волнами выгорания. Маска «хорошего полицейского, но плохого друга» со скрипом встает на место. — Ты станешь причиной моих первых седых волос и амбасадором моего нервного срыва, — с вежливой улыбкой ласкового убийцы, информирует Сугуру это недоразумение. Годжо, собственно, посрать кем он там будет. Хоть представителем кринжа на всем белом свете, сейчас — он мнит себя Александрой Стен, в клипе Mr. Saxobeat. Спускать его с небес на землю, не особо хочется, но надо… Сатору мать его Годжо — наследник миллионов и миллиардов, мальчик золотая ложка в жопе и шило там же. Неон взгляда намекает, что с него станется пошутить про вибратор в этом самом месте, а еще… — Тебе палку какую-то в зад вставили, что ты такой прямой и несгибаемый, как Кенто-кун? — шкодливая улыбка во все тридцать два, смешливые звезды его откровенного веселья, звенят вместе с цепями наручников. Адвокат семьи Годжо должен приехать через полтoра часа. Как обычно. Как обычно каждую пятницу, будто по расписанию. На его месте Сугуру снял бы квартиру поблизости от участка. А что? Район тихий, пекарня тут поблизости хорошая… Где-то там, далеко-далеко, икается одному усталому офисному планктону, что никак не может доесть свой сэндвич с обеда. У Гето же только нервно дергающийся глаз и планирование убийства друга детства. Суд его не оправдает, а вот центральный полицейский участок Токио, в котором нефтяная звездочка всех скандалов прописался, как нанятой, — очень даже рады будут. Яга, может и премию выпишет, за то, что избавил его от головной боли. Снег волос, тонкие запястья, пирсинг в языке. Мальчик-онлифанс, мальчик-бред и сон в одном флаконе. Сатору умеет бесить по факту своего существования. Нудно, долго, с оттяжкой и без смазки. Так, что нервы рвутся, а волосы на себе хочется выдрать. Сугуру сдувает прядь с лица и наклоняется к катастрофе уровня Бритни Спирс на минималках, близко-близко. — Либо ты сейчас прикроешь свой рот, Сатору Годжо, либо я выдеру тебя, как маленького избалованного принца, коим ты являешься, прямо на этом столе, — понижая голос, до почти интимного шепота, миролюбиво шипит Гето. Взгляд Сатору становится забавно стеклянным, а губы приоткрываются. Его не спасают очки на половину симпатичного личика, ни маска хамоватого клоуна без тормозов. Он этот тон с юности выучил и знает, что все слова, что Гето выплюнул ему в лицо приравниваются к: тебе пиздец, и я не шучу. Наручники звенят на тонких запястьях, а чужой рот кривится в самодовольной ухмылке. Годжо ходит по тонкой грани фола и инвалидности. Как-будто что-то новое… — Такой серьезный, мистер полицейский. Давно ли так наказываете задержанных? — он по этому металлическому столу растекается лужей, смотрит-смотрит из-под густых ресниц хитрым белым лисом, нарывается и провоцирует. — Выпорешь? А может всё-таки вытащишь наконец палку из себя и прекратишь вести себя, как представитель закона, Сугуру? Сугуру — шкет из соседнего двора, что таскался за мальчиком-шилом попятам. Бил крапиву палкой, планировал весь закулисный пиздец, пока Сатору его виртуозно воплощал. Сугуру — предатель, полицейская крыса, что оставил Годжо вариться в угаре собственных мыслей и ушел. Не учел правда, один нюанс. От Сатору (и себя) не убежишь, к двадцати семи, это пора уже понять. Терпение лопается со звуком детского алого шарика, что не выдерживает давления гелия, на тонкие стеночки. Гето скалится, почти миролюбиво, открывая дверь допросной и выкрикивая в соседнюю комнату. Зычное эхо, разносит его голос по пустому помещению. — Камеру выключи тут… на полчаса, — металл захлопывается с оглушительным грохотом, а пальцы тянутся к ремню брюк. Сатору — заинтересованность, острая нехватка внимания, запах брендовых вещей и синабонов. Мозг гения — он же умный чертила, ему адвокат не нужен, все законы знает наизусть. Сам себя за волосы отсюда вытащить может, а не устраивать этот спектакль. Сатору — проблема. Для всех вокруг и самого себя в первую очередь. Он нарывается, потому что по другому не умеет. Он нарывается, потому что… Сугуру надавливает ладонью на чужие шейные позвонки, вынуждая Годжо буквально лечь на стол грудью. Колено вклинивается между ног, ладони, что прикованы наручниками к столу допрочной тревожно скребут металл. Он не боится, скорее расслабленно выдыхает, когда пальцы Сугуру стаскивают с него штаны. Белье? Какое такое белье… устаревший социальный конструктор, Гето почти смешно. В помещении чуть прохладно и бархатная кожа покрывается мурашками. Рука ныряет меж чужих ног, обхватывая вялый (пока что) член. — Считать будешь вслух, до тридцати. Собьешься, и мы начинаем сначала. Заплачешь, и мы начинаем сначала. Кончишь, и мы… — Начнем сначала, ага, — его с головой выдает нервная дрожь в самодовольном голосе. Сугуру считает эту особенность очаровательной. — Еще условия, мистер полицейский? Захлопни рот? Не рыпайся… — Будь хорошим мальчиком, — опаляя нежную кожу за ушком дыханием, мурчит Гето, убирая мягкие волосы с чужого лица. Море синее глаз, блестят масляным азартом. — Для меня. * Он мог бы… вырваться. Мог бы закричать. Позвать на помощь. Но его заводит быть беспомощным, терять контроль, а еще… он слишком верит в Гето. И это почти пугает. Сугуру видит отражение чужого раскрасневшегося лица на блестящей поверхности двустороннего зеркала допросной. За стеклом никого нет. Как и камеры тут всегда выключены. Но Сатору тянет припугнуть. Ляпнуть, мол, хочешь, чтоб половина участка знала о том, что язвительный мудила вроде тебя может быть таким? Смотри в зеркало и не отворачивайся. Сугуру глотает слова с глухим смешком и чужим болезненным стоном. Напомнить бы, что ему не всегда будет двадцать с небольшим и не все шалости будут сходить ему с рук. Сугуру оттягивает нежные белые пряди, вынуждая Годжо прогнуться в неудобной позе. Тот почти лежит животом на столе, неприлично широко разведенные ноги, алые после порки ягодицы. Рассеченная кожа, после ударов ремнем. Когда-то, целую жизнь назад, пока Гето не носил форму, а Сатору не был таким выпиющим засранцем… Целую жизнь назад, когда кое-кто не был причиной геноцида его нервных клеток, маленький смешливый и наглый мальчик, краснея прижимал ладони к пылающей коже, после того, как полежал животом поперек отцовских коленей. Образ неприлично врезался в память, Гето не помнит за что было то наказание, но помнит слезы в ярких глазах, что цвета бесконечного космоса смотрели с обидой и плохо скрываемой злостью. — Смотри на себя, — шипение змеи, отражение их лиц в зеркале. Бедра упираются в дрожащие ягодицы. — Непослушных мальчиков должно ждать наказание, Сатору. Я буду рад, если ты его примешь. Он не плачет, но близок к этому. Годжо никогда не плачет, но всегда проходится на грани. Однажды… когда наступит это великое однажды, Гето хочет слышать, как тот будет реветь на нем и под ним, умоляя о большем. Но не сегодня. — А ты играешь роль плохого полицейского для плохого мальчика? — когда же ты наконец, заткнешься? — Теперь покараешь меня дубинкой между ног? — Прямо насухую, — палец давит на сжимающуюся звездочку ануса. Точно, как в плохом порно, плюнуть бы меж аппетитных половинок. — А как же профессиональная этика, мистер полицейский? — Сатору под ним дергается и хнычет, упираясь лбом в стол, д р о ж и т, когда палец все-таки оказывается в нем. Больно. Неприятно. Сугуру сплевывает вязкую белую нить слюны, аккурат в середину разведенных ягодиц и для порядка отвешивает смачный шлепок по алеющей коже. Выступившие, рубиновые капли крови, тянет слизать языком… — Не заткнешься и это будет не палец, а член, — пустая угроза, но Сатору дрожит и всхлипывает, будто в попытке убежать. — Кто бы знал, что такой сдержанный и молчаливый полицейский любит по-жестче. А чего не дубинкой? — Прибережем игрушки для следующего раза, — Гето оставляет укус на стыке чужой шеи и плеча. Годжо выгибается под ним, ловя ртом воздух, на манер рыбы, что выбросили на сушу. Разгоряченный, связанный и такой доступный. Сугуру зализывает кровавый цветок укуса на бледной шее, поправляя съехавшую рубашку. — Трахнешь меня пистолетом? Прямо в рот, — очки слетели, щеки раскрасневшиеся и сам мальчик-онлифанс — порок и разврат. Бери — не хочу, да времени мало. Гето представляет, как приставит головку члена к толком не растянутой дырке и спустит в сжимающееся колечко мышц, после заталкивая сперму во внутрь. Он представляет, как натянет на Сатору штаны и вынудит сесть на холодный стул в ожидании адвоката, и как тот будет неуютно ерзать. Неудовлетворённый, с саднящими ягодицами и кончей вытекающей из дырки. Красота… Телефон в кармане форменных брюк печально чирикает, сообщая, что в сторону допросной идет адвокат семьи нефтяного магната и по совместительству, человек, который вытаскивает Годжо из кутузки каждый божий раз. Когда-нибудь, Сугуру обязательно купит ему ящик дынного пива и киллограм успокоительных… Когда-нибудь. Ладонь тискает болезненно напряженные яички. — Поговорим о пистолетах через недельку, — обманчиво успокаивающий шепот. Челка лезет в глаза, Сугуру пытается поймать мутный расфокусированный взгляд из бесконечного синего вечного. — А сейчас сделай вид, что у тебя мозг не в кучку и ты соображаешь достаточно, чтобы вести конструктивный диалог со своей защитой. — Единственная защита, с которой я хочу вести диалог, это резинка на твоем члене, — смех и грех. Гето целует болтливый влажный рот, ниточка слюны тянется от его губ, к губам Сатору, когда он отстраняется. Яркий искусственный свет, подсвечивает ее будто паутинку. Руки ловко натягивают чужие джинсы, Годжо негромко ругается и пинает воздух, бормоча что-то про дискомфорт и боль.