Квазар

      Говорят, что Сашка Бялоленьский раньше был совсем другим. Говорят (и даже иллюстрируют это фотографиями), что раньше у Сашки волосы были каштановые, ходил он со стрижкой полубокс и был совершенно обычным спокойным и дисциплинированным сотрудником. Но однажды во время выезда к очередной аномалии с ним случилось нечто настолько жуткое, что он поседел и начал отращивать волосы. Но самое страшное — не то, что он стал ходить с хвостиком на затылке, а то что у него начала ехать крыша. И вот теперь Сашка разговаривает с животными, выдаёт совершенно странные мысли и идеи, пренебрегает техникой безопасности и травит идиотские шуточки.       Как Сашка Бялоленьский, я официально заявляю, что эти утверждения — не более чем сплетни. Моё легендарное (хотя другие предпочитают называть его «дурацкое») чувство юмора, бунтарский характер и креативный ум были со мной всегда, да и волосы я отрастил ещё до того, как поседел. Зерно правды в этих сплетнях, однако, всё же есть — седым я стал после одного интереснейшего происшествия в моей жизни.       Всё началось, когда мне было лет шесть. Как и многих детей, меня и мою трёхлетнюю сестру родители часто возили к бабушке. У бабушки была кошка Буся. Обычная такая избалованная пушистая вредная кошка. Буся привыкла к спокойному размеренному образу жизни и изобилию личного пространства, поэтому, естественно, нас с Иркой, маленьких, шумных и всё норовивших протянуть к ней ручонки, недолюбливала. За попытки погладить Бусю, когда она была не в настроении (а не в настроении она была почти всегда), мы расплачивались исцарапанными и искусанными руками.       Был у Буси один страх — пылесос. Стоило ей увидеть, как бабушка выкатывает этот страшный агрегат, как она пулей вылетала из комнаты и забивалась в самый дальний угол (где, правда, пылесос её в итоге всё равно настигал). Несмотря на всю её вредность, Буся оставалась очень и очень миленькой, к тому же, наши детские сердца не могли оставаться равнодушными к паническому ужасу в её глазах, поэтому мы с Иркой её, естественно жалели. И в очередной раз, когда бабушка вознамерилась при нас пропылесосить квартиру, я, преисполненный благороднейших побуждений, вошёл в комнату, присел на диван, где лежала Буся и обратился к ней:       — Пойдём, бабушка сейчас пылесосить будет. — И с этими словами резко сгрёб её в охапку.       И Буся, та самая Буся, которая отчаянно отбивалась даже от попыток просто до неё дотронуться, позволила взять её на руки и отнести в другую комнату!       Всё то время, пока бабушка орудовала пылесосом, она сидела у меня на руках, позволяя нам с Иркой гладить и чесать её, как нам вздумается, и таскать из комнаты в комнату. А когда всё закончилось, она выбралась из моих объятий и невозмутимо ушла. На её отношение к нам это совершенно никак не повлияло, однако фраза «Буся, пойдём, бабушка сейчас будет пылесосить» и впредь оказывала на неё магическое воздействие.       Конечно, можно было списать такое поведение на слово «пылесосить», которое Буся ассоциировала со страшной ревущей громадиной. Но она не впадала в панику и не становилась такой покорной, когда это слово звучало просто между делом, не давалась в руки, когда мы с Иркой просто обсуждали пылесосы в её присутствии. На неё оказывала влияние только эта волшебная фраза и только в те моменты, когда бабушка действительно вытаскивала пылесос.       Так я открыл для себя, что животные понимают то, что им говорят. Не просто улавливают знакомые звуки и интонации, как утверждали всякие книжки и журналы, а действительно понимают и анализируют слова. Конечно, в то время никто не воспринял меня всерьёз — все знали, что я тот ещё фантазёр. Но я верил в свою правоту и продолжал наблюдать.       И понял, что животные не вели себя со взрослыми и подрастающей Иркой так, как со мной. Даже щенок моего школьного друга Лёхи Камынина слушался меня лучше, чем отца семейства, бившегося с его дрессировкой. Мне стало ясно, что животные понимают не человеческую речь в целом, а конкретно меня.       Приукрашивать не буду, абсолютным повелителем животных я не был. Со временем я вообще пришёл к выводу, что в этом моём таланте нет ничего сверхъестественного. Нужно было чтобы брат мой меньший был физически способен меня услышать и понять, а от меня требовалось, чтобы я относился к своим словам серьёзно и обращался нему, как к равному, — всякие попытки поприкалываться или повыпендриваться животные всегда чувствовали. Всё, в целом, как с людьми. Наверняка так смог бы любой. Так что когда Лёха пытался убедить меня, что я волшебник, я только смеялся. Но отрицать, что таким мастерством общения со зверьём владеют далеко не все, я не мог, и считал, что эту особенность надо пустить на благо.       Колебался я, правда, долго. Во-первых, благодаря нашей биологичке я не знал ни биологию, ни химию. Но выучить-то проблемой не было — чай, не совсем дурак, да и время есть. Проблемой было «во-вторых» — когда она узнает (а от кого-нибудь узнает непременно), что я пошёл по биологическому профилю, то непременно присвоит все мои заслуги себе… Точку в моих метаниях поставила мудрейшая фраза бати: «Ты правда хочешь поставить крест на своей карьере из-за какой-то Тамары Николаевны?» По сути, батя вообще определил всю мою дальнейшую судьбу — именно он запихнул меня, второкурсника-ветеринара с рекомендательным письмом в руках, на должность криптозоолога в наш местный филиал «Квазара» — секретной организации, изучающей всё то, что не под силу понять науке.       Новоприбывших майонезов (так у нас называли младших научных сотрудников) в нашей Зоне 41 учили работать с аномалиями на примере земляной кошки. В Уральских горах таких было немеряно, и потому «старичкам» они уже изрядно набили оскомину, зато нам были невероятно интересны.       Содержавшаяся в Зоне особь по кличке Анафема на кошку совершенно не походила. Жила она в норе, передвигалась практически ползком, свет не любила, зато любила копаться в земле и питала непреодолимую страсть к драгоценным металлам, которые чуяла за километр (вроде бы, они были для неё сродни десерту). Шерсть у неё была короткая, зеленоватая и больше напоминала мох, язык был тонким и раздвоенным, как у змеи, лапы — мощными, приспособленными для постоянного копания в земле. Кличку свою Анафема оправдывала целиком и полностью — большие жёлтые глаза всегда смотрели на людей враждебно, и стоило подойти к ней ближе, чем на пару метров, как уши у неё загорались огнём, обжигавшим любого, кроме самой кошки, и вся она подбиралась, готовая атаковать. Нападение же её легко могло закончиться плачевно — её зубы могли легко разгрызть камень, да и когти были опасно острыми. В общем, к Анафеме приближались только в защитном костюме и в сопровождении охранника, у которого за поясом висел пистолет с каким-то особым (наверняка аномальным), мгновенно действующим транквилизатором. Все в большей или меньшей степени побаивались её. Все кроме меня.       Меня же занимала мысль, почему Анафема так враждебно к нам относится. Она жила в Зоне практически с рождения. Обращались с ней, в целом, вполне гуманно: кормили, поили, обеспечивали всем необходимым, лишний раз не тревожили… Взятие образцов всегда было безопасным и безболезненным. Вроде можно было бы уже привыкнуть и относиться к нам спокойнее… Неужто инстинкт защищать свою территорию был настолько силён, что совсем не оставлял места хоть малейшему рассудку? С другой стороны, на первых порах, по рассказам «старичков», Анафема набрасывалась на сотрудников, если у них при себе было что-то ценное — обручальное кольцо, пирсинг в пупке, серебряный крестик… Однако со временем она перестала это делать, когда поняла, что такие нападения зачастую заканчиваются провалом. А ведь это тоже было что-то инстинктивное, скорее всего… Значит, какой-никакой разум у неё имеется, и этого разума достаточно, чтобы взять верх над природой… И, может быть, я смогу к этому разуму воззвать.       В тот день у меня созрел план, о котором я, правда, никому не сказал. Когда мы с безопасником Димасом, оба с ног до головы в защите, вошли в камеру контроля под предлогом взятия у Анафемы каких-то очередных образцов, из норы на нас уже смотрела злобная морда и доносилось недружелюбное ворчание. Взгляд жёлтых глаз вперился в меня — она, разумеется, знала, что у меня с собой серебряная серёжка, ещё до того, как мы вошли.       Я сделал шаг вперёд и присел, достал пакетик с серёжкой. Краем глаза заметил, как пошевелилась кошка.       — Анафема! — позвал я.       Она посмотрела на меня с интересом и даже, пожалуй, с недоумением — до меня, наверное, мало кто обращался к ней напрямую.       — Анафема… — Я на секунду замялся. — Анафема, выйди к нам, пожалуйста.       — Сань, ты дурак? — Димас издал смешок. — Просто положи серёжку на пол, и она оттуда пулей вылетит. Не в первый же раз вроде.       Обычно мы так и делали — клали на пол что-нибудь ценное, отходили, и когда кошка вылезала, — а вылезала она, рано или поздно, всегда — стреляли в неё транквилизатором. Приманку потом, после манипуляций, отдавали в качестве поощрения.       А ведь, кстати говоря, она бы наверняка могла сидеть в норе, пока мы не уйдём, не ведясь на эту уловку, — ведь знала же, что будет дальше… Эта внезапная мысль, которая прежде как-то обходила меня стороной, укрепила мою уверенность.       — Я знаю, что делаю, — бросил я через плечо и снова ласково позвал кошку: — Анафема!       Та лишь сверлила меня недоверчивым взглядом.       — Иди, иди сюда, — продолжал мягко подбадривать её я. — Не бойся…       Несколько минут уговоров всё же подействовали — Анафема сделала шажок в мою сторону… Но тут послышался щелчок — это Димас взвёл курок на пистолете с транквилизатором и прицелился. Кошка замерла, переведя взгляд на него. Не раздумывая, я повернулся к Димасу.       — Выйди.       Тот вытянул шею, пытаясь сквозь свой и мой шлемы разглядеть моё лицо.       — Ты укуренный, что ли?       — Она тебя боится, — серьёзно сказал я. — Она думает, что как только она вылезет, ты в неё выстрелишь.       — Вообще-то, для этого мы сюда и пришли, — заметил он.       — Нет, — возразил я. — Выйди, я хочу с ней поговорить.       Димас попытался возвать к моему разуму ещё пару раз, затем махнул рукой.       — Когда она тебя загрызёт — не жалуйся потом, — буркнул он, выходя за дверь.       — А чего жаловаться-то, я ж мёртвый буду, — хмыкнул я и снова посмотрел на Анафему. Затем, подумав, снял шлем. — Видишь? Я пришёл с миром. Я хочу просто поговорить.

***

      Уже вечером на курилке Сорок Первой вовсю обсуждали, что Сашка Бялоленьский то ли псих, то ли что-то употребляет и не делится: сперва выставил из камеры контроля Анафемы безопасника, потом сам снял с себя защиту и что-то долго рассказывал кошке, а когда вышел из камеры — и вовсе заявил, что отныне всем сотрудникам надо последовать его примеру и отказаться от мер предосторожности! Шутили надо мной долго, много и, увы, не слишком-то смешно. И всё же, с того дня я каждое утро ходил к Анафеме без защитного костюма и возвращался целым и невредимым. Камера на потолке чётко фиксировала, что кошка не проявляет ко мне никакой агрессии и даже, напротив, с каждым днём ведёт себя всё дружелюбнее. Уже на вторую неделю она спокойно ела с моих рук и даже давала пару минут себя погладить.       И по мере того, как Анафема проявляла ко мне всё больше доверия, всё чаще ко мне подходили коллеги, чтобы, виновато поджимая губы, извиниться за то, что не воспринимали меня всерьёз, и спросить, как я смог на неё повлиять. Я зла держать не стал и рассказал, как мы с ней заключили своеобразное соглашение, — я уговорю сотрудников быть лояльнее к ней, если она будет вести себя более миролюбиво. Я стал приучать Анафему к коллегам, а коллег — к Анафеме. В ласковую кошку она, конечно, так и не превратилась, да и такой дружбы, как со мной, у неё ни с кем не возникло, поэтому из соображений здравого смысла мы в итоге оставили правило входить в её камеру контроля в защитном костюме. Но теперь контакты с ней были намного безопаснее и проще — и всё благодаря мне.       Так-то ко мне и пришло признание. Мне удалось приручить и даже выдрессировать не одну волшебную зверушку. Для меня даже хотели учредить отдельную должность, но я вежливо отказался от поста эксперта по связям с животными (не в последнюю очередь из-за названия) и продолжал совмещать дипломатическую деятельность с рутиной младшего научного сотрудника. Когда я представил начальству аспида Драника, — небольшого летающего огнедышащего змея, не менее агрессивного и опасного, чем земляная кошка, — который под моим чутким руководством не только стал ручным, но и научился направлять свою злость исключительно на упырей, мне заявили, что у меня определённо есть дар и самого отправили к учёным в качестве аномалии. Но всяческие колдовские диагностики магии во мне, по всей видимости, не выявили, потому что отпустили меня довольно быстро.       Мой талант принёс миру пользу, а мне — успех. Я ездил по соседним Зонам для помощи с их аномалиями, получая за это прибавки к и без того неплохой зарплате, имел большие перспективы, меня любили и люди, и зверушки. Но…       Жизнь одновременно хороша и плоха тем, что в любой ситуации всегда есть какое-нибудь «но». Моё «но» заключалось в том, что мои дипломатические таланты срабатывали не всегда. Выяснилось это случайно и едва не стоило мне жизни. Здоровенный трёхголовый бык не убил меня сразу только благодаря тому, что я вовремя заметил, как он роет копытом землю, и мне хватило места, чтобы отскочить в сторону. Повали он меня на землю — и вряд ли я бы сейчас это всё рассказывал…       Через месяц был волк. Тут мне повезло уже меньше — из камеры контроля меня унесли в медкорпус с серьёзными ранами. К счастью, наши медики располагали каким-то артефактом, благодаря которому я поправился быстро, и у меня даже не осталось шрамов. После этого начальство обязало меня все «переговоры» проводить в защитном костюме и иметь при себе что-нибудь для самообороны, раз уж я против того, чтобы со мной рядом стояла вооружённая охрана. Конечно, это было резонное и даже мудрое решение, но ситуация от этого стала только хуже. Теперь меня стали хуже слушаться даже те животные, с которыми контакт уже был налажен. Ребята шутили, что я израсходовал всю свою ману. Я же был уверен, что секрет гораздо более прозаичен.       Представьте, что вас похитила какая-нибудь инопланетная раса, и представитель этой расы заходит в комнату, где вас держат, весь в броне и с подозрительным приспособлением за поясом, а затем толкает речь: мол, мы с пацанами ничего плохого тебе делать не собираемся — просто изучим, но ты не бойся, больно не будет. Вы бы ему поверили? Я бы — точно нет. Вот и мои подопечные мне не верили. Да я сам себе не верил — а уж такое не только животные, но и многие люди за версту чуют.       Я вынужденно отошёл от дел и снова перешёл в разряд обыкновенных майонезов. Но мириться с этим не желал. У меня всё ещё была моя сила, и я точно знал, что смогу ею пользоваться, если мне перестанут мешать. Но мне не перестанут мешать… здесь. У меня созрел план: перевестись в Зону подальше, скрыв свои способности, и, так сказать, начать всё с чистого листа. И я принялся ждать, когда же подойдёт к концу моя учёба в институте и заодно наступит день, когда из майонезов меня за стаж произведут в научные сотрудники — благо, оставалось до этого всего полгода с лишним.       Мой выбор пал на Зону 24 в небольшом засекреченном городке Ежовске в средней полосе. Во-первых, это было достаточно далеко от моей родной Свердловской области. Во-вторых, ещё пару лет назад туда позвали руководить Производственно-техническим отделом моего батю, и по его отзывам, условия там были отличные. А в-третьих, у меня было прекрасное объяснение тому, зачем это я захотел покинуть Сорок Первую, — соскучился по родителям… хотя, справедливости ради, я и правда по ним скучал. Инциденты, которые со мной произошли, мне удалось скрыть от родителей, а старик Кулясов, писавший на меня характеристику, уже успел за прошедшее время забыть, что я прежде занимался не только научной деятельностью. Всё складывалось как нельзя удачнее.       В Двадцать Четвёртой о своих скрытых талантах я поначалу заявил не так драматично. Коллеги подмечали, что я быстро поладил со всеми содержавшимися аномалиями, но особого удивления это ни у кого не вызвало — здесь все животные как минимум привыкли к людям, а часто и вовсе были очень дружелюбны. Единственным, кто совсем уж не жаловал сотрудников, был Индрик-зверь — суровый славянский вариант единорога, живший за пределами Зоны в созданном им же самим громандном лабиринте под городом, который выдавали за недостроенное метро. Индрик, конечно, не охотился на людей целенаправленно, — ему это было незачем, поскольку он был травоядным — но относился к ним очень настороженно и мог атаковать из-за любой мелочи, если видел в ней угрозу. Вся деятельность «Квазара» в отношении его сводилась, в основном, к тому, чтобы держать его под землёй.       В катакомбы Индрик-зверя мне даже напрашиваться не пришлось — меня сразу же поселили в доме аккурат через дорогу от одного из входов в его обиталище, сделав ведущим специалистом по объекту. Спустился я как полагается, без выпендрёжа — в компании служебной собаки (в присутствии прирученных нами животных Индрик вёл себя намного спокойнее), а также коллеги Артёма и охранника. Отклоняться от инструкций я стал, уже оказавшись лицом к лицу (точнее, лицом к морде) с Индриком.       Это была махина трёх с половиной метров в холке, представлявшая из себя нечто среднее между лошадью и быком, с чёрной шерстью и пышной золотистой гривой. На лбу у него красовался острый рог длиной, наверное, порядка метра, а то и полутора. Выглядел он, конечно, очень впечатляюще, ещё и смотрел так грозно — словом, и впрямь производил впечатление отца всех зверей, как звали его в легендах. Застали мы его неспешно бредущим по своим делам, так что стоял он боком, лишь повернув голову в нашу сторону.       — Так это, выходит, твой батя, Дик? — хмыкнул я и потрепал стоящего рядом пса по голове. Затем сделал пару шагов в сторону зверя. — Привет, Индрик. Какой ты красавчик!       — Ты лучше держись подальше, — посоветовал мне охранник. — Он тебя этим рогом напополам разрезать может, а мы и среагировать не успеем.       — Да зачем ему меня резать? — мягко возразил я. — Я же с миром пришёл. И не только с миром…       Тактику поведения я разработал, ещё когда читал личное дело Индрика. На теле у него сотрудники заметили что-то, похожее на старые шрамы. Он крайне агрессивно реагировал при виде ошейников на собаках. Сложить два и два было нетрудно — скорее всего, когда-то люди пытались подчинить его себе. Да и наши в него пару раз стреляли… Следовательно, мне всего-то надо было убедить его в том, что с нашей стороны ему ничего не угрожает. Я достал из сумки внушительных размеров морковку — хотя по сравнению с тем, кому она предназначалась, она уже не казалась такой уж внушительной.       — Ты, может, не заметил, но у нас тут не контактный зоопарк, — хмыкнул Артём.       Проигнорировав его, я продолжил медленно приближаться к Индрику.       — Сань, серьёзно, не стоит! — окликнул меня Артём.       — Да всё нормально будет, — бросил я через плечо. — Животные меня любят. Тем более, глянь, он вполне спокоен. И, если что, Дик, вон, со мной.       Пока мы с Артёмом препирались, Индрик немного передвинулся и теперь стоял не боком, а прямо. Выглядел он напряжённым, но нападать пока не собирался.       — Да бог с ним, Тём, — подал голос охранник. — Если человек дослужился до научного сотрудника, не умея понимать слова, то это будет естественный отбор.       — А вот это обидно было! — надувшись, повернулся к нему я.       — Что тебе обидно? — фыркнул он. — Тебе русским языком вроде было сказано: Индрик людей не любит…       — Но он же не дурак, — хмыкнул я, отворачиваясь. — Да? Ты не дурак. Ты меня, может, и не любишь, — хотя это мы ещё исправим — но ты видишь, что я безоружен, да? — Я старался говорить ласково, но всё же уважительно. — Меня Сашка зовут. Буду тебя вести теперь. Вот, пришёл познакомиться, вкусняшку тебе принёс…       Я сделал новый шаг. Индрик, кажется, напрягся сильнее. Ещё шаг. Нет, доверия я у него не вызывал ни капельки. Я оглянулся через плечо.       — А положите-ка оружие на пол!       — Ты сдурел? — одновременно спросили Артём и охранник.       — Или просто уйдите, — продолжил я. Потом помотал головой: — Нет, надо оружие на пол. Положите! — резко оборвал я охранника, стоило ему открыть рот. — Он боится, что в него выстрелят. Положите автомат на пол, и если у вас там за поясом ещё что-то есть, то и его тоже. И ты, Тём.       Несколько секунд мы с охранником сверлили друг друга упрямыми взглядами, но Артём кивнул ему, и он всё же нехотя подчинился. Я снова повернулся к Индрику.       — Ты прости их. Они ведь просто тебя боятся. Ты их боишься, а они — тебя. Поэтому и стреляют. Но они не такие, как те… с кем ты имел дело раньше. Никто из нас не хочет тебя запереть или посадить на цепь… или на что тебя пытались сажать. Просто они очень боятся, что ты можешь напугать или, ещё хуже, навредить другим людям. Мирным, которые даже не знают о твоём существовании. Они защищают своих. Меня в том числе.       Мои мягкие интонации и действия ребят за моей спиной — точнее, по-видимому, их бездействие — произвели на Индрика успокаивающий эффект.       — Я хочу изменить эту систему, — продолжал я. — Чтобы больше не было недоверия и насилия. Я тебе доверяю, видишь? А они, — я кивнул в сторону Артёма и охранника, — пока ещё нет. Чтобы они начали тебе доверять, надо чтобы и ты начал доверять, понимаешь? Хотя бы мне для начала.       Я сделал ещё шаг, и Индрик, к моему ликованию, шагнул мне навстречу. Его глаза метнулись с меня на ребят, но, видимо, никакой угрозы он не обнаружил.       — Вот так, да, — ободряюще улыбнулся я. — Всё хорошо…       Ещё шаг — одновременно его и мой. Ещё один — и вот я уже мог ощущать его дыхание (пахнувшее, увы, далеко не розами). Я протянул ему морковку. Индрик наклонил ко мне голову и поднял верхнюю губу, принюхиваясь. Когда он открыл рот, чтобы взять угощение, я с трудом удержался от того, чтобы не поморщиться. Чтобы глотнуть более-менее свежего воздуха, я обернулся к коллегам. Оба выглядели по-прежнему настороженно, но вместе с тем и удивлённо.       — Видишь? Всё хорошо, — повернувшись обратно, улыбнулся я. — Вкусно тебе?       Тот, не переставая жевать, одобрительно фыркнул, обдав меня ещё одной волной зловонного воздуха. Я немного помялся, а затем осторожно поднял руку и обнаружил, что она дрожит от волнения. Индрик напрягся, но позволил мне погладить его по переносице.       — Ты ж мой хороший! — ласково воскликнул я. — Я тебе ещё вкусняшек принесу. Я тебя теперь часто навещать буду. Надо же научить остальных мирно с тобой общаться!       Кажется, Индрику очень даже понравилось, что его гладят.       — А ещё надо бы тебе зубы проверить… — пробормотал я. — У тебя же там наверняка что-то болит… — Индрик медленно моргнул — то ли в знак согласия, то ли просто в знак расположения. — И в целом тебя бы осмотреть… Но для этого тебе надо будет подпустить к себе врачей. Они могут сделать больно. Надо будет потерпеть. Иногда надо потерпеть, чтобы потом не мучаться. Вот ты наших солдафонов потерпел — и вот пришёл я и начал их останавливать, видишь? Тут тоже надо будет потерпеть. Но, конечно, это не сразу будет — сначала надо наладить контакт… Ребятам дашь тебя погладить?

***

      В итоге вместо того чтобы стать ведущим специалистом по Индрику, — главным по всем его исследованиям — я стал его куратором — то есть, по сути, дрессировщиком. А карьера моя пошла по уже известному пути — быстро разлетевшиеся слухи, новая попытка учредить должность специалиста по связям с животными (я снова отказался), повышенный интерес со стороны начальства… По соседним Зонам меня, однако, теперь уже не посылали — Двадцать Четвёртая располагалась довольно далеко от них. Да и в целом в плане аномальной активности в этих местах было довольно спокойно и усмирять кого-либо мне приходилось редко.       Порой я даже жалел, что выбрал такое тихое место, — ведь жизни я при помощи своего таланта, получается, и не спасал почти. За три года работы в медкорпус из-за неудачных «переговоров» я попадал всего один раз. Был ещё водяной чертёнок хухлик, которого я в качестве эксперимента пытался приручить, но он только и делал, что пытался меня утопить. Однако переводиться в более опасное место я так и не стал — сперва не хотел бросать интересные проекты, потом купил квартиру и взял с улицы котёнка, затем начал встречаться с девушкой… а со временем уже прикипел к Двадцать Четвёртой и её обитателям так, что просто не захотел уезжать. В общем, жизнь моя была спокойной и размеренной… до определённого дня.       — Ты на работе уже? — радостно спросил, подняв трубку, Олег, начальник боевой группы, боровшейся с особо буйными аномалиями.       — Ага, — отозвался я, открывая папку, которую он оставил у меня на столе. — А что это ты мне тут принёс?       Олег шумно вздохнул.       — А это, Саня, нам помощь нужна…       — А ты отчёт не перепутал случайно? Тут про Ховалу какого-то…       — Всё верно. — Тут он, кажется, начал уже заранее заготовленную речь: — Я знаю, что гуманоиды не совсем твой конёк, но, Сань, по гроб жизни будем тебе все должны. Проси что хочешь, только пожалуйста, ты очень нам завтра нужен, а лучше уже сейчас, пока он ещё далеко от Ежовска, поэтому если ты сможешь…       — А вы сами с ним, думаешь, не сладите? — удивился я.       — Не сладим, — с тяжёлым вздохом обречённо ответил Олег. — Ты отчёт не читал?       — Не-а, — честно признался я.       — Оружие Ховалу не берёт. Это выяснили в тех Зонах, где он побывал до нас. Единственный способ сделать так, чтобы он не сжёг город, — уговорить его. Но к диалогу он не особо-то расположен. Я боюсь, что если от него чего-то требовать — он только разозлиться, а как-то по-другому... Мифолога, сам знаешь, только недавно похоронили, а капеллан ещё не приехал. Надо, конечно, самому учиться, я знаю, но... Сань, честно, я боюсь всё запороть. Ну, не мой конёк дипломатия. Нам нужен переговорщик.       Забывшись, я понимающе кивнул.       — В конце концов, это же разумное существо, — продолжал Олег, — до него достучаться, наверное, будет проще, чем до зверя… Ты же и с людьми тоже хорошо сходишься вроде. Ты пойми, Сань, если мы не сможем договориться… Посмотри фотки — нам всем хана, и гражданским тоже…       — Успокойся, я в деле, — прервал его я. — Когда и куда подгребать?       — Санёк, мы у тебя все в пожизненном рабстве! — с чувством провозгласил Олег.       — Да ну тебя, — буркнул я. — Как будто не общее дело делаем.       — Нет, Саня, с нас причитается, — возразил он. — Как решим вопрос — мы проставляемся, или, если тебе что-то надо, мы поможем…       — Ты мне для начала хотя бы скажи, где встретимся, — перебил его я.       — Ну, и на задании, естественно, мы тоже с тобой будем, — продолжал Олег. — Прикроем тебя со всех сторон…       — А вот этого тем более не надо, — мрачно хмыкнул я. — Доприкрывались в прошлый раз, что я на больничном почти месяц был!       — А если бы нас не было, ты б вообще оттуда прямиком на кладбище уехал, — заметил Олег.       — Если б вы в кустах не маячили, на меня бы вообще, может, не напали, — проворчал я. Впрочем, попререкаться насчёт сопровождения и награды можно было и попозже. — Встречаемся-то, по итогу, где? И когда?

***

      — Ну, теперь с нас тем более причитается, — заявил Олег, когда мы с ним на служебном внедорожнике выехали за пределы Зоны.       — Да ты достал уже! — закатил глаза я.       — Нет, ну, задание-то наше, всё-таки, а нас там и не будет, по сути…       — Да у нас в «Квазаре» половина работы делается без участия людей, которым она поручена, — хмыкнул я. — Угомонись. Тем более, что я ещё даже ничего не сделал.       Я старался сохранять привычную весёлость и беззаботность, но на самом деле, конечно, очень нервничал. Я всё же прочитал отчёт полностью и выяснил, что за фрукт этот Ховала. Это существо появлялось раз в двенадцать лет в случайном уголке России и просто шло в направлении ближайшего населённого пункта, поджигая или испаряя в воздухе всё, что ему не нравилось. Пункт назначения постигала аналогичная участь — в лучшем случае город или деревенька просто опустевали, если же кто-то пытался дать Ховале отпор — поселение сгорало вместе со всеми жителями. Это повторялось пару-тройку раз, затем Ховала, видимо, удовлетворившись, исчезал на ближайшие двенадцать лет.       Мысль о том, что я могу стать тем, кто прекратит этот беспредел, вызывала у меня, не скрою, огромный энтузиазм. Но вместе с тем мне было жутко: тут, всё-таки, на кону стоял целый город, и волей-неволей каждый пункт своего плана я обдумывал по несколько раз… и потому плана у меня до сих пор не было.       Нет, примерную схему диалога я мысленно накидал, но вот с конкретными формулировками были проблемы. В первую очередь — как обратиться? Животные к этому относятся довольно просто. Но тут начнёшь разговор не так — и, может быть, этим запорешь весь диалог...       Хорошо когда ты хотя бы примерно понимаешь характер собеседника. Но единственная статья в интернете описывала Ховалу обычным шкодником, и в ней ничего не говорилось о его любви к уничтожению людей (и даже об интервале в двенадцать лет между появлениями). Наткнулся я и на сказку о нём, где, в принципе, Ховала общался с главным героем вполне спокойно и адекватно… вот только сказка была авторская.       Ну, фамильярничать — точно не вариант. Тогда как? Господин? Какой он мне господин? Уважаемый? Как-то сухо… Добрый молодец? Да, Сашка, скажи ещё «красна девица»… Но как-то же обращались раньше ко всяким высокопоставленным лицам? Допустим, царь… батюшка. Выходит, по аналогии, Ховала-батюшка? Звучит, конечно, так себе. Лучше уж батюшка Ховала… хотя ненамного лучше.       Мы выехали к пустырю. Там на горизонте виднелось второе солнце. Олег порылся в бардачке, достал тёмные очки и надел, прежде чем вырулить с дороги навстречу этому «солнцу». Я последовал его примеру.       Постепенно начал вырисовываться силуэт — огромная человекоподобная фигура, голова которой была окружена чем-то вроде обруча, испускавшего яркий свет. Вскоре стало видно, что это вовсе не обруч, — вокруг головы Ховалы идеальной окружностью зависли несколько гигантских ярко горящих глаз. Из интереса — в описаниях указывали то двенадцать, то шестнадцать — я пересчитал их. Всё-таки двенадцать. Логично — двенадцать лет, двенадцать глаз… Затем я вспомнил о том, что в эти глаза лучше не вглядываться, если не хочешь ослепнуть.       — Всё, тормози, — сказал я наконец, когда расстояние до Ховалы стало уже сравнительно небольшим. — Дальше сам дойду. И не смотри на меня так! — По взгляду Олега было ясно, что он сейчас опять предложит меня сопроводить. — Не потеряюсь по дороге.       — Ни пуха ни пера, — вздохнув, напутствовал меня он.       — К чёрту, — усмехнулся я, выходя из машины.       Шёл я быстро — так меньше ощущалась тревога на душе. Ховала, медленно шагающий мне навстречу, был колоссален — даже выше Индрик-зверя, самого большого существа, которое я видел. Выглядел он как седой бородатый старик в золотом кафтане, который сверкал и переливался, хоть и не так ярко, как огненные глаза. Смотреть на него было больно даже в очках. Я очень надеялся, что те несколько минут, что мне придётся поддерживать с ним зрительных контакт, мои глаза переживут…       Ховала, конечно же, заметил меня. Его голубые глаза — собственные, которые на лице — обратились ко мне. Затем он повёл головой, оглядывая округу, — хотя, мне кажется, с высоты своего роста он уже давно увидел и внедорожник с Олегом. Я остановился, когда для того чтобы увидеть его лицо, мне пришлось уже запрокидывать голову. Затем решительным жестом поднял тёмные очки на макушку — всё-таки, когда глаза видно, проще настроить собеседника на дружественную волну — и крикнул:       — Батюшка Ховала!       Хотя с тем, как я щурился, наверное, стоило кричать: «Батюська Ховала-сан!»       Ховала остановился, чуть опустил голову, глядя на меня, но ничего не ответил. Лицо его оставалось бесстрастным.       — Батюшка Ховала! — повторил я. — Что ж ты делаешь? Зачем ты людей убиваешь?       Ховала продолжал молчать. Я приставил ко лбу руку козырьком и всерьёз задумался о том, что стоит всё же надеть очки. Но для начала надо убедиться, что контакт установлен…       — И не только людей! — Я решил зайти с другой стороны. — Животные ведь тоже страдают от того, что ты пожары устраиваешь! Зачем ты так? Мы тебя чем-то обидели?       Ответа опять не последовало. Не последовало вообще никакой реакции — даже выражение его лица не изменилось. Может, он меня не слышит? Хотя должен бы — расстояние между нами вроде достаточное, да и ору я громко…       — Мы правда не понимаем! — воскликнул я, стараясь выглядеть виноватым. — Объясни, за что ты на нас злишься? Пожалуйста!       На этот раз Ховала отреагировал. В одну секунду взгляд его стал недовольным. И, стыдно признаться, я этого не ожидал.       — Я что-то сделал не так? — Я сдержался, чтобы не попятиться. — Прости! Я не хотел, правда, я…       Меня ослепили лучи белого света, вырвавшиеся из глаз обруча. Чуть не подавившись от испуга, я закрыл лицо рукой и отступил на шаг, чувствуя, как мысли путаются в голове, а ноги почему-то перестают меня держать. Земля подо мной задрожала. Я начал падать.       Последнее, что отпечаталось в моём мозгу — звук разлетающейся земли и страшный воинственный рёв, похожий на бычий. А затем я потерял сознание.

***

      — Ну что, дипломат мамкин… — перешагнув порог палаты, Ирка осеклась. — Ты покрасился, что ли?       — Поседел, как тебя увидел! — хмыкнул я. — Кто ж так без предупреждения заявляется?       — Я, — не без гордости отозвалась она и уселась на мою койку. — На, витаминчик тебе принесла, вот. — Пародируя бабушку, она достала из рюкзака апельсин и протянула мне.       — Ой, ну что ты, не стоило так тратиться! — притворно замахал руками я. — Он же тяжёлый ещё, наверняка, зачем тащила…       — Ну, не хочешь — как хочешь… — хмыкнула Ирка, засовывая апельсин обратно. — Нет, я тебе правда кое-чего взяла. — Она извлекла из рюкзака пакетик.       — О, гематогенки! — радостно воскликнул я, тут же заглянув в него. — Ещё и разные… Да ты меня балуешь!       — Так что с волосами? — сменила тему она.       — Последствия облучения, — ответил я. — Одежда на мне тоже вся обесцветилась. И кожа, где открыта была, побледнела: на запястьях, где рукав закончился, на лице и на шее. И брови чуть-чуть задело… А так я в норме, ещё немножко меня подержат — и будут выписывать… Ну, родители тебе сказали уже наверное.       Ирка кивнула.       — А почему, кстати, у тебя лицо как пешеходный переход? Должно же вроде полностью белым теперь быть, нет?       — Так я ж рукой закрывался! — Я тут же продемонстрировал, как это делал. — Вот и получилась полоса, которую эти лучи не задели. — Я почесал нос. — Ну, а так со мной всё нормально. Конечно, я знатно перепугался, когда пришёл в себя и понял, что не вижу ни единой чёткой линии… Кто ж знал, что с меня линзы сняли, пока я в отключке был!       — Так тебе и надо! — хмыкнула Ирка. — Знаешь, как все перепугались, когда нам сообщили, что ты в кому впал?       — А ты, по-видимому, больше всех, раз навестила меня аж на третий день после того, как я очнулся, — съехидничал я.       — Да некогда мне было тебя проведывать! — надулась она. — Я, знаешь ли, тоже не железная — за тебя переживать, ещё и родителей поддерживать… Вот и решила, чтобы отвлечься, подать заявку на перевод сюда, всё равно собиралась…       — А ты в курсе, что все нормальные люди подаются на перевод в Зоне, в которой работают? — хмыкнул я.       — Теперь-то в курсе! — буркнула Ирка. — Чуть ли не ночевала в этом админотделе с бумажками в обнимку... Но перевод мне пообещали!       — Я в тебе не сомневался! — рассмеялся я. Затем, сделав паузу, задумчиво сказал: — Знаешь, даже обидно немного, что Индрик за меня вписался: интересно всё-таки, что должно было случиться. Явно же Ховала не собирался ограничиться тем, чтобы сделать меня альбиносом!       — Догони его и спроси. — Ирка закатила глаза.       — Так его нет больше! — надулся я.       — Всё-таки твой Индрик его убил?       Я пожал плечами.       — Олег сказал, что он упал на землю и изчез. А умер в итоге или нет — узнаем, видимо, через двенадцать лет…

***

      Здесь прекрасно смотрелась бы фраза «прошло двенадцать лет»… вот только двенадцать лет ещё не прошло, так что я не знаю, что там в итоге стало с Ховалой. Зато со мной, как видите, всё прекрасно — правда, волосы и кожа в поражённых местах у меня стали довольно хрупкими, но всякие крема, шампуни и процедуры вполне меня спасают. Никакие суперспособности у меня не проявились, болезней не прибавилось, зрение особо не ухудшилось. Даже особого внимания прохожих я привлекать не стал — всё-таки, в прогрессивном обществе живём, проблемами с пигментацией кожи никого не удивишь, а необычным цветом волос и подавно… Коллеги пытались окрестить меня то Сашей Белым, то Ведьмаком, но клички ко мне как не липли с детства, так и сейчас не начали — так и остался «Бело… Бяло… ну и фамилия, чёрт ногу сломит», а в близких кругах — просто Сашкой.       Ну, и поскольку эту историю вам рассказал седой человек, в ней, наверное, должно быть что-то поучительное. Так что вот вам совет: если когда-нибудь повстречаете Ховалу — не пытайтесь с ним побеседовать. Неблагодарное это дело…