Ворс на пальцах

Две недели Антон словно ходил по раскалённым от его, возможно, самых пылких эмоций углям. Обжигаясь вновь и вновь, сдирая кожу и слизывая липкую кровь, он от самых животрепещущих намерений продолжал лезть в это вулкан, настойчиво спаливая концы измазанных в меле колосьев волос. Библиотечная книга, уже изрядно потрёпанная временем и нещадностью неосторожных учеников, теперь вновь изнывала от того, что Петров был готов рвать её в клочья, будто взмахивал сморщенным и сухим бутоном розы, что опадала скрюченными сливовыми лепестками. В мусорном ведре путались счёсанные нити выгоревшей на солнце пряжи. Неполучившиеся петли, узлы собственной неряшливости, никчёмные попытки связать полосатое полотно и открытки, на которые даже не хотелось тратить время. Но Антон тратил. А всё не то. На чердаке их дома даже успел побывать, ввязываясь в эту невозрватность по самые уши. Пыль, прогрессирующая здесь годами и явно не ожидавшая, что её так беспардонно потревожат, недовольно летала от одного угла к другому, будто выискивая место, где можно будет дальше выращивать сырую вонючую плесень. А Петров быстро затерялся в тёмном коридоре нескончаемых коробок с крупным слоем приевшейся пыли на картонных стенках, в моменте сумев позабыть, с какой целью он вообще направлялся в это жерло. На его линзах отражались самые различные надписи прошлого этого жилища: "Макулатура", "Кассеты", "Плюшевые игрушки"... Весь этот ненужный хлам стоило бы выбросить, но никто не хотел этим заниматься, поэтому старьё оставалось и дальше выжигаться от солнца, затекающего из маленького окошка. Плетёный ящик с чехлом, наполненным спицами самых разных размеров и пакетом с заплетёнными между собой клубками бледной пряжи, всё же был обнаружен в коробке из под телевизора в совокупности с какими-то пёстрыми халатами и цветочными плятьями, которые с удовольствием прогрызла чердачная моль. И если в изобразительном искусстве Антон с пыльной лёгкостью мог намолевать пейзажи и даже портреты, то в создании материальных вещей его художественное видение помогло лишь в выборе подходящих оттенков. Учится вязать оказалось для Антона чем-то настолько непосильным, что он потерял ещё несколько дней на то, чтобы отойти от шока и подготовить себя к предстоящему ужасу. Всё начиналось с крючка, на секунду, единственного. Всего угрюмо погнутого, такого печального, будто ему ни разу не сказали доброго слова, а только бранили самыми изощрёнными ругательствами и упрёками. Вязать им оказалось куда легче, чем спицами, как выяснилось позже, но тот, что было вполне ожидаемо, не выдержал такой нагрузки и, издав прощальный жалобный хруст, разломился на две части, точно песочное печенье. Примерно на этом моменте у Антона окончательно сдали нервы, потому что спицы никак не ложились в руки, соскальзывая по пальцам, будто были покрыты плёнкой мыла. А когда в конце концов он всё-таки смог относительно уверенно держать между фалангами деревянные палочки, его пальцы приобрели алые мозоли, а в зрачках прикипелась усталая бенадёжность. Строчки в книге по обучению самых базовых вещей по вязанию у Антона в голове проходили неведомую ему очистку, отчего он долго не мог понять как делать самые обычные петли. За время разбирательств он успел уже несколько раз пожалеть, что сел за это дело, и даже попытался воскресить крючок, который ему ну уж очень понравился. Не получилось. К его сожалению бабушка предпочитала вязать спицами, а потому больше найти тот инструмент, который он так хотел, у него не вышло. Вечера проходили по уже осточертевшему плану, а попытки казались ему настолько тщетными, что Антон даже стал рисовать портрет матери на случай, если вдруг не успел бы закончить вязать шарф точно в её день рождение. Соскальзывающие по сумеркам нежно-малиновые лепестки цветущей яблони, пролетая мимо его окна, могли заметить мигающий светлячок от настольной лампы, тоскливо наблюдающей за кропотливой работой Антона. Висящий над столом календарь не помогал ничем, безжалостно подгоняя и без стеснения подначивая Петрова, который не успевал связать шарф до своего заключения. Но двенадцатого апреля в руках подростка, щекоча своими волосинками настрадавшиеся пальцы, лежал аккуратно уложенный шарф в кремово-красную полоску. Антону хотелось зарыться носом в его мягкие складки и почувствовать как душа буквально сыпется искрами с незамысловатых петелек. Он был тёплым, но в меру. Как раз подходящим для ещё не особо тёплой, но уже робкой солнечной весны. Петров также нарисовал открытку, где искренне пожелал какие-то типичные поздравления, которые незнакомые ему дальние родственники по папиной линии постоянно писали в его открытках невдумчиво и машинально. Он прерывисто выдохнул, не понимая, отчего мандраж плывёт по венам. Улыбка сама собой натянулась на губы, и Антон понял, что его извчные мучения того стоили. Хотелось хвастаться своим творением каждой благоухающей почке, каждой салатовой травинке с пузырём хрустальной росы, каждому дымчатому облачку со смазанными краями, тающими в океане апрельского неба. Антон взволнованно прошёлся по поверхности двери в родительскую комнату и нервно сжал мягкое вязаное полотно. Уже с утра ссора успела внести свою лепту в этот важный для матери день. Он не вслушивался, но кажется, они опять ругались по какому-то пустяку. Полупустой пачки сигарет на тубочке не оказалось, а обувь отца ушла вместе с его хозяином, подарив напоследок лишь тучные следы у крыльца с жидким снегом. Карина же заперлась в комнате, явно не желая больше никого видеть хотя бы часов пять. Рискованно, конечно, сейчас шатать её покой, но он почему-то был уверен, что его подарок и поздравления смогут каплю обрадовать и облегчить её переживания. Да и... Он же так старательно корпел над этим шарфом, что не терпелось поскорее отдать его законному именнинику и увидеть её реакцию. Последний раз мазнув зрачками через стёкла очков по окрытке и шарфу, он осторожно и мягко постучал по двери, разнося глухое эхо по коридору. Ответа он не ожидал: было ясно, что ответом ему послужит густое молчание. Войдя в комнату, он увидел её прямо перед собой, стоящую около подоконника и глядевшую вдаль застеклённой мрачной тайги. По правую руку от неё стоял шкаф для одежды с овальным зеркальцем на его дверце. Посередине комнаты находилась двуспальная кровать со свежепостиранным бельём и жёстким пледом, что они с Олей никогда не любили. Прикроватная тумбочка, на поверхности которой находился пузырёк валерьянки и блокнотик с ручкой. Одинокая прохладная комната, заставляющая передёргивать плечами от её зябкой мороси призрачных воспоминаний об... Любви? Ничего в ней больше не напоминало о ней, если, конечно, не всмотрется в самую жуткую топь, за которой, Антон хотел в это верить, может что-то ещё и откликнулось бы. Тонкие занавески с какими-то самыми обычными вышитыми ажурными цветами скорее говорили о том, что это лишь единственная нежность в этом помещении, пропитанным ярым раздражением, угрюмостью, равнодушием и желанием всё скорее прекратить. Антон почувствовал себя пятилетним мальчиком, собирающимся подарить маме одуванчик, сорванный во дворе рядом со скрипящими качелями. По непонятной причине было так волнительно, что он даже забыл, что хотел сказать. Такое ощущение словно кто-то просто нажал на кнопку отмена и теперь в голове пустующий экран телевизора с жужжащими помехами. –Эм... – неуверенно начал он, опуская взгляд на холодный деревянный пол, когда мама с усталым вздохом повернулась к нему лицом. – Я тут в общем, – он замялся, стыдливо чертыхаясь про себя, – вот подарок в общем я тебе сделал. С днём рождения! – Антон неловко прикусил язык, протянул руки с мягким прямоугольником и рискнул взглянуть матери в глаза, которая от чего-то недовольно зыркнула искрой негодавания и сжала губы в худой провод. –Насмехаться надо мной решил, да? Вся такая злая и плохая, испортила всем праздник!..– Полоснула она этими словами скачущим голосом, чем заставила Антона удивлённо вскинуть белёсые брови и поражённо раскрыть рот. –Ну да! Конечно! Больше мы ничего не можем делать! Лучше бы пошёл посуду помыл, или я не знаю полы протёр! А то я тут одна батрачу над всем этим, а ты, значит, тратишь время на эту, – она показательно скривилась, –ерунду! Что это вообще? Платок? Мне он зачем? – Холодно осведомилась женщина, складывая руки на груди. Антон опустил руки, невовремя ощущая, как в носу что-то мерзко щекочет, а руки сжимают шарф, в попытках найти в нём утешение. Глаза забегали, но мать даже не попыталась исправить ситуацию, накидывая на Антона петлю разочарования. В чём именно, он так и не понял... –Иди выбрось это тряпьё! Не нужно мне это! И ведь реально, пошёл бы пыль хоть где-нибудь вытер! Всё, выйди отсюда! И больше ко мне не подходи с этой чушью! – она резким внезапным движением развернулась обратно к окну и порывисто выдохнула, прямо под тихий хлопок закрывающейся двери. Антон застыл спиной к выходу и тяжело задышал, чувствувая как в горле как будто запекается кусок горячей склизкой глины. И ведь сейчас, смотря на свой труд, шарф казался каким-то совершенно нелепым, неряшливым. Несуразным таким. Вот даже в конце какая-то растянутая дырка: задел нечаянно угол стола. Кому такой нужен? Антон сжал губы и проморгался. В крови закипала лава, в которую он так сосредоточенно лез все эте недели. А что в итоге? Не нужны тут никому твои старания! Так глупо вообще терял вечера, чтобы просто его унизили, пристыдили и обвинили в воодушевлённом порыве сделать что-то хорошее? А может так давно здесь не было чего-то хорошего, что теперь оно производит обратный эффект на всех? Что-то светлое в этом доме теперь под запретом? Отрава?.. И что теперь делать с этим шарфом? Действительно выкинуть? Антон пыхтя от горячей досады направился в комнату, по пути разрывая на бумажные осколки никому не нужную открытку. Никому не нужный натюроморт прозрачного кувшина с душистыми брусничными пионами и дурацкой надписью "С днём рождения!". Никому не нужные тупые спицы выбросил в мусорное ведро на пару с остатками открытки. И никому не нужный шарф запихнул в портфель, в пустой надежде, что он кому-то всё же нужен... Оля еще спала, всего семь утра. Мама не будет с ней такой строгой, если она протянет своей маленькой ручонкой цветную открытку, поэтому можно не волноваться. Обращать внимание на кусающую где-то под ребром зависть и ребяческую обиду он даже не собирался. Какой смысл, если он всё равно не может изменить к себе отношение родителей. В школу он хлюпал по скиснувшим сугробам с такой же кислой миной и нахмуренными бровями, которые гнулись от разъедающей горечи и печали. Он всё не мог свыкнуться с мыслью, что это было всё настолько бесполезным, быстро рассеивающимся от одних только грубых слов, что кусал губы, разглядывая перед собой полосы мерзкой грязи, принимая их на свой счёт. В школе всё не сильно изменилось. Бяша с Ромой, его товарищи, сначала не пришли на первые три урока, предпочитая ошиваться где-то у заброшенных построек, запущенных, с забившимися каменной пылью трещинами. А он продолжал таскаться со своим шарфом, который с каждым уроком становился в его глазах всё страшнее и уродливее. Какие-то торчащие ниточки, здесь вот перепутал цвет, а перевязать не получилось. Он был тяжелее всех учебников и тетрадей со своей этой своебразной зеброй. В конце дня он смог решиться оставить его на подоконнике второго этажа, в одиноком его крыле, где находились кабинеты завучей и женский туалет. Нащупав среди учебников мягкий пласт, он скрипнул зубами и дёрганным движением вытащил его из крепких объятий тетрадок. –Чё это ты свои вещи разбрасываешь? – прошелестел чужой голос за спиной, вынуждающий дрогнуть плечами и развернуться. Рома с прищуренными глазами и нахальной улыбкой довольно разглядывал замешательство на лице Антона, сменяющееся чем-то напрягающим. –Да... – Петров хотел было отмахнуться, но внутри всё неприятно сжалось, и слова сами собой отлипли от истерзанных зубами губ, – подарок маме, вот, сделал на её день рождение. А новая ссора с отцом всё испортила... – он с лёгким свистом выпустил воздух из лёгких и согнул брови в раздражении, поскольку не хотел этим делится. Рома многозначительно хмыкнул. –Это поэтому ты весь сегодня никакой ходишь? Антон нехотя кивает и поддавшись грусти добавляет: –Хотел обрадовать её... А она в итоге накричала и сказала выбросить это "тряпьё", даже не зная как я корпел над этим шарфом, – он усмехается, но совсем не весело. – Подумал, что может здесь он кому-нибудь станет нужным, хотя может действительно стоило его выбросить. – Петров пожимает плечами и, скрипнув молнией на рюкзаке, поварачивается к лестнице. Пятифанов хмуро смотрит ему вслед и, дождавшись, пока Антон скроется за поворотом лестницы, берёт в руки шарф, что ворсом своим пускает мурашки по предплечьям, как дрожит кольцами лужа, стоит только дождевой капле упасть на её зеркальную воду. Рома восхищается тому, каким длинным и мягким получился шарф Антона. И чего его матери не нравится? Так и хочется закрутить его вокруг шеи, зная как Антон старался и провязывал петельки. В голове так и пляшут картины сосредоточенного Петрова, перебирающего попытку за попыткой. А Рома знает каким целеустремлённым может быть Петров. Он зачем-то осматривает коридор вокруг себя и, аккуратно сложив шарф, направляется в раздевалку. Жидкие нити опадающих тающими кусками сугробов журчат тихонько, сверкают от улыбки долгожданной весны. Слой кислорода насквозь пропитан благоухающим ароматом цветущих дереьев. Прозрачная свежесть наливает голову безумной лёгкостью и желанным тёплым осадком. Антон вдыхает перламутровый воздух и теперь и на его губах греется улыбка, мигающая вздёрнутыми концами сиреневых губ. Шапка покоится в кармане лёгкой куртки, напоминая своей шаловливостью, что мама пока запрещала ходить без шапки из-за ещё северного ветра. Локоны игриво подпрыгивают на порывах ветра, и Антон пихает своё недовольство куда глубже, потому что дышать становится куда легче. Кажется глина размокла, напоминая эластичное тесто для пирожков. Петров тяжело вздыхает и уже собирается ступить на оттаявший сугроб, как дверь позади громко хлопает. Он оглядывается, да так и замирает с поражённо раскрытым ртом и округлёнными глазами. По скользким ступенькам школьного крыльца, безмятежно переговариваясь и отпуская глупые шутки, спускаются Бяша с Ромой. Но вот у Пятифанова не шее немного кривовато и неряшливо повязан полосатый с пушистеньким ворсом шарф, которого утром у него точно не было... Они встречаются взглядом, и Ромка дразняще подмигивает, добро скаля одну сторону губ. –Ромыч, а откуда у тебя этот шарф, на? – непонимающе протягивает Будаев и пристально оглядывает чужеродную вещь на шее Пятифанова. Антон дотрагивается холодными пальцами до покрасневших скул и неловко закусывает щёку изнутри, ощущая как робкий алый налёт пестрит на его щеках, словно те самые бутоны брусничных пионов на бумаге...Рома лишь загадочно отвечает: –Да так... Подарил кое-кто. Бяша недоверчиво дергает губой, но допытываться не решается. –Ну что? Пошли? – Рома равняется с Антоном, и теперь тот может хорошо разглядеть своё собственное творение на чужой жилистой шее. Ярко-кровавые полоски хорошо сочетались с нежно-кремовыми, обозначая приятный глазу контраст. И Антон не мог не подметить, что Пятифанову очень шёл этот несуразный шарфик. Петров смущённо кивает и боромочет тихо: –Ну, пойдёмте, – и ловит на себе лукавый задорный взгляд карих глаз, который неловко отразил выглянувшие из-за сизых облаков лучистые столбы солнца. И видимо, он кому-то всё таки нужен...