медикаментозный выход из ситуации

             — я разлил и спрятал пиво в баночки для сбора мочи, — аластор зевает, зажмуривая глаза и прикрывая рот ладонью, и откидывается на спинку неудобного скрипучего кресла, колёсики которого вот-вот треснут, — но если хочешь чего-то покрепче, то можешь пососать спиртовые салфеточки.       в кабинете на удивление тихо, нет постоянно бегающих студентов, которые считают обязательным ворваться без стука, везде полазить и уйти с разочарованным «это даже не врачи».       аластор думает, что ещё один такой опарыш, и он начнет выгонять их штативом для систем внутривенных инъекций.       — я даже вспомнил почему согласился встречаться с тобой, — самаэль подскакивает к, аж до боли в глазах, белоснежному шкафу у дальней стенки и пытается вспомнить, куда именно они обычно складывают баночки.       он безумно рад, что ординаторская — их личное пространство, потому что в одном кабинете с уже пожившими, поработавшими врачами ощущаешь себя ничтожеством, которое посмело вообще приносить всем умным людям в этой комнате дискомфорт своим присутствием.       а здесь все на равных. потому что у всех ординаторов прав поровну. ровно столько, сколько у мусорки при входе в больницу.       — ох, my darling, — голос сладкий и текучий, словно мёд. самаэль уверен, что если бы не медицина, из аластора вышел бы прекрасный ведущий каких-нибудь подкастов про серийных убийц. его голосом, наверное, даже расчленения трупов будут казаться чем-то прекрасным. — ты встречаешь со мной, потому что я невероятно обаятельный. очевидно.       — сомнительное заявление.       самаэль думает, что нет ничего прекраснее, чем дразнить аластора. потому что это недовольство и лёгкое раздражение так восхитительно отражаются на его лице, что хочется наблюдать вечность.       — не хотел прерывать, — мужчинам даже не нужно смотреть, чтобы узнать энтони по голосу. ну, скорее по интонации и итальянскому акценту, — но там в приёмнике завал, позвали вас, чтобы помочь.       помещение наполняется недовольным цоканьем аластора и отчаянным воем самаэля, что разочарованно хватается за голову, сжимая кулаки у самых корней. энтони злорадно смеётся, наблюдая как парень делает максимально глубокий вдох, а затем и выдох, чтобы сохранить спокойствие.       — почему ты не можешь сказать хоть что-то хорошее, — аластор устало массирует подушечками пальцев виски и переходит на область затылка. нещадно болит уже час.       — я и с хорошими новостями, — он улыбается, интригующе играя бровями, пока ординаторы аккуратно цепляют к своим халатам бейджики и уже собираются выходить. — адам проебался и получил выговор. по-моему ещё и штраф.       самаэль от неожиданности замирает прямо около выхода, а аластор, который уже успел выйти, резко заглядывает обратно, довольно широко улыбаясь.       — что? — он радуется слишком искренне и сильно для такой новости, но не может сдержаться, — адам?       — да, — фармацевт поправляет челку, складывает руки на груди и кивает, — он во время приёма нахамил какой-то девушке. вроде был случай с зппп, и он, то ли сказал, что сосать у барабанщиков отстойно и лучше бы она сосала ему, тогда не заразилась бы, то ли что-то за басистов говорить начал, я так и не понял. у мимзи перерыв через час, она мне всё и расскажет нормально.       — по поводу «не заразилась бы» очень спорно, — самаэль закатывает глаза, поражаясь чужой глупости. — боже, аж день лучше стал.       адам всегда был очень грубым и нетактичным. да, он хороший специалист, ведь людей, что проезжали через весь город, чтобы попасть к нему на приём, никак больше не объяснить, но хамло, конечно, последнее. самаэль удивлён, что ему выговор ему дали только сейчас.       — ну что, пошли?       ординатор осматривает кабинет, останавливая взгляд на том самом шкафчике с баночками анализов мочи и вздыхает. их смена должна была вот вот закончиться.       — да, — мужчина удручённо кивает. деваться им некуда. — пациенты ждут.

***

      — то есть вы утверждаете, — самаэль вчитывается в строчки, держа в руках папку с анамнезом пациента, пытаясь убедиться, правильно ли он всё понял, — что к вам пришел во сне ваш покойный муж и сказал «пей таблетки»… и вы начали их пить?       — ну, да.       женщина беззаботно сидит на кушетке, абсолютно не понимая в чём проблема.       самаэлю остаётся только пытаться контролировать полуистеричную, полусаркастичную улыбку, что невольно лезет на лицо.       — да, звучит логично, — он хочет надеяться, что в жизни его голос звучит не так издевательски, как в голове. самаэль щелкает пару раз кнопкой на синей ручке, перелистывает лист бумаги в папке и рисует звёздочки на чистом, белом черновике. чтобы хоть как-то отвлечься. — а где вы их достали?       — после смерти мужа осталась пачка, вот и начала пить. вроде, амитриптилин.       — аа, — он делает вид, что от этого объяснения всё становится понятно, но честно говоря, понятно только то, что вечер будет интересным, — извините, последний вопрос для дополнения данных, а из-за чего умер ваш муж?       — самоубийство.       — м-м, понятно.       самаэль старается не подавать вида, но прямо сейчас в его голове эта женщина уверенно и верно получает направление к психиатру. надо будет обязательно выписать в конце приёма. и желательно поручить кому-нибудь следить за выполнением этой рекомендации.       он ради приличия делает видимость, что с серьёзным лицом записывает что-то в планшет, а затем поворачивается обратно к ней.       — вы сказали у вас нет жалоб, — он как можно деликатнее подходит к вопросам, чтобы, боже, не стать свидетелем психоза, — но что же тогда стало причиной визита к нам? он нервно подёргивает ногой, опускает взгляд и принимается разглядывать маленькие разноцветные джибитсы на кроксах. хоть какое-то разнообразие среди всей медицинской одежды       — у меня таблетки кончились. выпишите мне новые, — она, если честно, звучит слишком уверенно для женщины, которая исполняет приказы покойного мужа из собственного сновидения.       — извините, но нужен диагноз, чтобы выписать вам медикаменты, — он снисходительно улыбается, понимая, что сейчас, скорее всего, начнётся спектакль.       — я честно больная! — она выпучивает глаза и всплёскивает руками, чуть ли не падая с кушетки. не успевает пройти и двух секунд, как она вот уже роется в сумочке и достаёт что-то, обвёрнутое в черный пакет. — у меня синяя моча.       самаэль еле как не выпаливает «видно, что больная», с трудом сдерживает смех, мастерски маскирует это под кашель и действительно пытается ей донести хоть что-то.       — синяя и зеленоватая моча один из побочных эффектов препарата, который вы пьёте. вам нужно прекратить, тогда пройдут и симптомы.       — нет, мой муж сказал мне пить их!       слышится глубокий вздох самаэля. боже, дежурство заканчивается самым худшим образом. ничего, ещё два пациента и можно домой.

***

      — ну-ну, — аластор прикрывает дверь кабинета и поджимает губы. — милый, ты слишком эмпатичный для приёмки.       из раза в раз видеть выжатого самаэля, что обессилено лежит на небольшом кожаном диванчике становится всё тяжелее и тяжелее. несмотря на бесконечную любовь к медицине и искреннее желание помогать другим, он слишком близко принимал к сердцу всех пациентов, от чего сильно выматывался.       — ал, там была женщина, — он пустым взглядом сверлит потолок, а голос звучит как никогда надломленно, — ей срочно нужно пройти обследование. я подозреваю у неё рак яичников. белоснежный халат небрежно свисает со спинки дивана и вот-вот коснётся пола.       — если его благодаря тебе диагностируют рано, — аластор подходит ближе, садится на корточки рядом с диваном и аккуратно прижимает раскрытую ладонь к чужой щеке, — она обязательно поправится.       — она сказала, что у неё всё равно нет денег. ни на обследования, ни на лечение, — в уголках светлых глаз скапливаются маленькие слезинки, он прикрывает веки и одна из них медленно скатывается по коже, теряясь в волосах, — я выписал ей обезболивающие и она ушла.       аластор не отвечает. он сжимает крепче чужую ладонь, целует в висок, ощущая губами соленую влажность, и молчит.       потому что не знает, что сказать.