old money in my pocket

Вермонт, июль 1969

— Дорогой, у тебя снова сбился воротник. Нежные женские руки в белых перчатках тянутся вверх и поправляют атлас рубашки, выглядывающей из-под темно-синего блейзера с эмблемой Йельского университета на груди. В ноздри ударяет яркий запах цветочных духов, менее насыщенный, но гораздо более приторный, чем аромат настоящих, их — целый пестрый сад, огражденный аккуратной каменистой кладкой и вымощенный узкими прогулочными дорожками. — Господин Сун с дочерью приезжают к полудню. Соберись, милый. Ты должен при каждой встрече производить наилучшее впечатление. Рядом с тетей — сиреневые мальвы, они особо очаровывают взгляд, и вокруг вьется десяток жужжащих пчел. Мо Жань бесцельно наблюдает за их торопливыми движениями через стекла солнечных очков, за тем, как они перелетают с лепестка на лепесток в поисках нектара. Его голос тянется, полный лености и той самой нотки превосходства и снисхождения, свойственной всем аристократам. — Конечно. — на щеках юноши очаровательные ямочки, напоминающие медовые озера. — Уверен, все будет в порядке. Мы с мисс Сун хорошо ладим. — Как вы можете не ладить? — тетя Ван улыбается мягко, треплет по щеке. — Настоящий красавец. Ни одна девушка не может остаться равнодушной. Мо Жань пожимает плечами, мол, я здесь не причем, очки сползают на кончик носа, и он поправляет их небрежным, не лишенным элегантности движением. Впрочем, все, что бы не делал этот юноша, казалось привлекательным: начиная от вздергивания в лукавой улыбке уголков губ и смахивания спадающих на лоб прядей волос, заканчивая изящной походкой с засунутой в карман брюк рукой. Стоит лето 1969 года. Сезон выдается на редкость жарким и засушливым даже для восточных штатов, и Мо Жань с дядей и тетей ездят к океану практически каждые выходные. Их семья оказалась в США еще в конце прошлого века, спасаясь от ужасов Опиумных войн. Прадед Мо Жаня обосновался в Вермонте. Остатки бизнеса после богатой жизни в Китае, любовь к риску и наличие нужных связей помогло ему взлететь до небес, обеспечив богатую жизнь среди аристократии на три поколения вперед. Еще в начале века китайцев не особо жаловали на чужой земле, даже сейчас они остаются обособленными от остальных, предпочитая родниться со своими. Однако различий становится все меньше и меньше: у того же Мо Жаня от китайца только название, а в самой Азии бывать нет никакого желания — может, однажды, посмотреть на землю предков и удовлетворить это тихое любопытство. Когда каждое воскресенье они собираются на террасе поместья для чаепития, дядя зачитывает вслух еженедельные выпуски мировых новостей: культурная революция, Мао Цзэдун и Партия кажутся страшилками из-за горизонта. Про таких, как Мо Вэйюй, говорят, что они родились с золотой ложкой во рту. Стоит сказать, это являлось абсолютной правдой: не было в мире прихоти, которой молодой мистер Мо оставался обделен. Вместе с тетей он присаживается за столик под зонтом от солнца, изящно закидывает ногу на ногу и берет протянутый официантом бокал с шампанским. Французское Дом Периньон разливается во рту насыщенным ароматом. Он снимает очки и цепляет их за воротник блейзера. — Ах, похоже, мистер Шелби планирует взять реванш. — хихикает тетя, делая глоток Боланже, слишком сладкого на вкус Мо Жаня. Шляпка отбрасывает тень на ее красивое загорелое лицо. — Глупая затея. — скучающе замечает Мо Жань. Они смотрят как мистер Шелби — мужчина лет пятидесяти в рубашке поло — стоит, согнув колени, и примеривается для удара. Клюшка, как кажется Мо Жаню, направлена не под тем углом, да и сил в руках этого толстяка явно недостаточно, чтобы достать до дальней лунки. Кедди обеспокоенно переминается с ноги на ногу рядом, но не осмеливается давать советы. Удар. Белый крошечный мячик не пересекает и половины поля для гольфа, прежде чем сбивается с заданного маршрута и откатывается в противоположную сторону. — Пф. — Мо Жань не сдерживает смешка. — Какая досада. — тетя теряет интерес к происходящему на поле и поворачивается к Мо Жаню, чтобы доверительно положить руку ему на локоть. — Мистер Сун отличный игрок. При встрече с Цютун обязательно похвали ее отца. Мо Жань небрежно кивает, наблюдая, как раздосадованный мистер Шелби кидает клюшку в лицо кедди и идет обратно к компании смеющихся мужчин. Дядя тоже там, его высокая фигура выделяется азиатскими чертами на фоне светлых американцев. Солнце высвечивает зеленое поле, играет в отражении темных очков, отскакивает солнечными зайчиками от стеклянных циферблатов дорогих швейцарских часов. В сухом жарком воздухе нет ни намека на влагу. За редкими ливнями, сезон дождей в округе Берлингтона не стоит ждать раньше сентября, и аристократия, пользуясь погодой, проводит летние дни за ленивыми играми в гольф и конное поло, а также совместными выходами в море. Мо Жань не исключение, его летние каникулы — бессмысленные развлечения и праздное веселье. Семья Сун прибывает на встречу к полудню. К этому времени народу набирается уже достаточно. Большинство мужчин знакомы между собой, те, кто еще не имел удовольствия пообщаться лично, обмениваются любезностями, коротают время за обсуждением бизнеса, мысленно подмечая, с кем в будущем будет выгоднее заключить сделку. Мо Жань далек от семейного бизнеса. Сюэ Мэн, его двоюродный брат, родной сын Сюэ Чжэнъюна, с детства готовился стать дядиным преемником и гораздо больше Мо Жаня разбирался в экономике. Пока Мо Жань учился в Йеле на факультете математики, тот обосновался в Гарварде, изучая финансы. Брат всегда принимал близко к сердцу любые комментарии по поводу своей национальности и всеми силами старался доказать, что ничем не хуже американцев — поэтому и сейчас, вместо того чтобы прохлаждаться с Мо Жанем на очередной светской вечеринке, он предпочел остаться в университете для прохождения летней практики. Едва услышав о появлении семьи Сун, тетя Ван тянет его в сторону крытой террасы, где подают закуски. — Не забудь, что я тебе говорила, mon amour. — она наклоняется к его уху, держит на лице вежливую улыбку, так, что посторонний ни за что не отгадал бы предмет их разговора. — Брак с мисс Сун будет лучшим решением для тебя и всей нашей семьи. Ее отец с твоим дядей уже готовят совместный торговый проект. Сама мисс Сун просто идеальна для роли жены, вежлива и хорошо образована. Мо Жань коротко кивает, встречает взгляды знакомых, улыбается так, как умеет, ярко, солнечно, заразительно. Конечно, Сун Цютун — лучший вариант. Ее семья — тоже коренные китайцы, их бизнес процветает, как никогда раньше. Можно сказать, для Мо Жаня такая партия — настоящий Лас-Вегасский джек-пот. Он замечает ее раньше тети, она стоит у колонны с родителями и пожимает руку деловому партнеру отца. Она ниже Мо Жаня почти на две головы и так же красива, как и в последнюю их встречу месяц назад. На ней светло-голубая рубашка и белая теннисная юбка выше колен, волосы, забранные в хвост, спадают на спину волнистым черным водопадом. Она профессионально играет в большой теннис, это чувствуется в ее осанке, гордо вздернутом подбородке, уверенном взгляде. Такая исключительная красота почти не может не захватывать дух. Рядом с ней отец: суровый на вид, чем-то напоминает Мао с черно-белых фотографий с дядиных газет. Возможно, лысиной, возможно, дело во взгляде, приветливом и в то же время каком-то плутовском. С ним — жена, Мо Жань знает, что это не родная мать Сун Цютун, родная умерла еще десять лет назад. Эта едва ли тянет возрастом на старшую сестру. Сун Цютун мило улыбается, завидев их приближающиеся фигуры. Мо Жаню не нравится ее улыбка, впрочем, если они поженятся, это совсем не значит, что ей придется ему улыбаться. Ему в принципе не нравится в ней… ну, наверное, все. — Ах, ma chère, ты стала еще краше! — восклицает тетушка Ван, обнимая Сун Цютун и целуя в щеку. Она выше девушки почти на голову, вместе они походят на мать с дочкой: Мо Жань знает, что тетя всегда хотела дочь, поэтому к Цютун испытывает искреннюю привязанность. Парадоксально, что вместо дочери она получила ворчливого Сюэ Мэна — а потом, чуть позже, когда погибли родители Мо Жаня, еще и избалованного племянника в придачу. — Здравствуйте, мистер Сун. — Мо Жань пожимает руку мужчине, слегка кланяется его жене, а потом поворачивается к Цютун. — Привет. — Привет, Жань-Жань. — улыбается та. Она всегда использует это китайское ласкательное прозвище, от которого его воротит. — Ты голодна? — О, совсем нет. Мы заезжали в Берлингтон по пути. В La Carte подают просто очаровательные мидии в сливочном соусе. — О. Раз ты так говоришь, я просто обязан их попробовать. Жаль, в Берлингтоне я бываю только проездом. — Там исключительная скука. — Я слышал обратное. Она смеется, элегантно запрокидывая голову. — Кто эти сплетники? Мидии в сливочном соусе — главная достопримечательность этого унылого городка. Тетя и чета Сун даже не пытаются притвориться занятыми разговором: Мо Жань прекрасно понимает, что они, навострив уши, подслушивают их диалог, поэтому старается говорить как можно вежливее и непринужденнее. Он ловит красноречивый взгляд тети Ван и выдавливает: — Значит, мы обязательно должны как-нибудь пообедать в La Carte вдвоем. — он едва не морщится от своих слов, торопится сказать еще что-нибудь, очередную банальную глупость. — Ты очень хорошо выглядишь. Сун Цютун приподнимает бровь, смеется лукаво, проводит пальчиком по эмблеме Йеля на его груди: — Ты тоже. Когда обратно в Коннектикут? — Уже меньше, чем через два месяца. Он уже хочет добавить что-то про мистера Суна и его навыки игры в гольф, как вдруг чувствует на себе пристальный взгляд. Это ощущение отрывисто, длится не более мгновения, ощущается, как порыв ледяного ветра в жаркий день или воды арктического моря, внезапно затопившие с головой. Мо Жань отводит взгляд от улыбчивого лица Сун Цютун, только затем, чтобы наткнуться на одиноко сидящую в углу фигуру мужчины. Тот одет совсем не по погоде: темные брюки и плотно застегнутая белая рубашка подходят скорее для деловой встречи в осенний день, а никак не для светской вечеринки в самый разгар июля. Мужчина держится особняком, словно окружающая обстановка ему претит, красивое лицо омрачено ледяным, не располагающим к беседе выражением. Мужчина смотрит на него. Мо Жань, встретившись с его пронзительными глазами, замирает резко, чувствует легкое головокружение. Кажется, что-то написано на его лице, потому что Сун Цютун прослеживает его взгляд и тоже оборачивается: — О, кто этот мужчина, там, в углу? Не припомню, чтобы я видела его раньше. Мо Жань от ее слов отмирает, отворачивается, небрежно пожимая плечами: — Я с ним не знаком. — пальцы предательски подрагивают, он машинально тянется к воротнику, поправляя и без того идеальную ткань. Тетя, видимо, и не собирается скрывать, что подсушивала их разговор: — Дорогой, неужели ты не помнишь? — она удивленно таращит глаза. — Это же мистер Чу. В прошлом году мы имели удовольствие ездить с ним в круизе в Калифорнии. — она склоняется к Цютун, шепчет. — Исключительно интересный человек. Не из аристократии, конечно, и довольно беден, однако умен и интеллигентен. Ума не приложу, что он может делать здесь. Ты правда его не помнишь, Мо Жань? — Вне всяких сомнений. — Все равно поздоровайся. Судя по его взгляду, он тебя вспомнил. Почему бы тебе не расспросить его о том, как он здесь оказался? Насколько я помню, он живет далеко от Вермонта. — Если того пожелает тетя. — Какой хороший у вас юноша. — щебетливо вставляет жена господина Суна. — Такой искренний и дружелюбный. — Не льстите ему, миссис Сун. А то ведь раздуется от гордости, как индюк. — тетя смеется и шлепает его по руке. — Возвращайся к нам скорее. Скоро будет второй тур игры. Твой дядя собирается тряхнуть старыми костями и забить мяч в самую дальнюю лунку. Тетя Ван и Сун Цютун с родителями заливаются смехом, Мо Жань, коротко кивнув собеседникам и очаровательно улыбнувшись, обещает, что отлучится совсем ненадолго, после чего вскидывает взгляд на тот угол, где еще недавно скрывалась в тени фигура мужчины. Пусто. Коротко усмехнувшись, он пробирается сквозь толпу к выходу. Солнце палит нещадно, сушит аккуратно постриженный газон и сиреневые мальвы. Мо Жань уходит прочь от обеденной террасы и сворачивает в сторону гольф-центра. Народу здесь меньше, чем у поля, но он все равно встречает нескольких знакомых семьи и деловых партнеров дяди. Они улыбаются ему в ответ, и, пусть их речи сладки, а глаза полны веселья, Мо Жань все равно чувствует толику превосходства в их взглядах, обусловленного расовыми различиями — давно привычная для всех азиатов в Штатах ситуация. В одной из комнат для отдыха он находит его, стоящего у окна с сигарой в руке. Человек оборачивается на звук щелчка двери. Губы Мо Жаня неконтролируемо кривятся в ухмылке под равнодушным взглядом, которым мужчина мажет по его лицу. — Почему ты здесь? — наконец спрашивает мужчина тоном, лишенным всякого интереса, неторопливым, полным изящества движением поднося сигару ко рту и делая затяжку. Вкупе с красивой, холодной как иней внешностью это зрелище — услада для глаз, оно, казалось, так не подходило окружающей знойной и шумной атмосфере. Мо Жань делает неторопливый шаг в сторону окна. — Тетя притащила. Ради Цютун. Он говорит прямо, знает, что по-другому нельзя, любое лукавство будет тут же раскушено пристальным взглядом глаз с приподнятыми внешними уголками. Тот отворачивается, молча смотрит в окно, затягивается едким дымом, выдыхает медленно, с расстановкой. Выглядит при этом, как сошедший с небес небожитель: хрупкий, но абсолютно лишенный каких-либо женственных черт, строгий и прямой, как самый смертоносный из клинков — ни следа жеманности и чопорности аристократии. Мо Жань подходит ближе, встает за его спиной, рассматривает бледные уши, выглядывающие из-под смольных прядей волос, островки мягких белых мочек хочется взять в рот. Крики и смех доносятся сквозь плотное двойное стекло окна как через толщу воды, нестройная колонна зрителей подтягивается к полю для гольфа, кажется, среди гостей он даже видит дядю, беседующего с мистером Суном. — А ты что здесь делаешь? — спрашивает он, потому что поговорить хочется отчаянно, до зуда под кожей. Чу Ваньнин не торопится с ответом. Продолжает курить с непроницаемым выражением на лице, наблюдая за крошечными точками за окном — кедди, бегающими по полю в поисках мячей. — Был на деловом ужине с мистером Харди в Берлингтоне. — спустя пару минут молчания сдержанно отвечает он. Голые белые запястья то и дело мелькают под манжетами рубашки, стоит ему в очередной раз поднести сигару ко рту. — Он попросил продолжить разговор здесь. — Судя по тому, что ты сидел один, разговор завершился довольно быстро. — Хм. — Как идет исследование? — С переменным успехом. — О. Чу Ваньнин тушит сигару о стоящую на подоконнике пепельницу. Мо Жань видит его бледную шею, изящно склоненную вбок, резкую линию подбородка, видит скопленные капельки пота на висках, медленно стекающие по острым скулам и путающиеся в завитках черных волос. С их последней встречи в лобби отеля «Rosewood Beach» в Хартфорде прошло почти пять месяцев. В голове Мо Жаня до сих пор остались картины того дня: чуть раскрасневшиеся скулы, расширенный, поплывший от жары и рвущихся наружу эмоций взгляд, одному ему заметная неровность обычно идеально выглаженного галстука, быстрое, мимолетное поднятие глаз, прежде чем высокая фигура в белом скрылась за стеклянными дверьми отеля, игнорируя прощание консьержа. Воспоминания будоражат, гонят кипящую кровь. Мо Жань вдруг резко подается вперед, зажимая Чу Ваньнина между своим телом и подоконником. Его горячая ладонь обхватывает хрупкую шею, заставляя запрокинуть голову, вторая тянется к талии, касаясь тела сквозь хлопковую ткань рубашки. — Ваньнин. — шепчет он в чужой висок и осуществляет желанное, приоткрывает рот и слизывает капли пота, солью растекающиеся по языку. Чу Ваньнин в его руках застывает. — Отпусти меня. — требует он. Его тон полон предостережения. Мо Жаня ведет, и от его угрожающего голоса, и от соли на языке, и от яркого, дурманящего голову аромата яблок, его уникального, неповторимого запаха — прелестнее любого Булгари или Герлена. — Отпустить? — он зажмуривается, скользит носом вниз, от розовеющего уха к затылку и основанию шеи, делает глубокие вдохи, как утопающий, наконец дорвавшийся до кислорода. Правая рука бесконтрольно поглаживает выгнутую шею, ощущает под ладонью перекатывания кадыка. Левой он скользит ниже, кладет ее на впалый живот, жестко, не утруждая себя напускной нежностью. Чу Ваньнин хочет вырваться, но он не позволяет, прижимает к себе ближе, опаляет горячим дыханием. — Ты опять от меня сбежал. — бормочет Мо Жань в основание тонкой шеи. В его голосе почти обида. — Я не сбегал. — раздраженно цедит Чу Ваньнин. — Я… Мо Жань прижимается еще теснее, и он задыхается, проглатывая непроизнесенные слова. Этот его тихий вдох что-то делает с Мо Жанем, он, не сдержавшись, целует белую кожу в изгибе шеи, чуть дует на красноватый след, наблюдая, как она покрывается мурашками. Поцелуй сразу влечет за собой новые, кожа красная под прикосновениями раскаленных губ. Чу Ваньнин обмякает в его руках, запрокидывает голову, подставляясь под прикосновения, прижимается теснее — он всегда такой. Стоит Мо Жаню поцеловать, и тот сразу замолкает, забывает о холодных, жестоких словах, позволяет все. Слов между ними всегда было мало. С самого первого раза, с первого дня на лайнере в Калифорнии. Мо Жань целует его губы долго, упоенно, вылизывает горячий рот почти отчаянно, кусает до боли. Чу Ваньнин лишь открывается сильнее, неуверенно скользит руками между их тел, сминает ткань Йельского блейзера, не понятно, хочет оттолкнуть или наоборот. Его темные волосы — шелк на пальцах, обычно холодный взгляд шалый, настолько забывшийся, что Мо Жань немножко умирает. Хочется подцепить пальцами ремень его брюк, спустить до лодыжек, самому встать на колени и вылизывать долго, извлекая тихие сдерживаемые стоны — Чу Ваньнин никогда не позволяет себе быть громким. — Черт. — они слышат нестройный хор голосов в коридоре, скрип паркета под лакированной обувью. Разочарование топит с головой — с другой стороны, не мог же он рассчитывать на то, что им удастся заняться сексом прямо посреди гольф-клуба, когда дядя с тетей еще здесь, как и Цютун с ее родителями. При мыслях о будущей невесте Мо Жань с трудом сдерживает ругань. Чу Ваньнин вздрагивает, весь напрягается, неосмысленный взгляд мгновенно леденеет, а краснота скул растворяется в обычной бледности. Он отстраняется, отходит на пару шагов, судорожно поправляет одежду. Мо Жань так не любит эту его перемену. Обычно он видел ее после секса — сейчас не дошло и до этого. — Не уезжай из Вермонта. — просит он вдруг. Сам не знает, зачем. Разве Чу Ваньнин хоть когда-нибудь его слушал? — Мне на учебу через два месяца. После времени будет меньше. — Меньше, чем после свадьбы? Мо Жань видит, что Чу Ваньнин тут же жалеет о своих импульсивных словах: поджимает губы, отворачивается, снова тянется к сигарам. Обычно он гораздо более осмотрителен в выборе слов, возможно, сказалась их долгая разлука — эмоции от встречи оглушают, выбивают землю из-под ног, это так глупо, это как в дешевых женских романах. Мо Жань достает записную книжку из кармана, пишет адрес — когда-то его почерк больше походил на каляканье куриной лапой, но годы в школе и университете сделали буквы выверенными, лишенными всякого изъяна — вырывает листок и вкладывает Чу Ваньнину в ладонь. — На следующей неделе. Это довольно неплохой ресторан китайской кухни, не хуже, чем те, что в Чайнатауне. Я буду ждать, хорошо? Он хочет заглянуть в темные глаза, но Чу Ваньнин упрямо не поднимает взгляд, не реагирует, когда он дует в ухо, щекоча воздухом, даже когда целует в переносицу. Мо Жань наклоняется, мажет губами по губам в последний раз, прежде чем нацепить на глаза солнечные очки и покинуть комнату, оставив Чу Ваньнина в одиночестве. Должен же он хоть раз нарушить устоявшуюся традицию. Уйти первым.

Калифорния, июнь 1968

Лето у побережья Окленда всегда сопряжено с шумными вечеринками, ароматными винами и рок-н-роллом. В туристических бланках стоило писать именно это, не всякую банальщину вроде «прекрасных видов» и «американской мечты». Мо Жань искренне считает, что первый вариант покажется намного привлекательнее — почему турагентства еще не обратились к нему за советом? Тетя предлагает что-то вроде круиза вдоль побережья Калифорнии. Лайнеры в Америке стали популярны не так давно, среди богачей ни разу не побывать на них — моветон. Он соглашается, но не из-за того, что «не моветон», а потому что на земле в Калифорнии все равно делать нечего, вечеринки и французский Шато — это, конечно, хорошо, но наскучивает так же быстро, как и увлекает. Оторваться перед учебой в университете хочется по полной: Мо Жаню девятнадцать, он ищет новых впечатлений и предпочитает не думать, как весь последующий год будет корпеть над учебниками. Двухнедельная прогулка по гладким водам Алого моря представляется отличным способом насладиться последними месяцами свободы. Лайнер большой. Нет, он прямо-таки громадный. Мо Жань присвистывает, а тетя причитает заезженное «Как такой сгусток металла может не тонуть?». На это он уже фыркает. «Ну как, как, тетя, физика, все эта ученая дребедень. Да, сам таким стану, нет, не физиком, математиком, тетя, математиком». Тетя продолжает вздыхать, объяснения никак не убеждают. Помимо них, по словам капитана, на теплоходе еще двадцать человек, все — богачи. Поездка баснословно дорогая, вряд ли кто не из высшего света может позволить себе такой досуг. Интерьер коридоров, обеденного зала и комнат — арт-деко, сплошное томное великолепие, хрустальные люстры и мини-бары с алкоголем на любой вкус и цвет, от итальянского Бароло до английского эля. Мо Жаня заселяют в просторный светлый номер с мягкой двуспальной кроватью, окна выходят на тихую лазурную гладь залива, хочется любоваться на мелкие, разбивающиеся о борт волны. В комнате он подходит к шкафу с книгами, услужливо собранной для гостей коллекцией развлекательного чтива, крутит в руках новенький томик Мейлера и нынче модного среди интеллигентной молодежи «Пересмешника» Харпера Ли. Мо Жань не слыл ярым поклонником литературы, ох уж эти неподдающиеся лирике разумы математиков. Он думает, что поездка может стать настолько скучной, что придется обратиться к классике. Даже забавно, как быстро в итоге забываются Мейлер, Ли и Брэдбери. Впервые он видит его на восточной палубе, ранним утром, когда большинство гостей еще спит, а слуги крутятся в ресторане в западной части, накрывая завтрак. На самом деле, он даже не сразу замечает постороннее присутствие: просто опирается о перилла, любуясь на тихие воды залива, рассветные лучи играют с циферблатом дорогих часов, отдаются белыми вспышками. Ему жарко, он в расстегнутой до груди майке и шортах, кожа — цвета спелой пшеницы, загорелая на палящем летнем солнце. Мо Жань оглядывается, замечая лежащего на шезлонге мужчину. Кожа у него бледная, как фарфор, без единого изъяна, будто совсем не видавшая солнца, ноги кажутся бесконечными, одна небрежно перекинута на другую. В руках он держит книгу, на красивом, проницательном лице — почти скучающее выражение. Он тоже китаец, видно по характерному разрезу острых глаз, по форме носа, по темным зрачкам. Он очень, очень красивый — какой-то пугающей, мужской красотой, противоположной свойственному американцам лоску. С незнакомцем почему-то хочется поговорить. У него не часто случаются такие вот разговорные порывы, он не особо задумывается, что это может значить. Мо Жань подходит ближе, опускается на соседний шезлонг, бросает взгляд на книгу — фамилия де Бройля ему не знакома. — Не слишком интересно? — спрашивает он, кивая на увесистый томик. Мужчина отрывает взгляд от книги. Щурится на солнце, мажет взглядом по Мо Жаню, по оголенной груди, лукавой улыбке, задерживается на задорных ямочках на щеках. Мо Жань от этого его взгляда горит. — Совсем напротив. — просто отвечает мужчина и отворачивается. Мо Жань скользит взглядом по его тонким запястьям, опускается им ниже, к острым коленкам, к волосам на ногах. Он одет совсем не богато: обычная рубашка и шорты по колено, никакой дорогой бижутерии, никаких аксессуаров, даже книга, и та на вид довольно потрепана, явно, не лучшее издание. — Французская классика? Мужчина вздергивает бровь. — Французская физика. — О. Просто увлекаетесь? Или вы ученый? — Кто-то вроде. — Я тоже. Будущий. В глазах мужчины насмешка, но Мо Жаню нравится. — Меня зовут Мо Жань. — он протягивает руку, мужчина, чуть поколебавшись, вкладывает в нее свою, она тоньше, бледнее, от этого контраста тянет где-то внизу живота. — Чу Ваньнин. — имя растекается на языке сладостью. — У вас акцент. Давно в Штатах? — Пять лет. — О, всего ничего. Вы ведь из Китая? — Хм. — мужчина подтверждает догадку небрежным кивком. — О! Мы с вами одной нации. Только вы, наверное, старше. Сколько вам? — Почти тридцать. Мо Жань замолкает, с удивлением уставившись на холодное лицо с острыми, правильными чертами. Неужели у них десять лет разницы? Человек перед ним едва ли тянет на двадцать. Или это азиатская магия? Чу Ваньнин видит его удивление, фыркает, возвращается взглядом к книге. Он явно не хочет разговаривать — это видно по жесткому взгляду, по напряженности губ. Может, просто не любит беседы ни о чем, может, его не прельщает компания именно Мо Жаня. Тому все равно: не хочет говорить, можно сидеть в молчании до тех пор, пока идиллия утра не будет нарушена проснувшимися пассажирами. В следующий раз они видятся на ужине. Тетя Ван, кажется, загорелась идеей перезнакомиться со всеми на лайнере — подсаживается словно невзначай, заводит разговор по сценарию «Имя? Семья? Работа?», к вечеру первого же дня заводит с десяток новых знакомств. Когда дело доходит до Чу Ваньнина, Мо Жань незаметно присоединяется, подходит ближе, садится напротив мужчины за круглый столик, молча наблюдая за их с тетей разговором. На Чу Ваньнине — те же рубашка и шорты, опрятные, но явно давно не новые вещи. Одежда самого Мо Жаня — эталон моды и богатства, на голову он цепляет кепку, смотрит на всех из-под козырька. На Чу Ваньнина тоже смотрит, поверх расставленных на столике блюд: устриц под лимонным соусом, картофеля фри, фруктовых долек и сладких пирожных. При тете Чу Ваньнин зачем-то представляется ему заново, Мо Жань вторит его действиям, приятно познакомиться, господин Чу, я Мо Вэйюй, эта игра заводит, словно и не было их утреннего разговора, словно и не знают имен друг друга. Тетя с интересом расспрашивает Чу Ваньнина о его жизни. Оказывается, он действительно далек от светской жизни, даже не смог бы обеспечить себе прогулку по Калифорнийскому заливу, если бы билет на лайнер не был призом в научной конференции. Какие-то магнитные волны, амплитуды вероятности, Мо Жань с физикой на «вы». Словом, из миров они самых разных: Чу Ваньнин ученый из простой китайской семьи, ни денег, ни громкого имени. Тете он очень нравится, почему-то: она все восхищается и восхищается его умом, так, что даже самому Мо Жаню становится неловко, что уж говорить о Чу Ваньнине, недовольно поджавшем губы, несмотря на ярко-красные уши. — Ох, вы обязательно должны побеседовать с моим племянником! — ни с того ни с сего вдруг восклицает она. — В следующем году он начинает учебу в Йеле, grâce à Dieu. Специальность у него математическая, но, думаю, с физикой перекликается довольно тесно. Черта с два, думает Мо Жань. Физика с математикой может и перекликается, а вот наоборот — очень навряд ли. Но на кону стоит время наедине с Чу Ваньнином, он кривит губы в улыбке, взгляд какой-то тяжелый, с не оформившимися до конца эмоциями: — Думаю, нам правда будет, о чем побеседовать. — Чу Ваньнин отводит глаза, внутри Мо Жаня пожар. — Если вам надоест этот мальчишка, не стесняйтесь дать ему подзатыльник. Бывает, его просто не заткнуть. — смеется тетя, Мо Жань вдруг смущается, ну тетя, ну зачем это. Освещение приглушается, на сцене — живая музыка, джаз, саксофон и фортепиано, итальянское вино расцветает на языке букетом пряностей. Мо Жань смотрит на Чу Ваньнина, замечает мимолетный ответный взгляд, и потом он уже не знает, от чего ведет сильнее — от алкоголя или покрасневших в свете ламп скул. Он делает медленный глоток, продолжая молчаливо наблюдать, вновь сталкивается с глазами цвета оникса, никто из них не отводит взгляд — это кажется чем-то запретным, чем-то, что делать нельзя, сердце стучит в такт барабанам. Чу Ваньнин отворачивается первым. Утром следующего дня он находит его в том же самом месте, раскинувшегося на шезлонге с книгой в руках, де Бройль прочитан уже больше, чем на половину. Мо Жань садится рядом, трогает кромку его шорт, пытаясь привлечь внимание, щекочет волоски на коленях, чем заслуживает недовольный взгляд. — Тебе три года? — Чу Ваньнин откидывает его руку прочь, секундное прикосновение к запястью обжигает. Мо Жань фыркает, сдерживая улыбку, заявляет: — Девятнадцать. — на этих словах Чу Ваньнин едва заметно вздрагивает, отводит взгляд, больше не реагирует, как бы Мо Жань его не звал. Зря он это ляпнул. Теперь даже не извинишься — за что извиняться, за правду? Мо Жань берет его ладонь в свою, Чу Ваньнин почему-то позволяет, это дарит какую-то безумную уверенность, она кружит голову и сбивает дыхание. Он гладит бережно, рассматривает каждую фалангу, щекочет ладонь, вызывая недовольное шипение, сравнивает длину тонких белых пальцев со своими, крупными и загорелыми. Кожа Чу Ваньнина грубая на ощупь, покрывается мурашками при касаниях, Мо Жань замечает, что тот не перелистывает страницу де Бройля уже несколько минут. Он вдруг опускает голову, тянется, коротко прикасается губами к выступающим костяшкам пальцев. Чу Ваньнин вздрагивает, пытается вырвать руку, но Мо Жань не позволяет, целует снова, еще и еще, опаляет горячим дыханием обветренную кожу. Приходится оторваться, когда дверь на палубу открывается, пропуская мистера Эвенли с женой, еще одних из новообретенных тетиных знакомых, Мо Жань знает, что у них поместье в Филадельфии и финансовая фирма в Нью-Йорке. Они громко переговариваются, здороваются, Чу Ваньнин, бледный, как смерть, бормочет приветствие и исчезает за дверьми. Мо Жань откидывается на шезлонг, где еще мгновение назад сидел другой человек, ощущая фантомное касание на губах. Теперь они часто лежали рядом, когда знали, что поблизости никого. Чу Ваньнин почти не смотрел на него, хотел сделать вид, что ничего не происходит, но, когда Мо Жань касался его руки, позволял переплести пальцы. Их ладони гармонировали странным образом, сочетались, посылая импульсы тепла вверх по венам руки. Мо Жань терял голову, он знал, он видел по растерянному стыдливому взгляду — Чу Ваньнин терял тоже. На самом деле Мо Жань был с многими девчонками, еще начиная со старшей школы — но ни с одной не было вот так, волнительно и сладостно. — Это для меня? — Чу Ваньнин смотрит на протянутую Мо Жанем коробочку. Внутри — фрукты и ягоды в карамельном стекле. Мо Жань едва не лопается от гордости. Чу Ваньнин все еще насторожен, словно перед ним не десерт, а бомба замедленного действия: — Разве в меню были китайские сладости? Это ведь танхулу. — он произносит это слово так по-китайски очаровательно, что Мо Жань не сдерживает улыбки. — Не было. Я специально попросил повара ее приготовить. — и заплатил за это сумму, равную месячному доходу Чу Ваньнина. — Решил, тебе должно понравиться. Уши Чу Ваньнина наливаются цветом, он опускает голову, молча принимаясь за поедание угощения: сначала виноград, потом дольки мандарина, ананас — в последнюю очередь. — Ты хочешь вернуться в Китай? — Мо Жань любуется его надувшимися щеками. Чу Ваньнин неторопливо дожевывает виноград и только потом отвечает: — Едва ли это сейчас возможно. — точно, Мао с его хитрыми глазками. Мо Жань переводит задумчивый взгляд на воду, на ней — отражение закатных лучей. — Я бы хотел там побывать. Возможно. Узнать, как жили мои предки. Каково там? Чу Ваньнин отвечает не сразу: — Совсем по-другому. Не так, как здесь. — Скучаешь? — Я прожил там двадцать пять лет. Ты бы не скучал? Мо Жань неопределенно мычит, ему-то и двадцати пяти нет. Он пользуется тем, что Чу Ваньнин отвлечен сладким, закидывает себе на колени его ногу, начиная мягко массировать кость лодыжки. Его ступня в обхвате пальцев кажется хрупкой, с аккуратными ногтями и выступающими косточками, на голени — россыпь родинок, он прослеживает каждую пальцем. — Разве это не грязно? — тихо спрашивает Чу Ваньнин спустя несколько минут, хмурится, смущенно смотрит исподлобья. В свете закатных красноватых лучей солнца он кажется сошедшим с небес небожителем. Пахнет летом, соленой водой залива, душистой яблоней. Вместо ответа Мо Жань целует пальцы его ног, Чу Ваньнин смотрит расширенным взглядом, выдыхает как-то рвано, закрывает рукой лицо. Второй он робко тянется к Мо Жаню, неуверенно, словно пересиливая себя. Осторожно гладит его локоть, едва-едва касаясь обнаженной кожи. Невинно и крамольно. Мо Жань тает под этой неловкой лаской, выдыхает тяжело, опять целует пальцы ног, поднимается выше, касаясь губами лодыжки, оставляя мокрые следы. Ему вдруг нестерпимо хочется поднять голову и взглянуть на Чу Ваньнина. Тот подобен наваждению. Небрежно уложенные темные волосы с бисеринками пота на висках, обычно стальной взгляд феникса сейчас затуманен пеленой. Наверное, у Мо Жаня тепловой удар, потому что голову ведет и кружит, как на карусели. Хочется так много всего и сразу. Коснуться щеки, провести рукой, забирая выбившиеся пряди за ухо, еще хочется приблизить свое лицо к бледным губам, они тонкие, чуть приоткрытые, дурманят голову. Мо Жань представляет, что поцелует их, это нестерпимое желание — почувствовать, какие они на вкус, слизать сладость китайской танхулы. Мо Жань поднимается к глазам Чу Ваньнина, тот тоже смотрит на его губы. Поймав взгляды друг друга, они вздрагивают, отворачиваются, словно пойманные за преступлением. Чу Ваньнин резко отводит руку от его локтя, очнувшись от наваждения, встает, Мо Жань нехотя выпускает из ладоней его ногу. — Спасибо за сладости. — Чу Ваньнин говорит тихо. Опять прячет взгляд. Опять сбегает. Спустя пару дней они заходят в залив Монтерей. Солнце светит в полную силу, дни становятся все жарче и жарче, на памяти Мо Жаня давно не было такого беспощадного лета. В Санта-Крузе они делают остановку, и тетя тащит Мо Жаня и супругов Ленни на прогулку по городу. В порту почти не протолкнуться, толпа рассеивается только ближе к центру: здесь мощеные улочки с высаженными пальмами, модные дорогие бутики и десятки ресторанчиков на любой вкус. Мо Жань вдруг думает, что Чу Ваньнину бы понравилось одно из здешних кафе азиатской еды, но тот остался на лайнере, отказавшись идти в город. Они выбирают один из ресторанов итальянской еды, тетя оживленно болтает с миссис Ленни, пока Мо Жань перебрасывается парой фраз с ее супругом, мужчиной под пятьдесят, довольно деловым и приветливым, они обсуждают биржу и акции, пусть знания Мо Жаня в этой области едва ли тянут на углубленные. Вскоре после того, как им приносят еду — Маргариту с баснословно дорогим игристым шампанским — миссис Ленни вдруг охает и склоняется к тете. — Какое бесстыдство! Прямо посреди бела дня! Мо Жань оборачивается. Миссис Ленни кивком указывает на один из столиков в углу — за ним сидят двое мужчин и смеются. — Гомосексуалисты. — выплевывает она таким тоном, будто делится вселенской тайной. — Я видела, как под столом они держались за руки. Мо Жань чувствует себя так, словно кто-то заехал ему в живот, и утыкается обратно в тарелку, сохраняя как можно более равнодушный вид. Взгляд мистера Ленни сочится отвращением: — Что-то много их развелось в последнее время. Как паразиты. От таких только избавляться. — Я слышала, они могут переносить заразу. — Почему власти позволяют таким разгуливать у всех на виду? У Мо Жаня холодеют руки, ему кажется, эти люди говорят прямо о нем, что все эти гадости — в его адрес. Ему хочется уйти, скрыться от этих обвинений, а может, наоборот, вскочить и заорать им в лицо: «Какое вам дело?!». Когда он почти срывается, тетя вдруг тепло улыбается и примиряюще произносит: — Ох, mes chers amis, оставьте их в покое. Не будем портить себе отдых такими мелочами. Лучше скажите, как вам это игристое? Как по мне, на борту нам подают намного более утонченное. С такими людьми, как супруги Ленни, до смешного просто: получив предложение обсудить что-то другое, они мгновенно подхватывают новую тему, забывая о предыдущем разговоре. Вот и сейчас, качество вин и шампанского становится главным предметом их обеденного обсуждения. Мо Жань медленно выдыхает, напряжение все еще чувствуется в его плечах и желваках. На лайнер они возвращаются только к вечеру. Тетя и миссис Ленни хотят послушать шансон в зале, тетя его любит, он напоминает ей о годах, проведенных во Франции, но Мо Жань качает головой, говоря, что пойдет к себе. Вместо этого ноги сами несут его на восточную палубу, но ряд шезлонгов пуст. Несколько секунд он пялится на темную в ночи воду и огни порта на линии берега, на сердце странный раздрай, он понимает, что это из-за инцидента в ресторане. Он слышит скрип открываемой двери и почему-то даже до того, как обернутся, знает, кого увидит. Чу Ваньнин замирает под его взглядом, в слабом освещении просматривается его бледность, на нем нет рубашки — только-только принял ванну, судя по чуть вьющимся от влаги волосам на висках и каплям воды на плечах. Он явно не ожидал, что встретит кого-то, тело мгновенно напрягается, в руках — короб сигар. Он часто курит, Мо Жань давно это заметил. Сердце Мо Жаня срывается на бег. Хочется подойти и сцеловать каждую каплю с его плеч. Чу Ваньнин, поколебавшись, подходит ближе. Не может же развернутся и уйти, словно увидел привидение. Привидения нет, но Мо Жань думает, еще чуть-чуть, и он им станет, умрет, не выдержав вида оголенной груди. В воздухе разливается их взаимное напряжение, смесь недосказанности и сводящих с ума ощущений, из-за нее поджимаются пальцы на ногах, дрожат ресницы и хочется сотворить что-то вконец безумное, из того списка безумств, о которых потом жалеешь всю оставшуюся жизнь. — Как в городе? — наконец спрашивает Чу Ваньнин. Его тон показательно-равнодушный, он смотрит только на темную воду, левая рука лежит на перилах, почти касаясь ладони Мо Жаня. — Хорошо. Отлично. Красивый город. — Мо Жань едва узнает свой голос, какой, к черту, город. Он смотрит на Чу Ваньнина, на резкую линию его плеч, на выступающую ключицу, где скопились капли воды, на россыпь родинок на шее, каждую из которых хочется пометить болезненным укусом, а потом зализывать след собственных зубов. Дыхание тяжелеет, Мо Жань не выдерживает, утыкается носом в острое плечо, дышит шумно, тяжело, впитывает соль кожи и запах яблок. Чу Ваньнин под ним каменеет, плечи напрягаются, но он не отстраняется, только сжимает перилла сильнее, до белых костяшек. Кожа под губами горячая. Хочется поцеловать. Мо Жань кладет руку на обнаженную талию и медленно гладит, его шершавая ладонь на бархате бледной кожи, та покрывается мурашками. На впалом животе у Чу Ваньнина — дорожка волос, уходящая под шорты, на груди — два ореола темных сосков, чуть ниже — выступающий ряд ребер. Сердце Чу Ваньнина стучит, как сумасшедшее, он может слышать его. Собственное колотится ничуть не медленнее, кровь в ушах заглушает даже шум бьющихся о борт волн. Мо Жань переплетает их руки, не переставая гладить талию, сжимает косточки фаланг почти до боли, хочется так много всего разом, что он боится, не сойдет ли с ума. Раскаленные губы касаются влажных плеч, Чу Ваньнин выдыхает, подается на встречу поцелую. Мо Жань водит по его талии, поднимается вверх, до груди, задевает сосок — Чу Ваньнин дергается, прогибаясь в пояснице, и Мо Жань едва не стонет, вжимается лбом в его плечи. Желание причиняет почти физическую боль. Руки живут своей жизнью — все гладят и гладят обнаженную кожу беспорядочными, лишенными какого-либо смысла движениями, касаются дорожки волос, обводят края пупка. Теперь уже не сделаешь вид, что ничего не было, не притворишься, что просто баловство — то, что происходит сейчас, меняет все. И Мо Жань совсем не чувствует себя отвратительным. Касаться Чу Ваньнина приятно, это кажется самой правильной и самой чистой вещью в мире. Когда со стороны одной из дверей слышатся шаги и на палубе появляется слуга с подносом в руках, они отскакивают друг от друга молниеносно, хоть тяжелое дыхание, шалые взгляды и красные щеки скрыть не удается не сразу. Мо Жань надеется, что в полутьме всех деталей постороннему будет не разглядеть. Слуга — мужчина лет сорока — подпрыгивает от неожиданности, заметив прячущихся в темноте гостей, склоняется в поклоне, бормочет себе что-то под нос. Мо Жань не решается повернуться на Чу Ваньнина, боится, что раскрасневшееся лицо окончательно лишит его здравого смысла, поэтому только кивает официанту перед тем, как уйти. Напряжение в плечах отпускает только когда он захлопывает дверь своей каюты. Здесь, вдали от чужих глаз, можно отпустить себя. Можно лечь на кровать и воспроизводить в памяти мгновения сегодняшнего вечера. Перед глазами — дорожка волос, ведущая от пупка под кромку шорт, узор родинок на шее, эти воспоминания яркой вспышкой отдаются в голове и концентрируются внизу живота, стекают к уже сформировавшемуся напряжению. Член оттягивает шорты с того самого момента, как он поцеловал острое плечо, и, спрятавшись от всех, Мо Жань наконец позволяет себе положить руку поверх белья, начать трогать себя. Он занимался сексом со многими девчонками и давно перестал возводить мастурбацию на пьедестал удовольствия, но думать о Чу Ваньнине и гладить себя было приятно. Он не помнил, когда ему было так хорошо. Мо Жань давно подозревал, что парни ему нравятся также, как и девушки — был один друг, и, пусть он и был чересчур жеманным, Мо Жань от поцелуев с ним в четырнадцать лет возбуждался также, как и от поцелуев с девчонками. Это воспринималось как баловство — все равно он не думал, что отношения с парнем могут всерьез его заинтересовать. Это было странно. Это казалось неправильным. Но Чу Ваньнин сводил с ума. Притягивал так, что Мо Жаня не волновало, мужчина он или нет. Это казалось естественным — хотеть целовать его, хотеть заниматься с ним любовью, хотеть чувствовать крепость мужского тела под своими руками. Мо Жань вспоминает длинные ноги с мягкими волосками, узкую талию под своей ладонью, упругие ягодицы. Очень красивые даже в безразмерных шортах, наверняка без них — и вовсе совершенство. В голове эхом отдается судорожный вздох Чу Ваньнина, когда Мо Жань задел горошину твердого соска, и это воспоминание он смакует тоже, оттягивает белье, опуская руку вниз, поглаживает себя медленно, тягуче, представляя, как облизывает розовые ореолы, вызывая все новые звуки. Думать об этом кажется неправильным, но он не в силах перестать. Он представляет Чу Ваньнина без одежды, представляет, что он сейчас тоже возбужден, что тоже трогает себя, стонет еле слышно за стенами своего номера. Эта фантазия доводит до какого-то немыслимого пика возбуждения, Мо Жань обхватывает член крепче, двигает сильнее, размашистее, каждым движением выбивая из себя тихие стоны. Хочется увидеть Чу Ваньнина перед собой, обнаженного, хочется встать между его разведенных ног и войти в него, как он входил в женщин, чтобы член был пленен жаром и теснотой его тела. Рука Мо Жаня двигается все быстрее, бедра подбрасываются вверх короткими толчками, непристойные хлюпающие звуки рушат тишину комнаты. В голове сменяются не связанные друг с другом картинки: покрасневшие глаза, выгнутая поясница, мягкие ягодицы, приоткрытый рот. Мо Жань как наяву может видеть раскинувшиеся под собой на влажных простынях Чу Ваньнина, его пальцы на своих плечах, когда он умоляет войти в него жестче. Член изливается резко и долго, пачкает семенем белье и покрывало. Мо Жань выдыхает, откидывается на подушки, тело подрагивает от пережитого наслаждения. Он не помнит, когда кончал так много, когда удовольствие было таким ярким и всепоглощающим, когда настигало так быстро. Поток стыдливых мыслей захватывает расслабленное тело. Он думает, что это неправильно: вот так думать о мужчине, который к тому же на десять лет старше и из другого социального класса. Думает о презрительном «гомосексуалисты», брошенным сегодня за обедом. Но стоит вспомнить о прищуренных глазах, о выразительном носе и тонких губах, о покрасневших от смущения ушах, вспомнить, что именно это был за мужчина, как стыд и сожаление мгновенно притупляются сладкой негой и умиротворением. Мо Жань не знает, что делать с этими эмоциями. Наверное, он окончательно пропал. Следующим утром он просыпается от стука в дверь. Ворочается в постели, затянутый в покрывало, приоткрывает заспанные глаза. — Кого принесло в такую рань. — бормочет он, зевая. Солнце пробивается через окно, вид за ним — на открытую воду, видимо, ночью они покинули Санта-Круз. — Дорогой. — голос тети за дверью кажется озабоченным. — Уже двенадцать, милый, ты собираешься вставать? Мо Жань резко садится в ворохе одеял и бросает взгляд на карманные часы. Его лицо принимает сложное выражение. Он проспал? — Прости, тетя, не знаю, что со мной такое. — спустя десять минут виновато улыбается он, выйдя за порог комнаты после того, как судорожно умывался и приводил себя в прилежный вид. Конечно, он знает, что с ним: вчера ночью он не смог остановиться на одном разе и в итоге заснул далеко за полночь. Это позор на его личном репутационном листе. Еще никогда он не вставал позже восьми. Тетя качает головой, смотрит как-то лукаво, треплет его по макушке. — Можешь позавтракать тостами с джемом, но не наедайся. Через час уже будет обед. Пока пойдем искупаемся, сам notre capitaine дал разрешение. Мо Жань кивает, по пути на палубу засовывает себе в рот парочку тостов, усмиряя урчащий желудок. Он не любит сладкое, но вдруг думает о том, что такой, должно быть, на вкус Чу Ваньнин — мед, карамель, ягоды — и принимается за добавку. Тетя переодевается в закрытый купальник, во вьющихся волосах — шляпка с широкими полями и декоративными цветами. Сам он в плавках, не утруждает себя верхней одеждой, выставляет на обозрение солнечным лучам поджарое загорелое тело. Из воды доносится плеск и смех, кто-то из гостей уже наслаждается теплом соленой воды. — О, мистер Чу! — восклицание тети заставляет желудок сделать кульбит. Чу Ваньнин полулежит на шезлонге, привычно закинув ногу на ногу, курит сигару, в руках — книга. Уже не де Бройль, другая, но, судя по молекуле атома на обложке, тоже о физике. От взгляда на него такого у Мо Жаня тянет в груди, на языке чувствуется сладость, а перед глазами мгновенно проносятся образы с прошлой ночи. Обнаженные плечи, собственные губы на теле этого холодного, величественного человека, на первый взгляд абсолютно равнодушного к мирским похотям. От этой тайной страсти, от понимания, что Мо Жань здесь единственный знает об этом контрасте, ведет голову. — Вы так искусно избегаете меня, мистер Чу. — хитро прищуривается тетя Ван, бросая полотенце на один из шезлонгов. — Мне кажется, мы не общались с самого первого вечера, когда мне удалось украсть вас за ужином. Чу Ваньнин тушит сигару, поднимается на ноги, чтобы подойти и поприветствовать ее как следует, вежливым полупоклоном на старый джентльменский манер. И от этого почему-то ведет тоже. От того, какой Чу Ваньнин безукоризненный, какой он консервативный и прилежный — такого человека никто и никогда не заподозрит в чем-то неправильном. — У меня не было намерения вас избегать. — отвечает он со свойственной ему прямолинейностью. Мо Жань едва не фыркает — тетины поддразнивания оставили его совершенно равнодушным. Тетя тоже это понимает, поэтому просто улыбается тепло, спрашивает: — Уже искупались, мистер Чу? — Еще ранним утром. — Мо Жань проклинает свой сон за то, что упустил это зрелище — Чу Ваньнин в плавках. Все, чем приходится довольствоваться сейчас — просторные льняные брюки и белая рубашка, застегнутая на все пуговицы. — Как вода? — Сносно. — Ох, очень приятно слышать! Идешь, дорогой? Тетя оборачивается на него, Мо Жань рассеянно кивает, бросая мимолетный взгляд на Чу Ваньнина. Тот уже отвернулся, вновь взяв в руку книгу. Мо Жань думает, что ему не стоило бы большого труда заставить его мгновенно забыть о физике: просто затащить в свою каюту и кинуть на мятые простыни, сладко выдохнуть шею, спросить, знаешь, чем я занимался здесь всю ночь? Чувствуя тепло внизу живота, Мо Жань тут же отворачивается, ощущая, как печет уши. Он прыгает в воду, поднимая столп брызг. Тетя предпочитает элегантно спуститься по лестнице. Мо Жань выныривает, отряхиваясь, как мокрый пес, палубы отсюда, снизу, конечно, не разглядеть, шезлонги и подавно. В рот попадает соленая вода, он отфыркивается и ныряет снова — плаванье было у него в крови с самых малых лет. Тетя подплывает ближе, какое-то время они просто балансируют в воде, разговаривая о всякой ерунде. — Какой мистер Чу все-таки интересный. — в какой-то момент говорит она, поправляя шляпку, грозящуюся сползти на бок. Мо Жань приподнимает бровь: — Правда? Я думал, тебе не симпатизируют люди, чей юмор отличен от твоего. А у мистера Чу, по-моему, чувство юмора и вовсе отсутствует. — он говорит беззлобно, думает, что обязан хоть раз заставить его улыбнуться. Бывают такие люди, чьи улыбки разлетаются во все стороны, но ничего не стоят — улыбка Чу Ваньнина же представлялась ему сокровенным сокровищем, бесценным, удача увидеть которое выпадет не каждому. Тетушка Ван запрокидывает голову, смеется. В свои почти пятьдесят она была очень красивой и изящной женщиной и до сих пор пользовалась мужским вниманием, чем заставляла Сюэ Чжэнъюна недовольно супится каждый раз, стоило какому-то джентльмену стрельнуть в ее сторону глазками. — Абсолютно так. Но он выглядит таким вежливым и воспитанным, что я не могла не проникнуться к нему теплыми чувствами. А еще он довольно одинокий, не думаешь? Dieu sait, такой умный и образованный молодой человек просто не может не вызывать симпатии. Попробуй его разговорить, дорогой. Мне кажется, вы сможете поладить. Мо Жань, вдруг смущенный ее словами, спешит нырнуть под воду. Они действительно могут поладить — но едва ли в том смысле, который подразумевает тетя. Наплававшись вдоволь, он поднимается обратно на борт. Тетя говорит, что пойдет переодеться, он только кивает рассеянно, взгляд уже прикован к худощавой фигуре, спрятанной от солнца под зонтом. Зонт белый, с красными линиями по диаметру, отбрасывает тень на деревянную палубу. Он словно бы невзначай направляется в ту же сторону. На остальных шезлонгах расположились другие пассажиры, лежат лениво, выставив полуобнаженные тела солнцу, пьют прохладное шампанское и коктейли, переговариваются со смешками, пока официанты снуют туда-сюда с полными подносами. Мо Жань улыбается на приветствия, перекидывается парой банальных фраз. Кто-то приглашает его сесть рядом, он только вежливо отшучивается, говорит, что не хочет мешать, он может заснуть, а храпит, вообще-то, довольно громко, вам же будет лучше, если я уйду в уголок. Некоторые из них с подозрением косятся на одиноко сидящего в стороне Чу Ваньнина, Мо Жань видит, что большинству он не нравится: слишком отстраненный, слишком нелюдимый, чрезмерно простой и строгий, такой очевидно другой. Он не обращает на них внимания, подходит к Чу Ваньнину, полотенце перекинуто через плечо, по обнаженной загорелой груди стекает вода, мокрые волосы взлохмачены. — Тут не занято, мистер Чу? — в его почти мальчишеских глазах пляшут смешинки. Чу Ваньнин вынужденно поднимает взгляд, через привычный холод в них пробивается раздражение, а еще что-то третье, иное, навевающее воспоминания о вчерашнем вечере, о розовых сосках и горячей коже. — Нет. — сухо говорит он и переводит взгляд обратно в книгу. — О. Я удачлив. — Мо Жань опускается рядом, на некотором расстоянии. Все равно слишком близко. Кожа зудит от ощущения теплого тела рядом, хочется протянуть руку, провести пальцами по бледной щеке. — Снова де Бройль? — Шокли. — Еще одно незнакомое имя. — вздыхает Мо Жань. Чу Ваньнин фыркает. — Миссис Ван говорила, ты поступил на математику? — Ага. В Йель. — Там хорошая кафедра. Я работал с несколькими учеными оттуда. — О. Не знаю, пугает ли меня это или успокаивает. Уже представляю, как буду сходить с ума от цифр. В уголках чужих губ — едва уловимая улыбка. Мо Жань не может отвести взгляд, хочется смотреть и смотреть, а еще целовать. — Будешь, не сомневайся. Первый курс надо пережить. — А что твоя альма-матер? — Центральный университет Шанхая. Не будь Чу Ваньнин из портового Шанхая, может, так и не смог бы покинуть Китай из-за пристального контроля Партии над иммигрантами. — Мои родители когда-то были в Шанхае. — зачем-то делится Мо Жань. Парадоксально, но с неразговорчивым Чу Ваньнином слова даются гораздо проще. Тот всегда слушает внимательно, даже если ничего не говорит в ответ, дает возможность высказать все самому: вот и сейчас, отложил книгу в сторону, курит сигару, выпуская в воздух едкий дым, смотрит на пляску волн за бортом. — Тетя говорит, им там очень понравилось. Из разряда «проснулись китайские корни». — он замолкает, тоже глядит на воду. — Они были там летом? — Нет. Зимой. Запускали фонарики, рисовали на них драконов и кроликов. Это у вас там традиция такая? — Вероятно, они попали на Праздник фонарей. Знаменует окончание Нового года. В этот день все выпускают в небо бумажные фонарики. Мо Жань восхищенно присвистывает. Краем глаза он замечает, что они остались на палубе наедине: мистер Генри ушел обратно в номер, магнитофон миссис Мардж слышится из ресторана, играет какая-то итальянская опера, супруги Эвенли все еще в воде. Слуги, видя, что их помощь не требуется, затворили дверь. Мо Жань чуть сдвигается, оказывается ближе, капли воды усеивают голую грудь. — Представляю, какая, должно быть, красота! — он действительно это представляет, небо, усеянное тысячами сияющих светлячков. — Не удивительно, что родителям понравилось. — Кем работают твои родители? — Они умерли, когда мне было пять лет. Автокатастрофа. С тех пор я на воспитании тети и дяди. — О. Мне жаль. — Все в порядке. Чу Ваньнин оглядывается на пустую палубу, словно на что-то решаясь, потом вдруг тянет руку, медленно, осторожно, касается волос Мо Жаня ласковым, неуверенным движением. Мо Жань льнет к его руке, закрывает глаза, подставляясь под прикосновение. Ладонь на макушке невесомо гладит, перебирает черные пряди, дарит молчаливое утешение. — А ты? У тебя в Китае остались родственники? — спрашивает Мо Жань. Ответ простой, но говорит обо всем: — Нет, никого. Мо Жань берет его за руку, подносит к своим губам, целует запястье мягко, едва ощутимо. Чу Ваньнин завороженно следит за его действиями, его зрачки расширены, дыхание замерло. Приходится отпустить руку, когда из воды показывается миссис Эвенли, ее муж поднимается по лестнице следом. Они сидят рядом, на соседних шезлонгах, смотрят куда угодно, кроме друг друга, сердца колотятся как сумасшедшие, и эта запретная, тайная сладость между ними кружит голову, заставляет летний воздух раскалятся еще сильнее, так, что становится трудно дышать. Мо Жань немножко задыхается и совсем чуть-чуть умирает. А потом, в один из дней, когда они почти доходят до Монтерея, небо вдруг затягивается тучами, соленый воздух стеной пронзает плотный ливень. Лайнер беспокойно качается на волнах, в окнах едва проглядывается серая вода залива. Естественный летний ливень, не более того, убеждает капитан, однако, если на суше такая погода действительно не вызывает опасений, в открытой воде все воспринимается несколько иначе. Как-то так получается, что все гости сбиваются в обеденный зал, кучкуются вместе, слушая магнитофон миссис Мардж и грея руки о чашки чая, переговариваются в надежде поскорее переждать непогоду. Баритон завывает на итальянском, ему вторит женское сопрано, у чая привкус лимона. — Эта громадина ведь не потонет? — в десятый раз спрашивает миссис Ленни жалобным тоном, безрезультатно стараясь разглядеть что-то за окном. Там — только ветер и серость ливня. — У нас на борту физик. Мистер Чу, нам ведь нечего опасаться? Мо Жань еле слышно прыскает, переводит сочувствующий взгляд на Чу Ваньнина, ловит его предостерегающий, прежде чем бледное лицо принимает обычное сдержанное выражение. — Волноваться не о чем. — отвечает он с прохладцей, как будто слышит самую большую глупость. — К утру наступит полный штиль. — Ох, ну раз даже мистер Чу так уверен!.. Ливень все не утихает, взрослые переговариваются об акциях и президентских выборах в следующем году, гадают, выиграет ли Ричард Никсон. Мо Жань бросает взгляд на Чу Ваньнина, хочется утащить его отсюда, спрятать от посторонних глаз и глупых вопросов. Хочется снова целовать голые плечи, нет, так нет, он согласен даже на целомудренное запястье. Поймав ответный взгляд, он незаметно кивает в сторону выхода, видит тень сомнения в прищуренных глазах. Встает, говорит тете на ухо, что пойдет разомнет ноги, выходит в коридор. Пол под ногами качается, лампы на стенах отбрасывают неровные тени, но все это давно привычно и не вызывает морской болезни. Он ждет около пятнадцати минут, прежде чем дверь в столовую отворяется, пропуская Чу Ваньнина. — Зачем ты меня звал? — хмурясь, спрашивает он. Вокруг никого, он подходит ближе. Мо Жань берет его за руку, первая реакция Чу Ваньнина — отшатнуться, но они действительно одни, и он давит в себе этот порыв. Мо Жань пожимает плечами, смотрит из-под полуопущенных ресниц, на губах почти смущенная улыбка: — Подумал, что, если не спасемся сейчас, застрянем там на всю ночь. Чу Ваньнин фыркает, однако Мо Жань видит облегчение на его лице, оно едва заметно, выражается в разглаженной морщинке на переносице, в чуть приоткрытых губах. — Будем стоять здесь до утра? — скептически спрашивает он, оглядывая темный коридорчик, и Мо Жань тихо смеется. — Можем, конечно, но я думал о кое-чем другом. — какое-то мгновение он решается. — Пойдем ко мне? Чу Ваньнин напрягается, его взгляд мечется по лицу Мо Жаня в почти детской растерянности. Они оба понимают, что значит это предложение, и оба знают, что будет значить согласие. Чу Ваньнин молчит. Краснота ушей различима даже в сумраке коридора. У Мо Жаня пересыхает во рту. Он обхватывает тонкую ладонь крепче и ведет за собой, Чу Ваньнин бездумно идет следом. У двери, ведущей на палубу, Мо Жань вдруг останавливается, прищуривается хитро. Они оба взволнованны и напряжены, он хочет совершить какую-нибудь глупость, чтобы отвлечь Чу Ваньнина и не дать ему сбежать в последний момент. — Мне кажется, или дождь почти закончился? Чу Ваньнин поднимает растерянный взгляд на окошко иллюминатора, концентрируется до умиления медленно, пребывая мыслями где-то далеко. — Хм. Едва ли. Он еще идет в полную сил… Мо Жань! Тот, недолго думая, стремительно распахивает дверь на палубу. Порыв ветра едва не сбивает с ног, секунда — и он с головы до ног оказывается обрызган водой, ботинки заливает соленая волна. Приходится приложить немало усилий, чтобы захлопнуть тяжелую дверь, он смеется, как придурок, весь мокрый до нитки, вода стекает по волосам, заставляет майку липнуть к телу. — Ты идиот. — шипит Чу Ваньнин. — Мо Жань! Почему ты смеешься?! Почему смеешься?! Ты можешь простудиться! Мо Жань почему-то ощущает себя безгранично счастливым. Он утыкается лбом в лоб Чу Ваньнина, дышит тяжело, улыбается, он не может не улыбаться, ведь Чу Ваньнин перед ним такой встревоженный и переполошенный, словно кот, которого погладили против шерсти. — Я идиот. — согласно шепчет он, и, несмотря на негодующий взгляд чужих глаз, видит, как губы Чу Ваньнина складываются в едва заметную улыбку. Попал, думает Мо Жань. Это самое красивое зрелище, что ему доводилось видеть. — Теперь тебе нужно переодеться. — Чу Ваньнин отстраняется, все еще пытается сохранять лицо, держаться спокойно, хотя глаза у него — давно бездонные омуты. Мо Жань кивает послушно, снова переплетает их пальцы, ведет за собой. В его номере полумрак. Из звуков — только шум дождя за окном, тетя, чета Ленни, магнитофон миссис Мардж — все осталось далеко, в противоположной части судна, за много коридоров отсюда. Здесь — только они двое и их тяжелое спутанное дыхание. Они садятся на постель, Мо Жань тянет Чу Ваньнина на себя, заставляет лечь и ложится рядом сам. Все еще сжимает его руку в своей, смотрит в глаза, отчаянно и пылко, губы сохнут, сердце стучит где-то в горле. Он не совсем понимает, что делать. Чу Ваньнин отворачивает голову, словно не может выносить его взгляд, дышит коротко и быстро. Лицо красное даже в полумраке. Хочется коснуться. Мо Жань касается. Сначала нахмуренных бровей, прочерчивает их форму, потом опускается на веки, Чу Ваньнин прикрывает глаза, в волнении дрожат ресницы, бросают тени на щеки. Трогает переносицу, прослеживает пальцами резкую линию носа. Касается красных скул, обводит раковину уха, скользит пальцем в ямку, вызывая недовольное шипение, ведет по линии острой челюсти. Взгляд прикипает к губам, они приоткрыты, и, бледные и тонкие, они кажутся Мо Жаню желанней всего на свете. — Я хочу тебя. — говорит он, Чу Ваньнин рвано выдыхает, непроизвольно приподнимает голову. Мо Жань трогает его губы, заставляет их приоткрыться, обводит контур, чуть нажимая на нижнюю. Пальцы дрожат от желания, он еще никогда не испытывал подобного. В голове мутится, собственное бормотание едва различимо. — Я хочу тебя поцеловать, я тебя поцелую, хорошо, Чу Ваньнин? Едва договорив, припадает наконец к его губам, целует упоенно, отчаянно, сминает жадно, как путник, дорвавшийся до глотка воды. Чу Ваньнин позволяет, прижимается сам, открывается все сильнее, пропускает внутрь горячий язык. Мо Жань напорист, едва ли контролирует силу, едва ли вообще соображает, но Чу Ваньнину нравится. Он издает еле различимый тихий звук, и от этого тоже сносит крышу. В легких — его запах, на губах — его губы. На вкус он — карамель, мед и сигары. Мо Жаню не хватает дыхания, приходится отстраниться, встретиться на мгновение с затуманенными темными глазами перед собой. Потом взгляд падает на губы, они горят красным, влажные, с размытым контуром, такие очевидно истерзанные. Этого достаточно, чтобы обхватить его лицо ладонями и поцеловать их снова: так же грубо, также безудержно, неумело посасывая язык, больно сталкиваясь зубами. Мо Жань не знает, целовался ли с кем-нибудь Чу Ваньнин до этого. Сам он целовался много раз, но никогда — вот так, порочно, отчаянно, болезненно, мокро. Он перекидывает через Чу Ваньнина ногу, прижимается своим весом, вдавливает в постель. Чу Ваньнин под ним распластан, поднимает шалый взгляд, скользит им по губам Мо Жаня, и они целуются снова, еще более безудержно и жарко. — Я могу сделать нам приятно, ты позволишь? — шепчет Мо Жань ему в шею, покрывает ее поцелуями, как мечтал множество раз до этого. — Позволишь, Ваньнин? Тот задыхается: — Как ты меня назвал? — Ваньнин. Ваньнин, Ваньнин, Ваньнин… Хочется всего и сразу. Хочется войти в податливое тело и толкаться до тех пор, пока они оба не потеряют рассудок, хочется покрыть поцелуями всю кожу груди, хочется, может быть, даже встать на колени, опустить голову к чужому паху и взять в рот возбужденную плоть. От картинок перед глазами кружит голову, а выдержки Мо Жаня хватает ровно до того момента, как он, оторвавшись от покрасневшей выгнутой шеи, вдруг замечает, что Чу Ваньнин бессознательно потирается пахом о его бедра, едва ли сам соображая, что делает. В глазах напротив он видит отражение собственной безумной страсти, и ни капли здравого смысла. Мо Жань двигает бедрами навстречу, они оба резко втягивают носом воздух. Это горячо. Этого так мало. Мо Жань посасывает дрожащий кадык — он никогда не думал, что это может возбуждать, но неровность кадыка Чу Ваньнина кажется намного привлекательнее, чем гладкость женской шеи — и опускает руку на пояс чужих льняных белых брюк, развязывает тесемки, едва не путаясь в шнуровке. Чу Ваньнин напрягается, отворачивает голову, прислоняя ладони к лицу, сгорает от стыда. Его член напряжен до упора, истекает белесыми каплями, влажный, намного темнее, чем остальная кожа. Мо Жань смотрит на него несколько секунд, глотает судорожно, он не ожидал, что желание облизать его окажется таким сильным, почти невыносимым. Он наклоняется, опаляет обнажившуюся головку горячим дыханием, Чу Ваньнин дергается, но он удерживает его за выступающие тазовые косточки, наклоняется еще ниже, лижет кончик на пробу. Вкус странный и непривычный, но Чу Ваньнин вдруг всхлипывает так сладко, что Мо Жань лижет еще, действует уверенней, активно ласкает кончиком языка. — Ты… Мо Жань, не надо… — пальцы до боли стискивают плечи, пытаются оттолкнуть прочь, но он только приоткрывает губы, вбирает головку целиком, выбивая очередной стон. Чу Ваньнин дрожит, откидывается на подушки, непроизвольно подкидывает бедра вверх. Мо Жань не решается взять глубже, ласкает только головку, собственный член до боли упирается в ширинку, он тянется рукой, расстегивает верхнюю пуговицу. В какой-то момент начинает казаться, что вкус на языке — одна сладость. Он выпускает Чу Ваньнина изо рта и улыбается, губы саднит: — Ты сладкий на вкус. Взгляд Чу Ваньнина потерянный, в уголках покрасневших глаз собралась влага. Они дышат в унисон, быстро, лихорадочно, прижимаются к друг другу тесно, бессознательно трутся бедрами, желая облегчить эту томную муку. Мо Жань поднимается выше, обнажает собственный член, налитый, влажный, возбужденный почти что до боли, прижимает его к чужому, обхватывает вместе. Дыхание Чу Ваньнина сбивается, он жмурится, дрожа от ощущения трения своей плоти о чужую. Мо Жаня сносит тоже, он целует приоткрытый рот, двигает рукой быстрее, угол непривычен, поначалу выходит неуклюже, но у него получается приноровиться, найти положение, нужное им обоим. Желание сжигает изнутри. Он смотрит на Чу Ваньнина, следит за эмоциями на его лице, это почему-то возбуждает сильнее всего, он толкается в свою руку в каком-то безумном темпе, Чу Ваньнин толкается тоже. Они изливаются почти одновременно, Чу Ваньнин — чуть раньше, громко ахнув, зажмурившись, приоткрыв рот в немом стоне, Мо Жань следом — целуя все, до чего может дотянуться, без стеснения сжимая зубы на белой коже плеч, пачкая густым семенем. Опустошенные, они неверяще смотрят друг на друга поплывшим, растерянным взглядом. Чу Ваньнин прячет глаза, хочет встать, возможно, сбежать, чтобы потом опять делать вид, что ничего не произошло, но Мо Жань не позволяет, наваливается сверху, заключает в тесные объятия, целует во влажный висок, шепчет всякие глупости. Ливень за окном утихает, слышится только перезвон редких капель и шум волн. Чуть позже он встает, вытирает обессиленного Чу Ваньнина, который упрямо порывается сделать все сам, застегивает его брюки, заправляет в них рубашку, мягко касается губами впалой щеки, улыбается и зовет, наблюдая, как расширяется чужой взгляд: — Ваньнин.

Вермонт, июль 1969

На вывеске ресторана красуется ряд аккуратных красных иероглифов. Мо Вэйюй, чистокровный китаец, не понимает ни одного, для него это не более, чем узор причудливых черточек. В многолюдном зале царит суета, свойственная азиатскому менталитету, официант в дальнем углу поглядывает на него слегка осуждающе: до этого радостно обратился к Мо Жаню по-китайски, думал, раз выглядит как китаец, значит китайцем и является. Пришлось его разочаровать, ответить на чистом английском. Мо Жань думает, что выучить язык предков не такая уж и плохая затея. Не за тем, чтобы общаться с официантами, конечно. Просто. Пока единственные два известных ему иероглифа — «вань» — сумерки, и «нин» — спокойный. Он помнит, как Чу Ваньнин, спустя сотню жалобных просьб, наконец сдался, вздохнул, беря в руки лист бумаги и показывая, как правильно выводить линии своего имени. Наморщив лоб, Мо Жань пристально изучает позиции меню. В их семье никто не увлекается азиатской кухней, и большинство названий ему незнакомы, а ингредиенты — говядина, рис, перец, спаржа — не подсказывают, насколько вкусными будет блюдо. Он пропускает момент, когда входная дверь открывается. Поднимает голову только тогда, когда все тот же официант подводит к столику Чу Ваньнина, приглашающим жестом отодвигает стул. Чу Ваньнин благодарит его на китайском, лицо официанта светлеет, на лице — улыбка, Мо Жань хмурится. — Пора учить китайский. — бормочет он. Чу Ваньнин хмыкает. Хорошо, что пришел. Мо Жань понимает, как был напряжен, только когда от взгляда на чужое лицо расслабляются плечи. Бледное, утонченное в своей красоте, с холодным, показательно безразличным выражением. На лоб спадают темные волосы, Чу Ваньнин небрежно откидывает их, закуривает сигару, периодически стряхивая тлеющие остатки в стеклянную пепельницу, бросает взгляд в меню. — Закажи ты. Я не знаю ни одного блюда. — говорит Мо Жань. Ему так хочется протянуть руку по скатерти круглого столика, сократить расстояние, стереть эту демонстративную отстраненность с красивого лица. Объятием, или, возможно, поцелуем. Это то самое выражение, с помощью которого Чу Ваньнин держит дистанцию, выстраивает между ними невидимую стену, выражение, с которым он в очередной раз уходит. Выражение, слишком хорошо знакомое Мо Жаню. — Зачем тогда выбрал это место? — Чу Ваньнин приподнимает бровь, режет стальным взглядом. — Потому что это место понравится тебе. — в ответ на прямоту тот опускает ресницы, как всегда, прячет выражение глаз. Чу Ваньнин заказывает у официанта несколько трудно произносимых блюд, Мо Жань смотрит, как его тонкий палец скользит по позициям меню. Живот щекочет от сладостного предвкушения, от того, что спустя пять месяцев он снова видит его перед собой. Сердце стучит гулко. Мо Жаню двадцать, он боится, что сделает какую-нибудь глупость. Вроде удара по лицу чересчур улыбчивого официанта. — Куда ты уехал из Коннектикута? — В Калифорнию. — О. Не думал, что ты туда вернешься. Чу Ваньнин молчит. Мо Жань надеется, что это решение не было связано с ним — хотя, конечно, было, и они оба это знают. — Теперь в Вермонте? — Временно. Потом снова в Калифорнию, может, в Виргинию. — Не боишься мне говорить об этом так прямо? Чу Ваньнин приподнимает бровь: — А что, у тебя есть точный адрес моего дома? — Я могу обойти каждый в штате. С секунду Чу Ваньнин смотрит на него, как на сумасшедшего, отводит взгляд, недовольно и смущенно бормочет: — Глупость. Мо Жань только улыбается шире. Им приносят блюда. Его глаза округляются от обилия красок на тарелках и от разнообразия запахов. — Просто говядина с лапшой. — Чу Ваньнин видит недоумение на его лице, кивает на блюдо, что стоит перед Мо Жанем. — Средней остроты. — Мне понравится? — Откуда мне знать? — но он видит, что Чу Ваньнин слегка взволнован, пристально наблюдает за его реакцией. Приходится потратить несколько минут, чтобы научится держать палочки. Чу Ваньнин терпеливо показывает правильный захват, его длинные тонкие пальцы отвлекают, но Мо Жань сосредоточено пытается повторить. Его сконцентрированное лицо заставляет уголки чужих губ вздернуться вверх, и Мо Жань на мгновение теряется в пространстве, получает в ответ грозный взгляд, улыбается почти смущенно. Пальцы наконец принимают правильное положение, он неумело цепляет кусок говядины, пробует. Лапша оказывается упругой и душистой, мясо — сочным, расцветает на языке ярким ароматом. Пряности ударяют в нос, чуть не заставляя прослезиться, но и это ощущение почему-то приятно. Он думает, что может осилить даже что-то более острое. — Вкусно. — улыбается он. Лицо Чу Ваньнина ничего не выражает, но он наконец расслабляется, принимается за собственную еду. В его тарелке нет перца, только пресный рис с тофу и кусочки свинины. — Все еще предпочитаешь китайскую еду западной? Чу Ваньнин хмыкает. Мо Жань набивает щеки, глотает, почти не пережевывая: — Начинаю тебя понимать. — Не торопись. — строго отчитывает тот. — И не разговаривай за едой. Мо Жань послушно замедляется, принимая самый смиренный вид, но разговор не прекращает. — Ты больше любишь лапшу или рис? — Рис. — Отлично! Я научусь готовить какое-нибудь традиционное блюдо из риса, и дам тебе попробовать. — Мо Жань. — Что? Ты недооцениваешь мои навыки кулинари… — Мо Жань. — Ну ладно, если хочешь, готовить можешь ты, а я буду дегустатором. — Мо Жань! Чу Ваньнин отбрасывает палочки в сторону, смотрит яростно, таким, раздраженным, выглядит еще восхитительнее: — Ты позвал меня сюда обсудить еду? — Нет. — тут же вскидывает голову тот. — Не еду. Ты знаешь, что. Чу Ваньнин вздыхает, снова это его выражение «не-пересекай-границ», хотя все границы были поломаны к черту еще год назад. — Ничего не изменилось. Мой ответ — нет. Мо Жань мрачнеет: — Неужели ты не понимаешь, что… — Нет, это ты не понимаешь. — неожиданно резко перебивает Чу Ваньнин. Смотрит прямо, пробирает до мурашек. — Я говорил тебе это десятки раз и скажу еще. Ты не понимаешь, какие последствия могут идти за… — он неопределенно взмахивает рукой. — За всем тем, что было. — Наши отношения. Ты хотел сказать «наши отношения». Называй вещи своими именами. Чу Ваньнин вздрагивает, оглядывается, в глазах — тревога, но люди вокруг не обращают на них внимания. — Мо Жань. — голос спокоен и холоден, однако пробивается в нем еще что-то, какие-то посторонние нотки печали и словно бы отчаяния. Чу Ваньнин на мгновение прикрывает глаза, прежде чем продолжить. — Я видел тебя с твоей невестой… — Она мне еще не невеста. — …И видел, как твои дядя и тетя хотят этого брака, какие надежды они на тебя возлагают. Эта девушка кажется… хорошим вариантом для тебя. Если ты упустишь ее, будешь жалеть всю оставшуюся жизнь. Тебя будет грызть мысли «а что, если», будет мучить совесть перед дядей и тетей. Ты всегда говорил, как благодарен им за то, что они тебя вырастили и приютили. Расторгнуть брак, связаться с таким, как я — вот как ты хочешь их отблагодарить? — Мо Жань хмурится, сжимает палочки в пальцах. Голос Чу Ваньнина звенит, он останавливается, переводя дух, продолжает спокойнее. — Мы оба мужчины. Наша связь может длиться год, два, но что на счет всей жизни? Рано или поздно ты захочешь детей, и один взгляд на меня будет напоминать тебе об упущенной возможности. Мы из разных социальных классов. Ты вырос среди аристократии, привык ни в чем себе не отказывать, яхты, гольф, вечеринки — это все твоя жизнь. Я мигрант, ученый, у меня нет ни семьи, ни хорошей квартиры, я всегда здесь буду чужим. Не говоря уже о возрасте. В двадцать ты хочешь одного, но юность непостоянна и взбалмошна, кто знает, чего ты будешь желать через десять лет? Мо Жань смотрит исподлобья, едва не дрожит от злости: — Чу Ваньнин, замолчи, если не хочешь, чтобы я принялся доказывать тебе, чего желаю, прямо на этом самом столе. Тот выдыхает раздраженно, разглаживает скатерть, чтобы чем-то занять руки, поджимает губы: — Для тебя это все шутки. — он бледный, паника на дне покрасневших глаз заставляет Мо Жаня всерьез забеспокоится, ему не хочется видеть Чу Ваньнина таким, не хочется расстраивать его еще сильнее. — Не мучай меня и себя. Перестань все это. Чу Ваньнин оставляет на столе бумажные купюры в уплату за обед и собирается уйти, но Мо Жань ловит за край пиджака, заставляя остановиться, перевести на себя взгляд. В нем только безграничная усталость. — Ваньнин. — он понижает голос, говорит так, чтобы слышали только они. На сердце так больно и так нежно, но он совсем не знает, что сказать, он никогда не был в таких ситуациях, никогда не пытался так отчаянно кого-то удержать. — Я не остановлюсь и не перестану. Мне не важно, что будет через десять или двадцать лет. Я знаю, чего хочу сейчас. Жизнь — это вообще одно сплошное «сейчас». — он засовывает руку в карман, достает оттуда блестящую вещицу, вкладывает в ладонь Чу Ваньнина. Тот смотрит на нее, молчит долгие мгновения. — Ты сохранил ее? — голос тихий и какой-то разом сломленный. — Сохранил. — в тоне Мо Жаня вызов. — Ты помнишь, как отдал ее мне? Чу Ваньнин не отвечает. Все смотрит и смотрит на руку, в ней простая ракушка, на самом деле, ничего из ряда вон, только край сколот, и поверхность, пожалуй, чуть блестящее, чем встречается обычно. — Я в Вермонте еще два месяца. — осторожно произносит Мо Жань, вглядываясь в чужое лицо, ища там отражение эмоций. — Ты знаешь почтовый адрес. Чу Ваньнин отворачивается, сжимает кулак сильнее, до белых костяшек, уходит, не прощаясь. Всегда уходит. Сбегает так, что захочешь — не найдешь.

Калифорния, июнь 1968

Последние три дня круиза проходят для Мо Жаня в бессознательной эйфории. Они встречаются по утрам, целуют друг друга, пока на восточной палубе никого нет, смываются с обеда, прокрадываются в комнату, словно подростки, впервые познавшие прелесть любовных отношений, целуются снова, обнаженные или в одежде, касаются разгоряченных тел. Не тот полноценный секс, что был у Мо Жаня раньше, но не менее будоражащие тело действия. Это подобно самому сладкому из снов. Всего, что бы они не делали, казалось недостаточно: хотелось слиться воедино, подчинить себе полностью, привязать так, чтобы больше никогда не отпускать. Мо Жань, наверное, начинает сходить с ума. Совсем по чуть-чуть и только в том, что касается Чу Ваньнина. Этому влечению, этой тайной страсти и горячему желанию противиться невозможно. Чу Ваньнин краснеет ушами, бормочет что-то о том, что Мо Жань перебарщивает и что так нельзя, но стоит его поцеловать, стоит невесомо коснуться шеи, как он прикрывает глаза, обмякает разом, становясь податливым и расслабленным, принимает его ласки с тихими стонами. Это сносит крышу сильнее всего. Сам Чу Ваньнин такой, что устоять нельзя. Он умный и внимательный, с излишне старомодными и консервативными манерами, такой недоступный и строгий на вид. Но Мо Жань замечает, как загораются его глаза при виде сладкого, как обычно бледные уши краснеют на любой комплимент, как он долго пытается подобрать слова, чтобы сказать что-то мягкое, как неловко гладит по голове, стремясь утешить. Как он смущается от каждого поцелуя, но вскидывает голову, безмолвно прося еще. Чу Ваньнина хочется оплести руками и ногами, прижать к себе, греть и ласкать до исступления. Словом, хочется такого, о чем Мо Жань и помыслить не мог. Это все похоже на безумие. Чу Ваньнин заставил Мо Жаня впасть в зависимость от себя как-то до смешного быстро. Мо Жань видит, что в комнате больше никого нет, заглушает магнитофон, где Элвис Пресли поет о том, что ничего не может поделать со своей любовью. Мо Жань думает, что Элвис Пресли не так уж и не прав. — Что ты делаешь? — Чу Ваньнин вздрагивает, когда Мо Жань подходит к нему сзади и обвивает руки вокруг талии. Утыкается носом в шею, дышит шумно, ластится, как щенок, выпрашивающий внимание. Правой рукой скользит по животу, ниже и ниже. Чу Ваньнин перехватывает руку, прикрикивает строго: — Мо Жань, имей совесть! — потом. — Не здесь. Мо Жань тихо смеется, целует раковину розового уха. — Не здесь, значит где-то в другом месте? Чу Ваньнин поджимает губы, недовольно супится, показывая, что не произнесет больше ни слова. Мо Жань находит это очаровательным. Разворачивает их лицом к друг другу, обнимает нежно, улыбается, когда спустя время чувствует в своих волосах вес чужой ладони, перебирающей выгоревшие на солнце пряди. В предпоследний день, когда лайнер уже почти добирается обратно до Сан-Франциско, за обедом тетя опять подсаживается к Чу Ваньнину, болтает ни о чем, расспрашивает о его исследованиях, пусть и едва ли отличает Ньютона от Ома. Мо Жань пьет шампанское, бросает на Чу Ваньнина редкие взгляды, жадно вслушивается в его спокойный, негромкий голос. Еще час назад он слышал, как этот голос срывался на молящие всхлипывающие нотки, когда Мо Жань старательно облизывал красную от возбуждения головку его члена. — Ох, mon chéri. — тетя Ван вдруг поворачивается, вырывая Мо Жаня из плена запретных мыслей, кладет руку ему на локоть. — В прошлом месяце твой дядя познакомился с таким замечательным человеком! Господин Сун, у него бизнес в Нью-Йорке, они с Чжэнъюном уже договорились обсудить перспективы возможных совместных проектов. У господина Суна есть единственная дочь, наследница всего состояния, такая belle, видит Бог! Сун Цютун, если мне не изменяет память. Очаровательная девушка. Вы обязаны познакомиться. Мо Жань бросает мимолетный взгляд на Чу Ваньнина, тот смотрит в сторону с безразличным выражением. — Тетя. — хнычет он и неловко взлохмачивает волосы на затылке. — Я в университете. Мне не до знакомств с девушками. — Ничего не знаю. — деловито обрывает она. — Учеба отнимает много времени, безусловно, но не настолько. Уверен, ты увидишь ее и тут же передумаешь. Она необычайная красавица! Профессионально играет в теннис, в совершенстве владеет французским и итальянским, собирается поступать в Гарвард. Помни. — она прищуривается, делает глоток приторного вина. — Я вышла за твоего дядю, когда мне тоже было девятнадцать. Мо Жань закатывает глаза, чувствует себя не в своей тарелке, тетя довольно улыбается, все повторяет свое «белль, белль». Чу Ваньнин не смотрит, казалось, он чрезвычайно увлечен изучением содержимого своего бокала. В тот же день, после ужина, Мо Жань ловит его у дверей одной из палуб, нападет с бесстыжими поцелуями. Чу Ваньнин уворачивается, отстраняет от себя, закуривает, смотря на воду и далекие огни Сан-Франциско. Мо Жань встает рядом, облокачиваясь поясницей о перилла, изучает холодное, лишенное эмоций лицо. — Не слушай эту ерунду. — наконец говорит он, потому что Чу Ваньнин ведет себя так с самого обеда, с тех тетиных слов. — Я не собираюсь жениться. — Твоя тетя права. — говорит он просто, так, словно это действительно неоспоримый факт, и Мо Жань внезапно взвивается. — Нет, не права! Не нужна мне никакая «белль». Он и сам понимает, как по-детски звучит. Мгновенно сдувается, заискивающе смотрит в бесстрастное лицо в нескольких сантиметрах от собственного, тычется Чу Ваньнину в щеку, ласково обнимает за талию, видит, что тот не отталкивает, прижимается ближе. Вдруг замечает, что тот сжимает что-то в кулаке, заставляет раскрыть ладонь, в ней — ракушка, самая обыкновенная, разве что край чуть сколот. — Где ты ее взял? — тихо спрашивает он, щекочет центр чужой ладони, ведет носом за ухом, там, где прячется маленькая родинка. — Нашел на берегу. Во время остановки в Монтерее. — Почему у нее сколот бок? Чу Ваньнин пожимает плечами. Мо Жань берет ракушку, крутит в руках, изучает так пристально, словно держит восьмое чудо света, словно она — таинственное бесценное сокровище, а не ничего не стоящая безделушка. Он вдруг думает, что Чу Ваньнин и сам как эта ракушка, прячется в самую глубь за твердой оболочкой, скрывает настоящие чувства. Чу Ваньнин фыркает: — Хочешь — возьми себе. — Правда? — на лице Мо Жаня расцветает широкая улыбка. — Это первый подарок, который мне делает Ваньнин, разве я могу отказаться? Тот только закатывает глаза, бормочет что-то себе под нос. Мо Жань смеется ему в шею, добавляет: — Я сохраню эту ракушку, потому что ее дал мне ты. Потому что мне нравишься только ты. — он впервые говорит это слово. Нравишься. Оно кажется естественным, соскальзывает с языка само собой, оседает в воздухе ласковым эхом. Чу Ваньнин вздрагивает, прячет взгляд, когда спустя время поднимает обратно, у Мо Жаня появляется странная догадка, от которой в расстройстве тянет на сердце. Не верит. Чу Ваньнин смотрит так, словно все это — и ракушка, и поцелуи, даже дурацкое «нравишься» — не более, чем детские глупости. Мо Жань поджимает губы, понимает, что не убедит никакими словами. Говорит только: — Мы должны увидеться после того, как вернемся в порт. Где ты остановился в Сан-Франциско? Дашь мне адрес, хорошо? Чу Ваньнин не отвечает, смотрит только, и по глазам не понять, о чем он думает. Потом вдруг приподнимает подбородок, тянется к губам, впервые сам целует — Мо Жань встречает его на полпути, целует в ответ. На языке — сладость вперемешку с сигаретным дымом. Неделю спустя у него наконец появляется возможность выбраться в город. После окончания круиза к ним с тетей приезжает Сюэ Мэн и несколько дней Мо Жань проводит в компании младшего брата, выслушивая о том, как тот предвкушает университетскую жизнь Гарварда. Тетя водит их по ресторанам, все рассказывает и рассказывает свои восторженные впечатления о поездке, по надутым щекам Сюэ Мэна становится понятно, что тот уже жалеет, что отказался ехать с ними. Мысли самого Мо Жаня далеки от учебы — постоянные воспоминания о бледных губах и проницательных глазах кружат голову, карман брюк прожигает листок бумаги с написанным адресом. Сердце стучит быстрее, стоит только подумать, что он увидит Чу Ваньнина вновь. Он может отвести его в свои любимые рестораны, подарить ему дорогие часы, которые бы отлично смотрелись на его тонком запястье, пойти с ним на пляж или на концерт Элвиса Пресли, если Чу Ваньнин захочет. В фантазиях Мо Жаня он хочет, но даже если и нет — ничего страшного, они найдут, чем заняться. Когда у него наконец появляется шанс сбежать от надзора тети и болтливой компании Сюэ Мэна, Мо Жань тут же им пользуется. Идет по городу в направлении нужной улицы, постоянно сверяется с указателями. В груди щекочет предвкушением и восторгом, губы покалывает от фантомных воспоминаний о поцелуях, о соленых волнах, об аромате душистых яблок, в груди печет от скорой возможности ощутить эти поцелуи вновь. Мо Жань пытается сдержать улыбку, но она рвется наружу, обнажает ямочки на щеках. Остановившись у нужной двери, он глубоко выдыхает, заставляет себя успокоиться, унять лихорадочное сердцебиение. Руки почему-то дрожат. Такая глупость! Они виделись всего неделю назад. Разве могло что-то измениться за одну жалкую неделю? Набравшись смелости, он звонит в дверь. Это самый обычный, не слишком дорогой дом — в таких Мо Жань бывал лишь раз-два в жизни и в любое остальное время принял бы подобное здание за оплот бедности и антисанитарии, но, раз тут живет Чу Ваньнин, в глазах Мо Жаня это место само собой становится более приятным. Долгие мгновения ничего не происходит, он успевает сверить цифру на фасаде с той, что была написана на бумаге. Мо Жань собирается позвонить снова, когда входная дверь вдруг отворяется. На пороге не Чу Ваньнин, а незнакомая, очень недовольная женщина в халате и с сигарой в руке. — Ты кто такой? — спрашивает она так резко, что Мо Жань на мгновение теряется. — Я… Это двадцатый дом? Женщина кривится: — Да. Тебе что надо? — Здесь живет Чу Ваньнин? Она поправляет сползающий халат, смотрит с пренебрежением: — Здесь узкоглазых отродясь не было, мальчик. Ищи своих родичей в других местах. Договорив, она захлопывает перед его лицом дверь. Мо Жань стоит, пялится перед собой долгие секунды, прежде чем до него начинает доходить. Эмоции накатывает волной. Он яростно комкает бумагу с адресом, лицо — бледное от гнева, зубы сцеплены почти до боли. От недавней радости не остается ни следа. Какой же он идиот! Очевидно, Чу Ваньнина никогда не было в этом доме. Ведь это и не его дом вовсе. Адрес — случайный набор цифр, не более чем обманка для отвода глаз. Чу Ваньнин действительно… он действительно от него сбежал!

Вермонт, июль 1969

Поместье Сун пролегает почти от самого горизонта до небольшого озерца перед старыми, увитыми сухим плющом воротами. Красный Крайслер Мо Жань паркует прямо перед домом, отмахивается от предложения дворецкого поставить автомобиль в гараж, он все равно не собирается задерживаться надолго. Резиденция чем-то напоминает их родовое поместье, только, может, она чуть больше, а сад за домом не такой красивый, как тот, которым руководит тетушка Ван. Солнце беспощадно, как и всегда в восточных штатах в середине лета, Мо Жань нацепляет очки, засовывает руки в карманы джинс. Лакированные туфли стучат по гравийной дорожке. Его провожают за дом, мимо сада, дальше, к полю для тенниса, огороженного сеткой по бокам. Сун Цютун, в короткой теннисной юбке и белой майке, с высоким хвостом на затылке и козырьком на лбу, ловко отбивает летящий в нее мяч в сторону оппонента. Ее движения проворны, остаются изящными даже несмотря на жару и усталость, а сама она, без сомнений, являет собой очаровывающее взор зрелище. — Мисс Сун скоро освободится. — говорит слуга и провожает его до столика в тени, где уже стоит стакан с кока-колой со льдом. — Можете подождать ее здесь. Мо Жань кивает, неспешно потягивает напиток в ожидании. Слишком сладко. Почти сводит зубы. Чу Ваньнину бы понравилось. Она освобождается через десять минут, подходит, сияя своей яркой, безупречной улыбкой, ряд белых, ровных зубов и пухлые розовые губы. Локоны волос спадают на плечи, пряди вьются у висков — у любого мужчины от такого зрелища сердце забилось бы чаще. У Мо Жаня не бьется. — Привет, Жань-Жань. — он кивает на приветствие, улыбается натянуто. — Прогуляемся по саду? Она ведет его по аккуратным узким дорожкам, мимо постриженных кустов, деревьев и садовых беседок, попутно рассказывает что-то, болтает о всякой ерунде, как ей нравится теннис, как она восхищается госпожой Ван, как любит заниматься бизнесом. Мо Жань кивает рассеянно, отвечает периодически, чаще невпопад, мажет взглядом по красивым сиреневым бутонам цветов у ног. Собирается с мыслями, не знает, как начать нужный разговор. — Словом, это была исключительно интересная пьеса. Думаю, я радостью послушаю ее еще. — Мм. — Хотя, боюсь, ни мои знания в бизнесе, ни в драматургии не сделают меня в твоих глазах привлекательной. — Мм. Мо Жань даже не сразу понимает, что она сказала, а когда до него доходит, он останавливается, как вкопанный, и недоверчиво поворачивается к ней. Сун Цютун смотрит абсолютно спокойно, на лице нет ни обиды, ни печали. В прищуренных глазах читается ирония. — Что? Разве ты приехал сюда не за тем, чтобы тактично меня отвергнуть? Мо Жань хмыкает. Она снова тянет его вперед, и они продолжают путь по садовой дорожке. — Как ты поняла? Сун Цютун неопределенно взмахивает рукой: — Может, тебе в это и не верится, но у меня было много поклонников. И ненавистников тоже. Я знаю, когда на меня смотрят с обожанием, а когда — с искренним желанием оказаться подальше. Мо Жаня затапливает чувством вины: — Извини. Ты привлекательная. Классно играешь в теннис. Просто… — Просто не в твоем вкусе, да. — она фыркает, отбрасывает с лица непослушную прядь волос. — Не думай, что я буду страдать из-за нашего трагичного разрыва. Я готовилась к браку по расчету с самого детства. Что же, сейчас у меня появился шанс найти кого-то другого и совместить расчет еще и с любовью. Она бросает на него лукавый насмешливый взгляд, и Мо Жань расплывается в улыбке, он не помнит, когда чувствовал такое облечение, от этого кружится голова и радостно щекочет желудок. — Спасибо. — говорит он искренне, но Сун Цютун только отмахивается. — Передай мои извинения своему отцу. Он покидает резиденцию Сун, руки на руле Крайслера, за окном автомобиля — полотна нескончаемых степей, по радио крутят новый альбом The Beatles, внутри восторженно и легко, а еще слегка тревожно. За дядю, за бизнес, за сделку с мистером Суном. Он знает, что разочарует их своим решением, конечно, разочарует, но он также уверен, что будет принят и любим. Таким уж было семейство Сюэ, за это он их и любил так, что не передать. Когда вечером они втроем собираются за ужином, его потряхивает от волнения. — Дорогой, все в порядке? Ты неважно выглядишь. — тетя озабоченно прикладывает ладонь к его лбу. Мо Жань надеется, что улыбка не выходит слишком искусственной. — Все хорошо. Мне просто надо вам кое-что сказать. — Давай только без всех этих «кое-что сказать». — посмеивается дядя над его видом смертника. Он с энтузиазмом уплетает запеченную утку и баклажаны. Прикипел недавно к кофе, хотя раньше всегда отфыркивался, когда Мо Жань заказывал в ресторане эспрессо. — Я этого официоза уже достаточно за день наслушался, видит Бог, еще раз свяжусь с этими придурками Ленни, можете лично отлупить меня кочергой! — Да уж. — цокает языком тетя Ван. — Не скажу, что они производят впечатление интеллектуалов. — Не тянут даже на невежд. — бурчит тот, подцепляя баклажан. — Так что там у тебя, Мо Жань? Мгновение он решается. Выпаливает на одном дыхании: — Я не хочу жениться на Цютун. — вилка с грохотом валится из дядиных рук, тетя шокировано охает. — Она не держит обиды, мы с ней уже все обсудили. Дядя, мне очень жаль. Я знаю про ваш с мистером Суном совместный проект и надежды, что вы возлагали на этот брак, но я не могу идти против себя и делать то, что мне претит. Надеюсь, вы меня простите. — договорив, он опускает взгляд в нетронутую тарелку, слишком пристыженный, чтобы поднять голову. Тишина длится, кажется, вечность, пока тетя не выдыхает пораженно: — Mon amour… — Мо Жань готовится к попыткам разубеждения или ругани, но та только растерянно спрашивает. — Что случилось? Разве вы с ней не ладили? Дядя хмурится, смотрит пристально, но в его взгляде нет осуждения или гнева. — Ты говорил, что она тебе очень нравится. — недоуменно напоминает он. — Разве нет? — Говорил. — Мо Жань помнит эту ложь и помнит обстоятельства, в которых ее сказал. — Но это было давно. Все изменилось. — он делает глубокий вдох. — И я уже влюблен в другого человека. Он впервые признается в этом вслух. Его чувства по отношению к Чу Ваньнину — череда запутанных эмоций, смесь нежности, страсти и трепета, это сочетание ново, пугает своей неопределенностью, ошеломляет тем, насколько велика эта зависимость. Поначалу Мо Жань был сбит с толку чувствами к мужчине, потом, когда Чу Ваньнин отвергал его раз за разом, идя наперекор их взаимным эмоциям и желаниям — обижен, растерян и зол, но красной нитью во всем его отношении к Чу Ваньнину шла эта безграничная привязанность. Он хотел видеть Чу Ваньнина каждый день, хотел касаться его, хотел обнимать его, хотел заниматься с ним любовью, хотел радовать его и заставлять улыбаться, а еще кормить сладостями и даже слушать его сложные рассуждения о физике. Мо Жань такой. Он либо не любит вовсе, либо одержим до помрачения рассудка. — Влюблен? — восклицает тетя. — Ô Seigneur! Ты слышал это, Чжэнъюн? Ее глаза горят воодушевлением. Она выглядит так, словно готова вот-вот разрыдаться. — Я так ждала, когда кто-то из наших мальчиков наконец скажет, что влюбился! — кажется, ему не показалось. Тетя вытирает краешек глаза носовым платком, Мо Жань едва не ляпает, что она, видимо, оптимистка, раз ожидала, что Сюэ Мэн полюбит кого-то, кроме себя. — Кто она? — взгляд дяди полон энтузиазма и желания посплетничать. Баклажаны и кофе оказываются забыты окончательно. — Я вас потом познакомлю. — Мо Жань не решается рассказать всей правды. Уклоняется от ответа. Впивается ногтями в ладонь. Он не может быть уверен, какой будет их реакция на то, что влюблен он не в женщину — в конце концов они поймут, он знает, но столько потрясений за один день — чересчур. — Вы… вы разочарованы? Они фыркают, и в этот самый момент Мо Жань понимает, что нет, не разочарованы, нет, не злятся, и это осознание глушит такой волной облегчения, что его начинает потряхивать. — Я была бы разочарована, если бы ты женился на этой милой belle и при этом продолжил пудрить бедняжке мозги. — говорит тетя Ван, смотрит со смешинками в глазах, Мо Жань неуверенно улыбается. Дядя добавляет: — Я, может, и разозлился бы, если бы ты сказал, что бросаешь мисс Сун ради разгульной холостяцкой жизни. Но раз уж «влюблен», о, благослови нас Господь… Мо Жань не выдерживает, прыскает, тетя заливается смехом, ей громким хохотом вторит дядя, и от этого так хорошо и спокойно, что он не знает, как выразить им всю глубину своей благодарности и любви. Они возвращаются к поеданию ужина, к утке и баклажанам, к сладким пирожным и вишневому пирогу, и Мо Жань уверен: придет время, когда с ним рядом на одном из семейных застолий будет сидеть и Чу Ваньнин, тоже полностью принятый и любимый.

Коннектикут, ноябрь 1968

Когда Мо Жань видит знакомую высокую фигуру в лобби отеля «Rosewood Beach» в Хартфоде, он думает, что все. Финиш. Прощай голова. Видимо, после снов настала очередь галлюцинаций. Но потом фигура поворачивается к администратору за стойкой, протягивает документы, тот в ответ кивает и вполне очевидно видит собеседника. А особенность галлюцинаций, вообще-то, в том, что мучают они только одного, так что примерно этот момент сердце Мо Жаня выбирает для того, чтобы пуститься в бешеный галоп. Чу Ваньнин за месяцы разлуки ничуть не изменился. Прямой, как натянутая тетива, худощавый и высокий, с неизменным равнодушным выражением отстраненности от остального мира. В простом классическом костюме, с портфелем в руке. Красивый настолько, что захватывает дух. Абсолютно такой же, как и летом, только кожа чуть более бледная, а одежда не настолько легкая, как та, что он предпочитал носить во время круиза, никаких больше голых ног, и не мечтай, Мо Вэйюй. Мо Жань пялится. Пялится абсолютно бесстыже. В голове — шум барабанов, глаза горят недоверием и каким-то извращенном восторгом, кажется, он вот-вот грохнется в обморок прямо на глазах у консьержа. А потом Чу Ваньнин делает шаг в сторону лифта, и Мо Жань не может сдержать порыва, подходит почти вплотную, слишком близко, вторгаясь в личное пространство, заставляя поднять нахмуренный взгляд. — Вы... — Чу Ваньнин запинается, глаза чуть расширяются, стоит ему увидеть, кто стоит перед ним. — Мо Жань? — голос тихий, едва слышный, такой растерянный, словно он и правда не может поверить в то, что видит перед собой. Внутри Мо Жаня горит огонь возбуждения и предвкушения, он уверен, что взгляд выдает его с головой, но все равно старается скривить губы как можно в более снисходительной усмешке, сказать будто бы с искренним изумлением: — Господин Чу! Какая неожиданная встреча. — он воочию наблюдает, как чужой взгляд стекленеет, как Чу Ваньнин закрывается, возводит вокруг себя невидимые стены, как пытается сохранить равнодушный вид. Бледные дрожащие пальцы впиваются в портфель, Мо Жань думает, что это, должно быть, больно. Его слова сочатся нескрываемым ядом. — Как жаль, что нам так и не удалось толком попрощаться прошлым летом. Как вы поживали все это время? Надеюсь, что все благополучно. Вы так неожиданно исчезли, что я не знал, что и думать. Их провожают до лифта, позолоченная дверца закрывается, вместе с ними в кабине хостес, старик догадливо встает спереди, делает вид, что не слышит их разговора. Чу Ваньнин смотрит прямо перед собой. — Сносно. — даже не утруждает себя ответным обменом любезностей. — Вы, видимо, случайно дали мне не тот адрес. Может, перепутали букву или цифру, ну, знаете, как это бывает. В конце концов, вы в Штатах недавно, за пять лет еще не освоились окончательно. — продолжает Мо Жань с напускной беззаботностью. — Оказалось, что тот дом принадлежал не вам. О вас там даже не слышали. Представьте мою досаду, когда я это понял. — Чу Ваньнин ожидаемо молчит. — Вы в Коннектикуте из-за работы? — Да. Направили читать курс в Хартфордском университете. — Какое совпадение. У меня в Йеле каникулы, и я решил съездить в Хартфорд. Кто бы мог подумать, что судьба столкнет нас в одном отеле спустя столько времени. Чу Ваньнин поджимает губы. Мо Жань жадно всматривается в его черты, будто спустя несколько месяцев засухи ему наконец удается наткнуться на живительный оазис. Внутри горячо, азартно и чуть-чуть больно. Он помнит, как зол был тогда, полгода назад, в день, когда понял, что адрес, данный Чу Ваньнином — фальшивка. В расстроенных чувствах он в тот же вечер позвонил дяде и согласился на встречу с Сун Цютун — просто потому, что хотел дать выход своей обиде. Пожалел почти сразу, но энтузиазм в глазах тети, ее планы на будущее уже не позволяли идти на попятную, и Мо Жань зачем-то поддерживал эти ее ложные надежды, соглашался на новые встречи. Вел себя как последний идиот. Ведет до сих пор. — Мне кажется, нам есть, что обсудить. — в горле пересыхает, он сглатывает, говорит как можно небрежнее. — Будет уместно, если вы пригласите меня к себе. Сейчас как раз время вечернего чая. — Не думаю, что это целесообразно. — холодно отвечает Чу Ваньнин. Они подходят к его апартаментам — это самый дешевый номер в отеле — хостес открывает дверь, протягивает Чу Ваньнину ключи, откланивается, спеша удалится. Прежде, чем Чу Ваньнин успевает сказать что-то еще, Мо Жань заталкивает его внутрь и прижимает к хлопнувшей двери, целует так, как мечтал все эти месяцы, мучаясь от бессонницы одинокими ночами — грубо и жестко, заставляя откинуться в своих руках, раскрыть упрямый рот навстречу. Поначалу Чу Ваньнин пытается оттолкнуть, но ладони, что он кладет на грудь Мо Жаня, в конце концов только сжимаются в кулаки и притягивают к себе сильнее. Его поцелуи неумелые, излишне торопливые, но кажутся самыми сладостными на свете. — Ваньнин… Золотце… — Мо Жань тихо бормочет ему в ухо, радость, возбуждение и обида заставляют терять голову, он целует беспорядочно все, до чего может дотянуться, скулы, красные мочки ушей, дрожащие ресницы, влажный, открытый рот. Чу Ваньнин всхлипывает, зарывается пальцами в взлохмаченные волосы Мо Жаня, тянет на себя. — Почему ты ушел? Я искал тебя, искал по всему чертовому Сан-Франциско… Он припадает к его губам снова, ловит каждый стон, обжигает собственным горячим дыханием. Ведет носом под челюстью, жадно вдыхает запах душистых яблок, от него сносит крышу точно также, как раньше. Их взаимная страсть и томление от долгой разлуки лишает любой здравой мысли, оставляя только отчаянную потребность как можно скорее выплеснуть накопленное за многие месяцы мучительное желание. Не переставая лихорадочно целовать Чу Ваньнина, Мо Жань приспускает их брюки, едва ли осознавая собственные действия, прижимает к друг другу их члены, дрочит быстро, грубо, без предварительных ласк, Чу Ваньнин глотает ртом воздух, сдерживает рвущиеся наружу стоны, убивает влажным, затуманенным взглядом. Они изливаются до стыдного быстро, почти одновременно, больше кусают, чем целуют друг друга в момент наивысшего наслаждения. Следы их ласк пачкают одежду, распаленные тела дрожат от удовольствия. Мо Жань целует неторопливо, почти лениво вылизывая чужой рот, Чу Ваньнин все никак не может перестать дрожать. — Эти месяцы… Тебя кто-нибудь касался вот так? — вдруг спрашивает Мо Жань. Ответ хочется знать до зуда под кожей, до дрожи в животе. — И раньше, до меня, в первые года в Америке и до этого, в Китае. С тобой уже был кто-то? Чу Ваньнин выбирается из-под его хватки, отступает к креслу слегка дезориентированной, разбалансированной походкой, взгляд все еще лишен обычного фокуса. Он выглядит пристыженным, как если бы действительно стеснялся правды. — Кому кроме тебя придет это в голову. — бормочет он себе под нос, опускается в кресло, закуривает. Его руки дрожат. Какую-то долгую минуту Мо Жань ощущает себя оглушенным, а когда до него находит сказанное, он вдыхает как-то резко, в два шага оказывается перед сидящим Чу Ваньнином только за тем, чтобы впиться в него еще более безудержным поцелуем. — Даже не с женщинами? — пораженно выдыхает он, заставляя себя оторваться от горячих губ. Уши Чу Ваньнина красные от смущения, он прячет взгляд под длинными ресницами. Его молчание говорит Мо Жаню больше любых слов. Осознание того, что он первый видит Чу Ваньнина таким, распаленным, потерявшим голову от страсти, бьет одновременно и в голову, и в пах. — Почему ты опять?.. — Чу Ваньнин теряет дар речи. А затем последующие часы превращаются для Мо Жаня в мешанину навек отпечатавшихся на сетчатке глаз изображений. Обнаженный Чу Ваньнин в его руках, собственные губы на его члене, тесные объятия на диване, вид Чу Ваньнина, уплетающего сладкие тарталетки и эклеры. Образы греют, все, до единого. От каких-то становится горячо внизу живота, от других нежно колотится сердце. В какой-то момент Мо Жань отлучается, чтобы спустя время вернуться в номер с купленной в ближайшей аптеке смазкой — новинка в Штатах, уже начавшая распространяться и по Европе. — Ты знаешь, сколько раз я представлял, как делаю это с тобой? — шумно шепчет он в чужое ухо. — Я разузнал все о сексе между мужчинами в тот же день, когда вернулся с лайнера. Чу Ваньнин мучительно краснеет. Не отталкивает. Дает стянуть с себя белый махровый халат, прячет лицо в подушке, позволяет Мо Жаню исследовать свое тело, проводить с ним все эти постыдные манипуляции. Когда Мо Жань чувствует, что тот готов, и наконец толкается в растянутое и податливое тело под собой, оба несдержанно стонут, дышат друг другу в рот, жмурят глаза. Чу Ваньнин распластан на белых простынях, влажные от пота волосы облепляют лицо, в покрасневших глазах — влага, пальцы до боли впиваются в напряженные плечи. Мо Жань сходит с ума от жара. Так тесно. Так горячо. Совсем не так, как с женщинами — Чу Ваньнин затягивает его целиком, так узко и глубоко, что Мо Жаню кажется, он не продержится и пяти минут. Такого желания, такого возбуждения и удовольствия он не испытывал ни разу. Чу Ваньнин всхлипывает, когда он вдруг толкается под другим углом, и этот звук рушит что-то в Мо Жане, сбивает к черту все предохранители и всякую сдержанность. Движения бедрами становятся быстрыми, лихорадочными, толчки глубокими и короткими, шлепки кожи о кожу непристойно режут слух, смешиваясь с их быстрым жарким дыханием и рвущимися наружу стонами. Мо Жань кусает белую кожу чужой груди, и без того истерзанные соски, выгнутую шею, острые ключицы, двигается быстрее в погоне за маячащим впереди удовольствием, это приятнее всего, что он делал в своей жизни. Чу Ваньнин несдержанно ахает, цепляется за него скользкими пальцами, выдыхает его имя. Мо Жань обхватывает его влажный член, потирает в такт своим толчкам, пока Чу Ваньнин вдруг не замирает, не сжимается вокруг него сильнее, обильно выплескиваясь на свой живот. Его лицо, искаженное мукой удовольствия, становится тем, что подталкивает Мо Жаня к краю, он толкается в самую глубь, отпускает себя. Тяжело валится сверху, целует все, до чего может дотянуться, пока Чу Ваньнин пытается отдышаться, унять собственную дрожь. Так сладко и так хорошо. Мо Жань улыбается ему в основание шеи, шепчет: — Ты такой красивый. — на что получает рваный вдох и едва ощутимый поцелуй в висок. Они лежат так долго, прижимаются обнаженной кожей, обнимают и гладят друг друга, смотрят в глаза, пусть Чу Ваньнин и пытается каждый раз в смущении отвести взгляд. Потом они ссорятся, конечно. Ссора была только вопросом времени. Начинается с того, что Мо Жань, удерживая Чу Ваньнина у себя в руках, пока тот читает книгу, говорит: — Оставайся со мной. — тот напрягается, пальцы застывают над страницей. — Не уезжай больше. — Ты ведь понимаешь, что это невозможно. — говорит он, и Мо Жань вскидывает голову. — Почему это? — Мо Жань. — Ты опять хочешь уехать, не сказав ни слова? Чу Ваньнин встает, пересаживается в кресло, трет переносицу. — Я не… я не думал, что мы встретимся с тобой снова. Ты должен был просто забыть. Мо Жань сцепляет зубы: — Забыть что? Тот вздыхает почти устало, все еще изнуренный и вымотанный этими безумными действиями, которыми они занимались весь день. Мо Жань напрягается: — Я тебе не нравлюсь? — Я… — Чу Ваньнин не находит слов. — Мои чувства — последнее, что имеет значение. Мо Жань, не рушь свою жизнь. — Я не рушу ничью жизнь. — отрезает он. — Я хочу быть с тобой. И я знаю, что ты тоже этого хочешь. Разве не так? Чу Ваньнин молчит, Мо Жаню кажется, в его обычном хладнокровном взгляде видны следы сожаления и печали, хотя, может, это просто иллюзия влажных после долгого секса глаз. В следующую секунду иллюзия вдруг пропадает, Чу Ваньнин моргает, собираясь с мыслями, и после в его глазах — только упрямство и решительность. — Я мужчина. — говорит он резко. — Старше на десять лет. Из другого социального класса. А у тебя есть невеста, Мо Жань. Которой ты нравишься и которая может обеспечить тебе счастливое будущее. — Мо Жань на миг теряется от его жестоких слов. — Отношения с таким как я — последнее, что тебе нужно. Если этого не осознаешь ты, значит, должен понимать я. Слова ранят, больше всего ранят тем, что являются правдой. Мо Жань не хочет слушать здравый смысл, злится. — Такими мыслями ты руководствовался, когда обманул меня и дал ложный адрес?! — при напоминании об этом Чу Ваньнин опускает глаза. — Было бы лучше, если бы мы больше никогда не встречались. Мо Жань задыхается от возмущения и злости: — Ты просто трус! В тот вечер он уходит, хлопнув дверью в номер, а оказавшись в собственных люксовых апартаментах, в бессилии пинает начищенным ботинком стену. От гнева дрожат руки, от обиды кровоточит сердце. Неужели Чу Ваньнин ничего не понимает?! Ему нравится Мо Жань, но он продолжает отвергать его раз за разом, потому что вбил себе в голову, что тот пожалеет об их отношениях, словно если не поженится на женщине — проживет жизнь впустую! Мо Жаню не нужны женщины, он не хочет брака, только Чу Ваньнина, даже если связь с ним придется скрывать всю оставшуюся жизнь. Нежные чувства и искренняя привязанность стоят выше консервативного строя общества, Мо Жань знает, и это не его юношеский максимализм, это — настоящая свобода. Пусть злость на Чу Ваньнина не утихает, когда спустя несколько дней Мо Жань, встретив его у выхода из лифта, снова затаскивает его в номер и целует, их молчаливая связь возобновляется. Он больше не поднимает вопроса серьезных отношений, берет то, что Чу Ваньнин позволяет взять — тайные поцелуи, жаркие занятия любовью, объятия на сбитых простынях. Знает, что это ненадолго, знает, что рано или поздно Чу Ваньнин опять захочет уйти. Когда Мо Жань возвращается к учебе в Йеле, он начинает приезжать в Хартфорд на выходных. Чу Ваньнин преподает физику в одном из местных университетов, по выходным готовится к будущим лекциям, Мо Жаню нравится любоваться его сосредоточенным, серьезным выражением. Он знает, что Чу Ваньнин не хочет преподавать, что мечтает об исследованиях, о прорывных открытиях, но за процесс этих самых открытий никто не платит, приходится зарабатывать более приземленно. Номер в отеле Чу Ваньнину выделило руководство университета, не самый удобный вариант, но он категорически отказывается от предложения Мо Жаня оплатить ему более просторные апартаменты. Приходится ютится у него, в одноместном, где только просторная кровать, письменный стол и одинокое кресло. Мо Жань не жалуется. Он бы мог не выходить отсюда всю жизнь, если это будет значить, что Чу Ваньнин останется рядом. Их встречи продолжаются два месяца. В январе Чу Ваньнина перенаправляют в другое место, и он уезжает, не попрощавшись толком, снова уходит, снова оставляет Мо Жаня одного, бросает только последний взгляд, от которого колет сердце. В следующий раз они видят друг друга только спустя полгода, в совсем другом штате, у поля для гольфа, в июле 69-го.

Вермонт, июль 1969

Воспоминания об их прошлом подобны отголоску счастливого сна и в то же время самой сладкой муке. Накопленная боль запретов, недосказанности и разлуки стягивает узлами сердце, и она же подталкивает к отчаянным попыткам, заставляя раз за разом спотыкаться, но упрямо продолжать путь. Кто-то бы счел это бессмыслицей, Мо Жань — возможностью. Он пялится на конверт. «Мистеру Мо Вэйюю». В письме — адрес, экономка принесла его не более десяти минут назад. Почерк каллиграфический и аккуратный, с тщательно выведенными буквами и завитками на концах слов. Дыхание Мо Жаня сбивается. Надежда, радость, страх — в одну секунду эта невозможная смесь эмоций расцветает в сердце огненным цветком, заставляет вскочить, бросится переодеваться к себе в комнату в более приличную одежду, приглаживать на ходу взлохмаченную макушку. — Господин Мо! — восклицает экономка, когда он мчится мимо нее к входной двери. — Вы куда в такой ливень?! Дождь барабанит по стеклам автомобиля, Мо Жань спешит так, что забывает взять зонтик. Летние дожди накатывают неожиданно и длятся недолго, воздух после них — сплошная ароматная свежесть. Сейчас он не обращает внимания на лужи и промокший воротник, ведет свой Крайслер вперед по асфальтированной дороге, прочь от родового поместья, туда, где во влажной дымке горят огни Берлингтона. От радости подрагивают пальцы. Ему легко, как никогда раньше. А еще чуть-чуть страшно. Когда-то он уже держал в своих руках записку с адресом, когда-то она также прожигала ему карман брюк, только затем, чтобы обернуться глубочайшим разочарованием и незнакомой женщиной на пороге. Может, он совсем сошел с ума, раз наступает на те же грабли — но что-то подсказывает, что нет, не обманка. Адрес — настоящий, и человек, приславший письмо — самый что ни на есть реальный. Улицы Берлингтона пустуют, ни одной живой душе не придет в голову выйти наружу в такую погоду. Мо Жань и сам ощущает, как мерзнут пальцы на руле и неприятно першит горло из-за мокрой насквозь одежды. Когда он паркует автомобиль и бежит до двери подъезда, вымокает еще сильнее, кажется, на нем и вовсе не остается сухих мест, волосы мокрыми сосульками спадают на лоб, дорогая одежда липнет к телу. Перед глазами самый обычный многоквартирный дом на окраине города в довольно благополучном районе, недалеко от местного университетского кампуса. Тесные лестничные пролеты, запах дождя и старого камня. Мо Жань останавливается у нужной двери на третьем этаже, выдыхает, собирается с мыслями, заносит руку для стука. Дверь открывается почти сразу. На короткое мгновение он боится увидеть незнакомое лицо, вопрошающее «Вы к кому, юноша?», но стоит встретиться взглядом с глубокими ониксовыми омутами глаз Чу Ваньнина, как Мо Жаня отпускает, он улыбается, как идиот, светится диско-шаром, отфыркивается от капель дождя. — Почему без зонта? — выдыхает на его промокший вид Чу Ваньнин, хмурится, затаскивает в квартиру жесткой хваткой рук, смотрит неодобрительно. Мо Жань улыбается только шире, в глазах Чу Ваньнина явно читается мнение о его умственных способностях. Непроизнесенное «идиот» витает во влажном воздухе. — Хотел побыстрее тебя увидеть и забыл зонт дома. — честно отвечает он, все смотрит и смотрит, впитывает жадно черты, в отсветах туч кажущееся еще прекраснее, хотя куда впитывать, он и так как мокрая губка. Чу Ваньнин на мгновение теряется, все же бормочет: — Дурак. Приехал бы завтра, зачем в такую погоду?.. — уходит в одну из комнат только затем, чтобы тут же вернуться с полотенцем в руках. Они сидят на диване в крошечной гостиной, под ногами у Мо Жаня — лужица стекшей дождевой воды. Чу Ваньнин сидит рядом, вытирает ему лицо и волосы аккуратными, методичными касаниями полотенца, смотрит так неодобрительно и в то же время ласково, что Мо Жань под этим взглядом млеет, улыбается глупо, заворожено глядит широко раскрытыми глазами. В конце концов не выдерживает, тычется холодным носом в его острое плечо, вдыхает жадно запах. Поколебавшись, Чу Ваньнин опускает ему на макушку руку, гладит осторожно, словно не уверен, что можно. Можно. Ему все можно. Мо Жань обвивает руками талию, цепляется за сухую футболку, наверняка Чу Ваньнину не слишком приятно прижиматься к мокрому телу, но он не отстраняется, позволяет обнять себя крепче, перебирает нежно темные пряди волос. — Я дам тебе одежду. — говорит он спустя время. Мо Жань не знает, сколько они просидели вот так, цепляясь друг за друга. — Твоя совсем промокла. Ты хочешь есть? Он кивает. Смотрит, как Чу Ваньнин скрывается в спальне, единственной комнатке, помимо ванной, оглядывает гостиную. Эта квартира временная, Чу Ваньнин снимает ее, пока не определится с местом дальнейшей работы. Здесь довольно темно из-за крошечных окон, а еще очень, очень не прибрано. Создается впечатление, что Чу Ваньнин отвоевал эту квартирку у какого-то бродяги: книги по физике валяются кучами прямо на полу в ворохе бумаг, чертежей и письменных принадлежностей, под подлокотником дивана застрял носок. В единственном экземпляре. Когда Чу Ваньнин возвращается с комплектом сухой одежды и протягивает ему, озабоченно бормоча: «Возможно, она будет тебе слегка мала», Мо Жань аккуратно интересуется: — Ты еще не успел разобрать вещи после переезда? Лицо Чу Ваньнина надо видеть воочию: сначала он недоуменно хмурится, а когда до него доходит, на что намекает Мо Жань, краска стремительно заливает лицо, он рявкает: — Я прибирался как раз перед твоим приходом. — и исчезает за кухонной стойкой, показательно гремя посудой. Волны чужого смущения и стыда Мо Жань ощущает даже с другого конца комнаты. Он не сдерживает улыбки, быстро скидывает мокрую одежду, натягивает новую — одежду Чу Ваньнина — она действительно слегка мала и излишне обтягивает грудь, но он не жалуется, ведь это одежда Чу Ваньнина. И она отдаленно пахнет яблоками. Он подходит к мужчине у кухонной стойки, обнимает ласково, целует бледную шею: — Мне очень нравится твоя квартира. — тот фыркает на очевидную лесть. — В нашем поместье всегда убирают слуги, но теперь я знаю, где практиковать свой навык. — в ответ на возмущенный взгляд Мо Жань только смеется и целует родинку за ухом. — Что ты готовишь? — Просто одно блюдо китайской кухни. — Что это за кругляшки? — Пельмени. — Пельмени? — Мясо в тесте. Варится с травами, а подается с соусом. Живот Мо Жаня призывно урчит, Чу Ваньнин хмыкает, улыбается едва заметно, Мо Жань от красоты этого зрелища хочет умереть. На краю стола он видит ракушку, самую обычную, только со сколотым боком. На первый взгляд можно подумать, что она всеми забыта, очередная бесполезная безделушка, но Мо Жаню кажется, что ее положили туда специально, неспроста в отдалении от остальных вещей, словно бросают украдкой частые взгляды. Внутри становится тепло. Он вдруг понимает, почему Чу Ваньнин позвал его: наконец-то поверил. Поверил в серьезность его чувств, или, может, отчаянно надеется на их окончательное подтверждение. Мо Жань вспоминает прошлое лето, воды залива в Калифорнии, торопливые поцелуи на восточной палубе, запах сигар и морской соли. Он скользит теплыми ладонями под рубашку Чу Ваньнина, оглаживает талию и ребра, тот шипит, как рассерженный кот: — Мо Жань! Не отвлекай меня от готовки. Мо Жань отстраняется, коротко целует в ухо, шепчет: — Тебе ли не знать, как я проголодался за эти пять месяцев. Чу Ваньнин закатывает глаза, старается держать лицо, но бледная шея мгновенно покрывается красными пятнами смущения. Мо Жань улыбается, берет ракушку, крутит ее в руках. Когда он наконец подцепляет палочками упругий кругляшок теста и кладет в рот, на языке разливается ароматный бульон и приправы сочного мяса, и это самое вкусное, что Мо Жань пробовал за свою жизнь. Чу Ваньнин наблюдает за его комично расширившимися глазами, смущенно опускает взгляд в свою тарелку, по лицу заметно, как он доволен полученной реакцией. — Где ты научился это готовить? — восхищенно спрашивает Мо Жань. — Я и не знал, что у тебя талант к готовке! — Это единственное блюдо, которое я умею делать. — еще более смущенно признается Чу Ваньнин. — Я готов питаться одними твоими пельменями до конца своей жизни. — уверенно заявляет тот. — Да и вообще, моих кулинарных навыков достаточно на нас двоих. С тебя — пельмени, с меня — домашняя выпечка. И что-нибудь еще, чтобы разнообразить рацион, тетя Ван давала мне пару уроков. — Не говори, пока жуешь. Ешь молча. Мо Жань согласно мычит, сметает всю тарелку за пять минут, и болтает за них двоих, пока Чу Ваньнин неторопливо доедает свою порцию. Рассказывает об учебе, об университетской жизни, говорит, что физика у них идет два года обязательным курсом, и преподаватель там — жутковатого вида старик, Ваньнин, я бы лучше учился у тебя, что ты так смотришь? Тот только фыркает, спрашивает, прошли ли они уже интегралы и теорию множеств, Мо Жань с энтузиазмом пересказывает программу, снова восхищается знаниями Чу Ваньнина, как тот внимательно слушает, задает логичные вопросы, показывающие его осведомленность. Он в конец потерян. И еще до безумия влюблен. В один момент, вдруг прервавшись на лекции о параболах, так и выдает: — Я тебя люблю, Ваньнин. — тот замирает, вскидывает голову, бледнеет. Мо Жань приближает к нему свое лицо, говорит негромко, но различимо, повторяет. — Люблю тебя. И хочу тебя. Во всех смыслах. Хочу быть с тобой, хочу целовать тебя, хочу есть твои пельмешки и заниматься с тобой любовью. В общем-то, ты и сам знаешь все мои желания. — Чу Ваньнин молчит, смотрит только широко открытыми глазами, а Мо Жаня уже не остановить. — Знаю, я глупый, слишком ребячливый и наверняка очень надоедливый, со мной не так, как с девушкой. Не удивлюсь, если ты сбегал от меня потому, что я слишком много болтаю. — он усмехается, хотя на самом деле волнуется так, что готов грохнуться в обморок. — Ты говоришь, мои чувства пройдут, но мы знакомы год, и с каждым днем я люблю только сильнее. Как это объяснить? Никто не интересен, кроме тебя, никто не нужен, кроме тебя. Я разорвал помолвку с Цютун. — на этих словах глаза Чу Ваньнина расширяются, зрачки почти затапливают радужку. — Сказал об этом тете с дядей, объяснил им, что уже влюблен. — Мо Жань улыбается, заправляет Чу Ваньнину за ухо выбившуюся прядку. — И они согласны, они совсем не злятся. Я открыт в своих чувствах и желаниях, мне больше нечего скрывать. — в этот момент он вдруг замолкает, волнение достигает апогея, он боится до дрожи в пальцах, до бледнеющих щек. — А что на счет тебя? Ваньнин, что на счет твоих чувств и желаний? Он наконец набирается смелости, смотрит в глаза человека напротив, в них — темные бездонные омуты и влага в уголках, может, слезы — иллюзия дождливого воздуха. Длинные ресницы Чу Ваньнина дрожат, щеки красные от волнения. Когда Чу Ваньнин наконец отвечает, его голос тихий и хриплый, как если бы он изо всех сил сдерживает переполняющие его эмоции: — Слишком много болтаешь. Чу Ваньнин целует его коротко и мягко, едва касается сухими губами, тут же отстраняется, взволнованный, красный от кончика носа до мочек ушей. У Мо Жаня звенит в ушах и плывет перед глазами. Это ведь «да», самое что ни на есть «да». Обезумев от счастья, он хочет притянуть его обратно, но Чу Ваньнин не позволяет, собирается с мыслями, слова даются ему с трудом. — Я не хотел уходить. — наконец говорит он, избегая прямого взгляда. — Не ожидал, что ты будешь настойчив. Я ни с кем еще не… Это все впервой, я не знаю, как вести себя… в таких ситуациях. Мо Жань ласково водит носом по его щеке: — Мы можем учиться вместе. Ваньнин самый лучший. Чу Ваньнин выдыхает как-то рвано, утыкается лбом ему в шею, тело в льняной рубашке дрожит под нежными касаниями. Мо Жань обнимает его крепко, покрывает поцелуями макушку и щеки, в какой-то момент перетаскивает его к себе на колени так, чтобы прижать еще ближе. Чу Ваньнин пахнет яблоками, Мо Жань, на самом деле, слегка зависим от этого запаха. И от этого человека тоже. За крошечным окном — эхо летнего дождя, но здесь, в маленькой квартире на окраине Берлингтона, сухо и тепло, шум улицы не достигает ушей, здесь — только их сбитое дыхание. Мо Жаня ведет от всего — и от веса тела на своих коленях, и от душистого аромата, и от того, что наконец-то можно, можно по-настоящему, целиком и навсегда. Чу Ваньнин ощущает себя также: двигает бедрами, жмется теснее, опрокидывает голову, позволяя целовать выгнутую шею, дышит быстро и шумно. Мо Жань проскальзывает широкими ладонями под рубашку, оглаживает кожу, ласкает большим и указательным пальцами горошину соска, заставляет Чу Ваньнин задрожать, втянуть носом воздух. В какой-то момент Мо Жань переносит его на диван, стягивает чужие брюки, опускается рядом. На белье влажным пятном проявляется возбуждение, Чу Ваньнин стыдливо прикрывает лицо руками, а Мо Жань совсем теряет голову, в горле сухо, перед глазами туман. — Так быстро возбудился. — шепчет он восхищенно, жадно приникая поцелуем к оголенной острой коленке. — Так соскучился? Сколько мы не виделись с того последнего дня в Хартфорде, золотце? Пять месяцев? Он не ожидает ответа, целует снова, но тут Чу Ваньнин сдавлено выдыхает: — Пять месяцев и девять дней. И Мо Жаня уносит окончательно. Он забирается сверху, покрывает поцелуями шею, задирает рубашку и ласкает живот, обводит языком пупок и дорожку волос, заставляя Чу Ваньнина выгибаться, приглушенно стонать на каждое действие, льнуть ближе. Впервые это ощущается вот так, полная, необъятная свобода, без стыда, без обид и сожалений, с осознанием того, что это взаимно, что это надолго. Чу Ваньнин непроизвольно раздвигает ноги, прижимается теснее, словно просит ласки, что только один Мо Жань способен дать. Он и дает: подцепляет белье и стягивает вниз, обнажает член. Он горячий и влажный, дергается, стоит взять в рот, Чу Ваньнин мелко дрожит, сдерживает порыв толкнуться глубже. Мо Жань осуществляет молчаливую просьбу, вбирает сильнее, ласкает так старательно, как умеет, водит вверх-вниз, с каждым движением выбивает тихий стон, заставляя Чу Ваньнина сжимать пальцами мягкую обивку дивана. Пусть идут к черту Мао и Никсон, пока Мо Жань может видеть Чу Ваньнина таким, гомосексуальность — это не болезнь. Одной рукой он расстегивает ширинку джинс, касается себя грубо, быстро, так, как хочется сейчас, неистово и сумасшедше. Ловит секундный взгляд Чу Ваньнина, шалый и абсолютно мутный, ускоряется, двигает губами быстрее, чувствует, как плоть во рту дергается, как изливается густыми каплями. Мо Жань глотает все до единой, сжимает горло в последний раз. От того, как Чу Ваньнин ахает, как до синяков цепляется ему за плечи, доходит до разрядки сам. Рука покрывается горячей жидкостью. Чу Ваньнин дышит загнанно, смотрит потерянным взглядом. Мо Жань целует искусанные губы, притягивает его ближе, почти заваливает на себя. Чу Ваньнин в его руках одновременно крепкий и хрупкий, жмется к груди, прячет лицо в изгибе шеи. Они лежат, обмениваются ленивыми поцелуями. Мо Жань не помнит, было ли у них когда-нибудь вот так, спокойно, легко и умиротворенно. — Я тоже. — вдруг шепчет Чу Ваньнин ему куда-то в шею. Мо Жань, разморенный, приподнимает голову, оглядывает ласково: — М? Что «тоже»? — Все — тоже. Сердце Чу Ваньнина колотится, как испуганная птица, Мо Жань может чувствовать это голой грудью. Губы сами расплываются в широкой улыбке, он думает, что счастлив. — И что, даже не сбежишь? — он дразнится, улыбается лукаво, касается губами влажного от пота виска. Чу Ваньнин приподнимает голову, смотрит на ямочки на его щеках покрасневшими глазами, фыркает едва слышно, прежде чем пробормотать: — Не сбегу. Все равно найдешь. И Мо Жань целует его, целует, целует, целует, и это как карамель, как воды Калифорнийского залива, как ракушка со сколотым уголком и как самое жаркое лето.