Никто не умер

      Первым прибежал Бродяга. Он пронесся мимо дневного караула, как молния, и бросился к госпиталю, обустроенному в просторной палатке с белым тентом. Он успел ещё несколько раз пробежать между госпиталем и складом, прежде чем раздался крик: — Разойдитесь!       Бард нёс Антея на руках. За ними из леса вела дорожка, натекшая из ноги… Нет, того, что осталось от ноги Антея. На бедро был намотан жгут, но из нижней части, висевшей на лоскутах кожи и мышц, всё ещё медленно подтекала кровь. Поверх рваной штанины торчал белый обломок кости. Бродяга отошёл в сторону, пропуская отца под навес госпиталя, и снова убежал.       Бард, стиснув зубы, положил Антея на железную кушетку, разорвал окончательно на нём штаны и покрытую земляными пятнами рубашку, скинул верхнюю одежду прямо на землю у входа. Тугая почти до онемения повязка на левой руке уже начала пропитываться кровью. Бард пошевелил пальцами, убеждаясь в своей способности провести операцию, и повязал на себе светло-голубой халат из пакетов, натасканных Бродягой. Плохо, не гигиенично, в нормальной больнице никто не подпустил бы к пациенту раненого хирурга… Но больше некому. — Холодно, — пробормотал Антей.       Бард один за другим развернул несколько свёртков на столике у кушетки: шприцы, иглы, нити, скальпели, даже несколько пил. — Сейчас.       Он полил бедро Антея рыжеватым дезинфектантом, им же обработал руки, с тошнотворным резиновым щелчком надел перчатки, взял скальпель и наклонился над остатками ноги.       Он ввел обезболивающее ещё в лесу, чтобы не дать раненому умереть от болевого шока. Антей тихо, поверхностно дышал и цеплялся за края кушетки, с которой струйкой стекала на пол кровь. Разрезать. Сшить. Разрезать. Перевязать. Бард с трудом находил в этом кровавом месиве нужные края мышц, одной рукой то и дело промокая кровь марлевым тампоном. Пересекнув в последний раз кожу, Бард оттолкнул теперь ничем не соединенную с телом часть ноги в сторону. Конечность с мёртвым стуком упала на пол.       Бард выдохнул. Нужно было позвать кого-то, он ведь даже пот со лба не может вытереть. Нельзя трогать ничего, кроме операционного поля и инструментов, даже если собственные руки по локоть в крови, даже если рана под резиновой перчаткой, кажется, опять разошлась. Он позволил себе поднять голову и посмотреть на лицо Антея — землисто-серое, но живое. — Сейчас, парень, сейчас, — снова пробормотал он. Помещение наполнил скрежет спиливаемой кости и протяжный крик.       Бард осмотрел получившуюся культю, проверил дренажи — две тонкие полоски резины в ране. Антибиотик… Антибиотик придется колоть в любом случае. Остальные повреждения выглядели не так страшно — Бард промыл и тремя короткими стежками соединил рану вдоль ребра, перевязал ссадину на плече, склеил хирургическим пластырем рассеченную кожу на челюсти. Поймал осознанный взгляд тёмных Антеевых глаз. — Всё? — он услышал сиплый, едва различимый шепот. — Всё.       Бард вынырнул из-под навеса и едва не оглох от окружившей его жизни. Светило неяркое солнце, кто-то читал вслух, кто-то чинил одежду, в стороне Бродяга шептался со своими волчатами. В уголке глаза мелькнуло неясное движение. — Привет, Парис.       Сначала Бард увидел глаза, потом тонкие пальцы, потом ботинки, и только потом подросток вылез из кустов полностью.       Париса нашли так же, как Бродягу — на разведке, когда ему не было ещё и пяти. Никто не знал, откуда он взялся — людей рядом с ним не было, никаких записок и посланий с ним не оставляли. Нашедшим был Антей. — К нему нельзя, — сразу предупредил вопрос Бард, — Пусть отдыхает.       Парис молча и бесшумно исчез в глубине лагеря, мгновенно затерявшись среди других изгоев.       Вечером, когда Бард заново перевязал жутковато-рваную рану на руке, а у костра собрались изгои обменяться информацией за день, поесть и послушать истории, Бард отошёл в сторону и встал на пенёк. Тишина обхватила поляну почти мгновенно.       Бард прокашлялся. — Сегодня Антей столкнулся с хищным растением в секторе к северо-западу от лагеря…       Он описал ситуацию, нарисовал в блокноте лозы с шарами-приманками и предупредил, что у сектора будет выставлена охрана, а все, кто будет пойман на попытке пробраться к растению, отправятся на месяц заниматься чисткой овощей вне очереди.       К вечеру у Антея началась лихорадка. Бард обколол его лекарствами и положил компресс на лоб. — Мне холодно, — выдавил Антей сквозь стучащие зубы. Бард поправил укрывающую его простынку и коснулся лба запястьем. От обескровленного, белого как постель, на которой он лежал, лица раненого шел жар словно от костра. — Скоро пройдет, — пообещал Бард.       На следующий день жар поутих. Антей разговаривал, просил пить, то и дело порывался встать с постели в палатке, куда его перенесли из госпиталя. Рана выглядела по-прежнему страшно — несмотря на старания Барда, всё оставшееся бедро отекло и покраснело, по дренажам стекала желтоватая с красным жидкость. Сам Бард ещё ночью, стиснув зубы и потратив на себя ампулу лидокаина, кое-как зашил свою левую руку. Вечером, когда он пришел убирать дренажи и перевязывать рану, Антей спросил: — Что это вообще было? — Росянка, — ответил Бард, — Раньше, до Падения Неба, они были маленькие и питались насекомыми. Теперь мы для неё как насекомые, а раз летать мы не умеем, она сама отрастила лозы-ловушки.       Он вздохнул и покосился на Антея. — Страшно тебе было? — Нет, — ответил тот, блуждая взглядом по потолку, — Я как-то не успел. Испугаться, то есть, не успел. Она меня хватает, поднимает, я отстреливаюсь, потом секунда — и я лежу на земле. — А вот мне — страшно.       Вечером снова поднялась температура. Антей больше не жаловался на холод — наоборот, скидывал с себя простынку и вяло вытирал ей градом катящийся по вискам и шее пот. А на следующий день начал бредить.       Тяжёлое рваное дыхание было слышно ещё от входа в палатку. Антей дрожал прикрытыми ресницами, то и дело сбивался на болезненные стоны и сухие всхлипы. — Мама… Мама! Бард молча подошёл к нему, тронул лоб рукой и вышел за термометром — электронным, на батарейках, которые Бард сам собирал с пола в магазине одного из мёртвых городов.       Тридцать девять и пять.       Дни потянулись однообразно. Бард все больше времени проводил в палатке Антея, упорно вливая ему в кровь жаропонижающее и антибиотики, вытирал лицо влажной тканью, держал за руку и слушал его бормотание. — Это грузовик, — прохрипел Антей, едва шевеля синими губами, — Просто грузовик.       Бард кивнул, как будто соглашаясь. Грузовик… Грохот машин, пугающий только прибывших в Полис разведчиков. Смешливый мальчишка с растрепанными черными волосами.       Антей затих. Бард посидел ещё минуту, слушая его дыхание, вышел и едва не столкнулся с Музой. — Пап, можно я поиграю ему на гитаре? — А?.. — Бард не сразу понял, что она несёт инструмент в руках, что это его дочь, что она хочет помочь раненому, — Да, милая, поиграй. Муза с сомнением посмотрела в темнеющий проём. — А если он спит? — Ничего, если спит, то не проснется… То есть… Не важно, — Бард тряхнул головой, пытаясь не дать мысли разрастись, — Иди, поиграй ему.       Запас лекарств уменьшался на глазах. Антей не приходил в себя — только таял, как горящая свеча. Его кожа по-прежнему была белой и сухой, как бумага, и когда он переставал бредить, Барду приходилось наклоняться к его лицу, убеждаясь, что Антей ещё дышит. Разорванная бедренная артерия, литра два потерянной крови… Бард устало провел рукой по лицу. Даже если он нашел бы реагенты, определил группу крови и нашел бы донора, в условиях лагеря невозможно провести переливание безопасно. Слишком высокие риски. — Ма… Ма… — снова прохрипел Антей, на этот раз испуганно, болезненно-громко, — Ма…       Бард сел рядом, сжал в своих руках его ладонь, и тут Антей вдруг открыл запавшие глаза. — Бард, ты? — Я, — ответил он негромко. — Бард, почему так темно? Где купол? Купола нет, я его не вижу.       Бард встал, выглянул из палатки, увидел на горизонте мерцающее голубое свечение. — Купол на месте, — сказал он, снова беря Антея за руку. — А почему темно? — Сейчас ночь. — Да?       Бард чуть подался вперёд, не отрывая взгляд от испуганных черных глаз, и погладил Антея по шершавой щеке. — Да, мой мальчик, просто ночь.       Антей тяжело сглотнул, снова закрывая глаза. Бард уронил голову в ладони. — Зачем ты туда полез, зачем, — прошептал он, тихо, отчаянно, — Дурной ребёнок… Хороший мой…       Не сберёг его. Не удержал, когда Антей кинулся вперёд него в незнакомую часть леса. Последнего, оставшегося из отряда Малыша. Бард слишком хорошо помнил пустые, безжизненные глаза Антея, и как он держал его после похорон, захлёбывающегося в слезах. — Зачем, Антей…       Хотелось курить. Бард вышел из палатки и на полпути вспомнил, что у него осталась последняя пачка. Лучше сохранить — неизвестно, сможет ли достать ещё.       Антей не приходил в себя вторую неделю. Бард подсчитывал оставшиеся лекарства, менял повязки, следил за лагерем и играл по вечерам на гитаре у костра, наблюдая, как Бродяга плетёт Музе косы. Он был почти уверен, что Парис периодически сидит с Антеем — мальчик неплохо продвинулся в скрытности и тренировал её регулярно. Предположение подтвердилось, когда Парис вдруг возник прямо перед Бардом и протянул ему термометр.       Сорок и три.       Антей смотрел перед собой пустым бесцветным взглядом. Бард влил ему в вену очередную порцию лекарств, снова обтер влажным платком пылающее тело и сел рядом. Недостаточно. Антею нужна нормальная больница, современные антибиотики… Бард покачал головой. Он должен послать кого-то к Куполу. Антей вдруг захрипел снова. — Ма… Малыш…       Бард обернулся и увидел неожиданно раскрытые, ясные глаза. Он вздрогнул. Не может же Антей на самом деле видеть мертвецов… — Я сказал, я нашел его, — бормотал он, — Бард, Бард, скажи Малышу… Меня не будет… Заболел.       Бард сглотнул. Антей сказал что-то ещё и вдруг замолчал, опустил ресницы. Бард мучительно долго смотрел на его лицо, по-прежнему белое, с потрескавшимися синими губами, прежде чем согнуться и уткнуться в собственные колени. В наступившей тишине стало хорошо слышно неровное дыхание раненого — вдруг участившееся, но после снова замедлившееся, ставшее глубоким, почти нормальным, и участившееся снова. Бард замер, подсчитывая смены ритма.       Через несколько минут он, прикрыв за собой дверь сарая, ушел с лопатой в сторону кладбища.       К счастью, за эти две недели никто не подходил к росянке — Бард подозревал, что тут постарался Бродяга, сам следящий за своими волчатами. Муза, чувствующая его настроение, всё чаще подходила сама, ластилась, демонстрировала свои успехи в обращении с гитарой. Никуда не исчезли прочие обязанности — он ходил собирать травы, учил молодежь варить чаи от простуды, следил, чтобы мелкие конфликты не разгорались в крупные ссоры. И так и не послал никого в Полис.       К концу второй недели он махнул рукой на дефицитность и закурил. Подальше от людей, чтобы не дышали дымом, не нахватались дурных привычек. От запаса антибиотиков осталась половина.       Он сел на кровать Антея и отвернулся к выходу. Зажег сигарету, чувствуя, как мутнеет перед глазами кусочек леса и небо над ним, взял Антея за руку.       Для этого, Малыш, ты пожалел его, для этого спас? Чтобы мальчик сгорел в лихорадке, искалеченный, лёжа в палатке, а мне уже нечем было ему помочь?       В воздухе висела тишина. Бард выдохнул струйку дыма, стряхнул пепел пальцем и вдруг услышал, как Антей позвал его по имени. — Бард?       Антей смотрел на него осознанным, живым взглядом, слегка растерянным. — Ты чего такой кислый? — голос звучал тихо, но спокойно и уверенно, как у здорового человека, и Бард вдруг понял, что рука его не холодная — она всего лишь перестала гореть, — Никто же не умер. — Да, — медленно ответил Бард, — Никто не умер.       Он засыпал могилу тем же вечером.