полюби по любви

      говорят, что любовь есть дар, и с этим никто не спорит. любовь ближнего, любовь партнёра, любовь эона — это всё милость. её нужно принимать с благодарностью.       разве может любовь делать больно?       гаичка бежит. бежит, запинаясь о собственные ноги, сбивчиво дыша через рот, так что сердце в груди болезненно сжимается, словно рёбра в тиски превратились, а в горле сухо как на утро после «услады», смешанной с водкой. в голове пусто, потому что она делает это уже не в первый раз и на автомате. просто никогда раньше не заходила так далеко. в этот раз ей наконец удалось обдурить идиотов из клана гончих и забежать за ограждение на границе грёз, которое никому, кроме строителей и авторитетных лиц, пересекать не разрешалось. правда, её почти сразу заметили патрулирующие здесь же «кошмарики» и бросились за ней вдогонку, но гаичка уже давно научилась уходить от преследования. она их теперь даже не боится, потому что знает, что они знают, что им её трогать запрещено. в их задачу, как и в задачу гончих, входит поимка беглянки без вреда для её здоровья.       и несмотря на это предупреждение, гаичка всё равно без травм никогда не обходится — сама себе шишки набивает, хоть и не специально, конечно.       девушка чуть ли не падает на землю, чувствуя дрожь в лодыжках и пламя в лёгких, проползает под низким воздуховодом и, кое-как выпрямившись, так что несчастные колени издают страшный громкий хруст, оказывается на другой стороне крайнего многоэтажного дома. да, он тут последний на границе, а дальше — пустота. а может, и свобода тоже там.       гаичка слышит совсем рядом шум и гам, издаваемый аниматрониками, но больше не оглядывается. она наконец позволяет себе сделать жадный вдох и сразу же заходится в кашле, да в таком сильном, что кажется, будто она вот-вот внутренностями плеваться начнётся. впрочем, ей-то какая разница? может, так даже лучше будет.       она, плетясь, подходит к пожарной лестнице и цепляется за неё, потом забирается наверх, раз чуть не сорвавшись, потому что вспотевшая ладонь соскользнула с перил. здесь, на самой высокой точке, воздух кажется по-настоящему разрежённым, обжигающе холодным, чистым, свежим, от которого голова может пойти кругом. и хотя гаичка пришла сюда целенаправленно, почему-то встать и спокойно подойти к краю маленькой крыши-клочка размером три на три у неё не получается. слабые ножки трясутся, так что она чуть ли не ползком подбирается к своему финишу. схватившись за высокую тонкую антенну, девушка всё-таки поднимается на ноги и осторожно выглядывает. там, внизу, её ждёт бесконечное множество мостиков, передвижных платформ, кружащихся дорог, козырьков других домов, а ещё трубы, канаты и, наконец, шоссе, по которому туда-сюда мчатся аэромобили.       упадёт отсюда — костей не соберёт.       гаичке в спину дует усилившийся ветер, будто подначивая сделать шаг вперёд. она уже столько раз делала это, но каждая новая попытка вырваться из замкнутого круга чужих и её собственных пороков постоянно заканчивалась провалом. а вдруг в этот раз всё-таки получится? вдруг после этого она всё-таки станет свободной? ей и хочется, и колется, потому что неизвестность пугает сильнее смерти.       — да простит меня эна, — шепчет обескровленными губами гаичка, обратив взор на простирающуюся над ней белую ночь пенаконии, по привычке молясь: вот бы это красивое искусственное небо когда-нибудь упало на голову дурного сандея.       обращение к давно ушедшему эону облегчает груз на душе девушки. вымученная улыбка расцветает на её бледном лице в полумраке, и она закрывает глаза, вытянув руки в стороны как крылья, что та птица, которую ей сандей на картинках показывал, в шутку сравнивая её саму с птичкой в клетке, грёбанный юморист. гаичка делает глубокий вдох, не щадя раздражённое горло, и шагает.       пенакония с распростёртыми объятиями готовится принять тщедушное тело. в последнее мгновение своей осознанности гаичка думает о том, как красочно её мозги размажутся по асфальту, смешавшись с венозной и артериальной кровью, создавая чудесную палитру. а кости её в открытых переломах станут кистями для местных художников. недотёпы в масках такое тошнотворное представление, наверное, оценили бы.       может, и шипе наконец примет несчастную жалкую жертву своего главного последователя.

***

      когда в бесконечной тьме и беззвучном пространстве вдруг появляются посторонние звуки, хоть и тихие, а всё равно оглушающие, гаичка начинает приходить в себя и понимает — не получилось. никак шипе не хочет её принимать, никак пенакония не хочет отпускать. то ли она уже настолько грязная и грешная, что её, кроме монстров фрагментума никто не хочет, то ли сандей взятку кому-то дал, чтобы удержать её в этой жизни.       — в данный момент жизни ничего не угрожает. самоубийство в мире грёз не смогло нанести физический вред. однако, учитывая, что это происходит не в первый раз, я рекомендую начать принимать прописанный мною ранее анксиолитик, увеличив ежедневную дозировку в полтора раза. так же рекомендую воздержаться от погружения в ближайшие двое суток. организм ослаблен, и…       гаичка узнаёт знакомый женский голос с металлическими нотками. а ещё чувствует, как сильно намокла её одежда от долгого лежания в чаше — ткань к покрывшейся мурашками коже липнет, утяжеляя, так неприятно. она снова оказалась в отеле «грёзы», а не на том свете. в этом номере, ставшим её темницей, холодно. а ещё ей стыдно и обидно, потому что попытка побега не удалась. она не спаслась.       — что-то ещё? — раздаётся как обычно спокойный, с лёгким налётом тревоги, голос сандея, и девушка кое-как удерживает себя от того, чтобы брезгливо не скривиться. она лежит, не шевелясь, потому что не желает видеть никого из присутствующих. только толку-то от её притворства? сандей наверняка почувствовал её немое участие в их диалоге сразу, стоило ей прийти в себя.       — оценка психического состояния пациентки негативная. полагаю, лучше её перенести из устройства погружения на обычную кровать и дать ей отдохнуть. покой желателен. не стоит её подвергать стрессу и психическим и физическим нагрузкам.       — хорошо, — реагирует собеседник. — спасибо, джованна, ты можешь идти.       «не уходите!» — хотела бы воскликнуть гаичка, чтобы остановить медсестру, лишь бы не оставаться один на один с чудовищем из своих грёз наяву. но она знает, что это бесполезно. против слова сандея здесь никто не пойдёт, а он, искусный лжец, спишет её нервозность и испуг на последствия травм, полученных в мире грёз. медсёстры в отеле и так считают её за больную на всю голову беженку с другой планеты, которую семья по доброте душевной приняла у себя и взяла на попечение.       ну разве господин сандей не великодушен? разве его доброта не бесконечна? разве его забота — не подарок?       любовь этого урода сравнивают с благословением самого эона гармонии, а что бы он ни делал, принимают за волю шипе. если господин сандей журит тебя, значит, ты провинился перед эоном. если хвалит, ты хорошо потрудился и порадовал божество. а если господин сандей проявляет милость и по-отечески целует тебя в лобик, считай, ты получил поцелуй самого бога!       по такой же логике секс с сандеем — то же, что секс с эоном гармонии. когда такое сравнение посещает гаичку, её всегда тянет блевать, как и от самой близости с сандеем. мерзость какая.       дверь номера почти бесшумно закрывается за ушедшей джованной, а девушка продолжает неподвижно лежать в чаше, полной тёплой воды. вот бы научиться ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не чувствовать… забавно даже, что она до сих пор умом не тронулась со своими бесконечными попытками свести счёты с жизнью и с нескончаемыми пытками возжелавшего её пленителя. спасибо госпоже джованне — её лечение несомненно помогает.       — тебе ещё не надоело? — наконец снова раздаётся мужской голос, ставший холодным, не злым, но явно разочарованным. гаичка не реагирует, но слышит, как тяжёлые шаги раздаются рядом, приближаясь к устройству погружения. — ты ведь ни одну крышу в мире грёз без внимания не оставила. а что дальше? пойдёшь бросаться под машины? повесишься на статуе часика?       тёплое сладковатое дыхание касается лица девушки, и она открывает глаза, с гневом уставившись на склонившегося над ней человека.       — давно утопилась бы в чаше, не следи ты за мной, — её колкие слова пропитаны ядом.       сандей поджимает губы и хмурится, хотя это ни капли не искажает его божественно прекрасного лика. он качает головой, показывая своё огорчение, а затем тянет к ней руки. гаичка вжимается в изголовье чаши и пытается отодвинуться, но ослабевшие конечности беспомощно скользят по мокрой поверхности. парень подтягивает её к себе и поднимает, не взирая на промокшую одежду. девушка вся скукоживается в его полуобъятиях, кривится и теребит пальцы с таким видом, будто вот-вот начнёт выворачивать их себе. сандей не беспокоится, потому что знает — физическую боль она просто не переносит. она бы и руки на себя в мире грёз накладывать не стала, если бы не знала, что там можно ничего не чувствовать.       он переносит её на застеленную кровать, стоящую в номере вместо софы, и укладывает вместе с ногами. гаичка замерзает, не может перестать трястись, но когда сандей аккуратно хватается за беленький сырой носочек на её ноге и начинает стягивать, она вздрагивает резко и пытается отдёрнуть ногу. мужские пальцы в грубой перчатке смыкаются на тонкой лодыжке, грозясь оставить на ней браслет из синяков. золотистые глаза смотрят на неё в упор с осуждением.       — снова противишься мне?       девушка приоткрывает искусанные губы, покрытые уродливой корочкой на границе засохшей крови и надорванной кожицы, и цедит, изо всех сил пытаясь сохранить спокойный, но твёрдый тон:       — тебе же сказали не трогать меня.       сандей одаривает её привычной мягкой улыбкой и разжимает пальцы. он аккуратно стягивает с её ноги носочек и, бросив его на пол, начинает массировать узенькую стопу, не сводя с неё тщетно гипнотизирующего взгляда. наверное, невозможность манипулировать сознанием девушки стала одной из причин, по которой глава семьи так заинтересовался ею. впрочем, он всё ещё не оставляет попыток воздействовать на неё приторными речами.       — на что это похоже, радость моя? разве я домогаюсь тебя, обижаю? отнюдь, просто проявляю заботу, которую ты совсем не ценишь, — он стягивает со второй ступни носочек и аккуратно сгибает её ноги в коленях, чтобы было удобнее снять шорты. — вот сейчас переоденем тебя в сухое, и сможешь отдохнуть как следует.       но гаичка упирается ступнёй ему в грудь и не даёт приблизиться, сжимая в кулаках края длинной футболки по бокам. зыркает на собеседника исподлобья, выдавливая свежую кровь из истерзанных губ. сердце в груди бьётся тяжело из-за тревоги, потому что знает — врёт он всё. что бы джованна ни сказала, он всё равно будет поступать как хочет, если что в голову взбредёт. хотя лишнего никогда себе не позволяет.       ну, ничего лишнего, кроме надругательств, манипуляций и удержания на пенаконии против воли.       — я могу переодеться сама, — упрямо заявляет девушка и глухо рычит, когда сандей с силой раздвигает ей ноги и льнёт ближе, ловко расправляясь с замком на шортах. — отвянь!       — глупое, несмышлёное дитя, — сандей улыбается снисходительно, а его синие зрачки озаряются игривым блеском, стоит гаичке схватиться за края собственного белья, лишь бы он не оставил её без трусов в буквальном смысле, — только посмотри на своё состояние. разве способна ты позаботиться о себе так, как могу позаботиться я? ты же даже не любишь себя, только и делаешь, что причиняешь боль, причём вполне осознанно.       она прижимает колени к груди вплотную и сама вжимается в изголовье кровати. прятаться негде, бежать некуда, делать нечего. бороться? но она ведь пыталась, да только всё без толку. сандей лишь на вид приятный, добродушный и миролюбивый человек. он у людей не вызывает ужаса — сплошное уважение и глубокое почитание, как будто он сам есть эон гармонии, что уже выглядит как кощунство.       ещё древние учили «не сотвори себе кумира», а треклятая семья сама себя возвела в ранг богоизбранных, чтобы народ им в попу дул.       — если тебе так больно видеть, как я врежу себе, отпусти меня, — гаичка снова цедит, поджав губы, чувствуя, как слюна начинает обильно выделяться из-за сладко-солёного привкуса крови на языке. у неё в реальном мире во рту уже сутки не было ни крошки, но она к голоду и жажде стала так привычна, что это даже пугает. она же ничем не лучше ходячего трупа. — всё это происходит только из-за тебя.       сандей мягко вздыхает и придвигается ближе, почти осторожно хватая за руку. он держит тонкое костлявое запястье на ладони и ласково поглаживает кончиками пальцев в сомнительной попытке успокоить, подчинить или утешить.       — дурочка, ну как ты не поймёшь? ты ведь никому во всей вселенной, кроме меня, не нужна. у тебя ни друзей, ни семьи, ни даже дома. выпущу я тебя из клетки, и куда ты пойдёшь?       и то правда. птицы гаички живут в дикой природе всего два-три года, не больше. а он её нашёл, выходил, жизнь даровал. а она, дурёха, ещё сомневается в чём-то.       — радость моя, я ведь правда люблю тебя. забочусь о тебе, прощаю все грехи. хочу поставить на путь истинный.       это он так недвусмысленно намекает на то, как же глупо продолжать чтить давно сгинувшего эона. иронично, не правда ли — как эон гармонии поглотил эона порядка, так сандей пытается поглотить её. словно верит, что, приняв веру всех жителей пенаконии, она и в него уверует.       — любовь — это благо, гаичка, дар эонов. ты ведь видишь, как я стараюсь ради тебя? я никогда не брошу тебя, несмотря на все наши ссоры и обиды, но твоё упрямство сердце мне ранит.       как же красиво он говорит! гаичка с удовольствием доверилась бы ему, будь хоть капельку глупее и менее горделивой. она ведь по доброй воле отказывается от стольких благ, что предлагает ей сандей, что иной раз и сама задаётся вопросом — ну почему она не может быть нормальной, как все жители пенаконии? ну почему она не может уверовать в эона гармонии и его последователей? ну почему она не может с восхищением во взгляде заглядывать в рот представителям всех кланов?       может быть, потому что то, что предлагает семья, — это и не жизнь вовсе.       — ты меня любишь не больше, чем фарфоровую куклу, которую тебе сестрица привезла в подарок с лофу сяньчжоу, — девушка одёргивает руку из его хватки и отводит взгляд в сторону, отворачиваясь. глупость, конечно, но, когда сандей не ведёт себя как аморальный урод, рядом с ним правда становится спокойно. даже гаичке удаётся на какое-то время почувствовать умиротворение, привести в порядок мысли и нормализовать учащённое сердцебиение.       улыбка сандея редеет, и он одаривает её каким-то жалостным взглядом. его ладонь обхватывает щёку гаички, и он поворачивает её лицо обратно к себе. большой палец оглаживает выступающую скулу, когда парень заглядывает собеседнице в глаза.       — не будь столь жестока со своими словами, — он кладёт вторую руку ей на макушку и гладит по волосам ласково, нежно, как будто правда волнуется о ней. — только посмотри, до чего ты себя довела. ослабела, осунулась, вся в ссадинах и синяках, как непоседливый ребёнок. царапины только и успевают заживать.       как тактично он опустил, что большую часть всех этих ссадин, синяков и царапин оставил ей сам.       гаичка фыркает презрительно и дёргается, отпихивая от себя его руку. два-три слова, и вот он снова заставляет её чувствовать тихий гнев и горечь. как же ненавистно ей это слышать — как будто сандей не понимает, что сам виноват в этом всём.       — что-то тебе это не мешает трахать меня как заправскую шлюху.       её колкие и едкие слова тоже режут без ножа.       — глазами любят слепцы, — с каким-то философским видом отвечает он, не прекращая гладить, пропуская спутавшиеся пряди между пальцами. — я же вижу куда больше, я люблю в первую очередь твою душу, но желаю тебя целиком, — сандей опускает руки на её узкие плечики, тоже гладя, как бы невзначай задевая чувствительную кожу на шее, под которой бьётся её жизнь. — и я не дам тебе разрушить это тело. я вложился в него, я потратил время, чтобы собрать тебя по кусочкам…       широкая ладонь в перчатке вдруг ползёт выше, как змея, и так же внезапно сдавливает девичье горло. разумеется, не сильно, но ощутимо и предупреждающе. гаичка задирает подбородок, вцепившись в его руку и жмурясь. ей всё равно больно, неприятно и мерзко. слёзы непроизвольно начинают выступать в уголках глаз, и она не позволяет себе посмотреть в лицо ненавистному человеку, который снова нависает над ней, заставляя дышать ничем другим, кроме его зубодробительно сладкого аромата, похожего на мёд, смешанный с перечной мятой.       — это тело принадлежит не только тебе. и ты сама принадлежишь в какой-то степени мне, — он переходит на вкрадчивый шёпот. — неужели посмеешь отрицать очевидное?       он вжимается в неё по-собственнически и удерживает на месте, не позволяя сделать лишний вдох. гало над его головой озаряет комнату, погружённую в полумрак, и его ослепляющий свет падает на маленькую фигурку гаички, не оставляя ни шанса, чтобы спрятаться в тени. символ гармонии, надежды и защиты всей пенаконии, вызывает у девушки паническую атаку.       гаичка дует дрожащие губы и непроизвольно всхлипывает. сердце колотится так быстро и гулко, что отдаётся стуком в уши, смешиваясь с голосом собеседника. в животе узел скручивается от волнения и нехватки кислорода. её, может, даже вырвет на него, если он так наседать продолжит.       — да я лучше бы сдохла, чем осталась с тобой!.. — у поломанной птички ломается голос.       сандей уже и сам на неё без слёз смотреть не может. он ведь так старается донести до неё, насколько благие его намерения, он так пытается раскрыть ей глаза, чтобы она увидела его любовь, а она… неблагодарная.       — побойся шипе, гаичка, — с укором произносит парень, смягчая тон и ослабевая хватку на её шее. — разве можно так говорить?       девушка в ответ заливается горючими слезами, хлюпая носом в сопровождении жалобного урчания живота. полураздетая, такая тщедушная и сопливая, она не может вызывать ничего, кроме жалости, однако сандей смотрит на неё с любовью и вожделением. ему нравится брать её в любом состоянии, в любом виде, при любых обстоятельствах, хоть спереди, хоть сзади, хоть в мире грёз, хоть в отеле, хоть вымотанную и пассивную, хоть разъярённую и активную — не то что бы её попытки сопротивляться когда-нибудь мешали ему. гаичка — это чудо, дар шипе, родившийся из веры в эона порядка, ниспосланный ему. он понял это сразу, в их первую встречу, когда она выглядела ничуть не лучше, чем сейчас. и с тех пор его светлые чувства, кажущиеся ей тёмными почему-то, лишь окрепли. как и окрепла ненависть гаички к нему.       парень вздыхает и притягивает к себе гаичку, приобнимая, прижавшись щекой к её макушке.       — ты такая упрямая, радость моя. тратишь время на бессмысленные споры. обратилась бы к эону гармонии и давно бы обрела покой.       гаичке надоело бежать. гаичке надоело погибать. гаичке надоело слышать это отвратительно нежное и до мерзости ласковое «полюби меня, и у нас всё будет по любви» всякий раз, когда сандей пятнает её. он ей постоянно проповеди читает. никак не смирится, что сам влюбился в неверную.       — я обрету покой только на том свете, и то если ты меня туда отпустишь.       сдавленный бубнёж гаички звучит почти как юмор, и сандей улыбается, по-доброму осклабясь. длинные изящные пальцы на её плече крепко сжимаются, а вторая рука падает на голую коленку и стискивает её, как будто желая оставить новые, синяки поверх старых, ещё не сошедших. это предупреждение.       — на тот свет ты отправишься только со мной, — мягко замечает он. — но будет это ещё очень нескоро.       не расслабляйся, птичка.